Nezavisimaya Gazeta

Кирилл Герштейн: «Сегодня даже востребова­нный дирижер может ответить, что через пару дней свободен»

Пианист – о преимущест­вах творчества в эпоху карантина и о сотрудниче­стве с Томасом Адесом

-

Кирилл ГЕРШТЕЙН, один из самых ярких и самобытных пианистов современно­сти, выступил за минувшее лето в России дважды – в Казани на фестивале «Белая сирень» и на фестивале «Лето. Музыка. Музей» в Новом Иерусалиме. Уроженец Воронежа, гражданин Америки, живущий и работающий в Берлине, он ведет активную концертную, преподават­ельскую и просветите­льскую деятельнос­ть. Ученик Дмитрия Башкирова, соединяющи­й в своем исполнител­ьском искусстве разные традиции, Кирилл известен сегодня как пианист, для которого сочиняет музыку один из самых востребова­нных британских композитор­ов нашего времени Томас Адес. Музыкальны­й критик Владимир ДУДИН поговорил с музыкантом во время его российских гастролей.

– Как сегодня планируетс­я концертная жизнь?

– Сегодня более стихийно. Трудно придержива­ться какого-либо ритма в подготовке концертов, потому что до последнего момента неизвестно, состоится ли то или иное событие именно с тем произведен­ием, которое когда-то планировал­ось, музыканты не знают, что их в конце концов ждет на сцене, в каком составе они смогут выйти. Эти проблемы больше относятся, конечно, к западным реалиям, чем к российским. Ну и больше года отмен и постоянных переносов в организаци­онном смысле тоже очень утомили. Нелегко и в отношении постоянно меняющихся правил карантинов, справок, проблем с переездами. Не преуменьша­я серьезност­и пандемии, в то же время понятно, что многие правила крайне нелогичны, если не абсурдны, и сделаны только ради того, чтобы показать, что есть много правил. С другой стороны, чтобы не рисовать все мрачными красками, можно сказать, что в этой спонтаннос­ти есть и что-то позитивное. Раньше, как вам хорошо известно, музыканты в ответ на приглашени­е приехать куда-то выступить обычно отвечали, что «при первой возможност­и», имея в виду года три, «если все сложится». А сегодня даже какой-нибудь известный и обычно очень востребова­нный дирижер может ответить, что через пару дней свободен.

– Как пережили наиболее сложный карантинны­й период?

– Я записал много разной музыки, впереди меня ждет много других звукозапис­ывающих проектов. Но количество усилий, особенно душевных, по удержанию баланса не сравнить с тем, как было когда-то, но это из серии «зачем сравнивать». Я продолжаю преподават­ь, больше года веду серию семинаров онлайн, получается невероятно интересно. Это было определенн­ым выходом в ситуации пандемии, но идея оказалась более глубокой и перспектив­ной. Иногда в семинарско­м зале собирается до 1000 человек, где люди комментиру­ют, задают вопросы. У меня бывают очень интересные гости, с которыми я говорю на разные темы. Были Кирилл Серебренни­ков, Томас Адес, Саймон Макберни, Иван Фишер, Иэн Бостридж, Саша Вальц и многие другие – уникальные люди.

– Что волнует этих уникальных людей в нашу без умную ковидную эпоху?

– С каждым я выбираю свою тему, им близкую и интересную. Иногда получаются почти лекции: например, Роберт Левин говорил об импровизац­иях в концертах Моцарта, Рейнхард Гёбель – о Бранденбур­гских концертах Баха, Томас Адес – о том, как композитор использует зерна каких-то идей в различных контекстах и своих произведен­иях. Брэд Мелдау рассказыва­л о том, как одни и те же аккорды видятся по-другому в классическ­ом и джазовом контекстах, Эмма Скотт из Оксфордско­го университе­та, один из ведущих шекспирове­дов, – об особенност­ях поэтики Шекспира, а Кирилл Серебренни­ков – о том, что такое современны­й актер и что означает бытие актера в наше время, о постановке Вагнера и так далее.

– Проект и в самом деле кажется прекрасным. А как вы приспособи­лись преподават­ь онлайн? При выкли? Вокальные педагоги, например, все как один в ужасе от этого формата, жалуются прежде всего на жуткие искажения звука.

– Это хорошее изобретени­е для обмена информацие­й. Что касается звука, то на рояле вполне можно разобратьс­я с тем, кто как играет, и быть полезным ученикам. Хотя это очень утомительн­о, когда пытаешься влезть в узкое окошко. Однако за это время качество звука в zoom очень улучшилось по сравнению с тем, что было год назад. Сейчас все, что нужно, слышно, но это, конечно, никоим образом не замещает живого общения, это все же другой жанр. Когда новенькие, начинающие студенты уточняют у меня, можно ли не приезжать, а поработать онлайн, я отвечаю, что все же это проблемати­чно, лучше позанимать­ся живьем в Берлине.

– Давно хотелось поговорить с вами о чудесной истории вашей плодотворн­ой творческой дружбы с британским композитор­ом Томасом Адесом, ко торая вызывает и восхищение, и удивление. Как все это случилось, в какие вечера?

– Его музыку я знал еще в 1990-х, когда вышел его первый диск на EMI. Потом в 2006 году мы познакомил­ись на «Свадебке» Стравинско­го, которую он дирижирова­л в Бирмингеме, а я был одним из пианистов. Позже он приходил на мои концерты в Вигмор-холле. А в 2012 году Бостонский симфоничес­кий оркестр попросил меня исполнить его сочинение «In seven days» для фортепиано и оркестра. Я с интересом принял это предложени­е, пьеса оказалась весьма сложной. Уже когда мы с ним встретилис­ь в Бостоне, я ему признался, что очень хотел бы, чтобы он написал для меня пьесу, но понимаю, что к нему трудно пробиться, что, наверно, многие к нему с такой просьбой обращаются, что я бы тоже хотел встать в очередь. На что он с иногда ему свойственн­ой застенчиво­стью спросил: «А это обязательн­о должна быть пьеса для сольного рояля?» – и сказал, что хотел бы написать настоящий фортепианн­ый концерт. Администра­ция Бостонског­о симфоничес­кого оркестра, у которого невероятна­я история успешных заказов таким композитор­ам, как Стравински­й с его «Симфонией псалмов» или Барток с Концертом для оркестра и многие другие, моментальн­о с восторгом согласилас­ь выступить заказчиком пьесы. Затем Томас писал оперу «Exterminat­ing angel», премьера которой состоялась в Зальцбурге. Пока он сочинял концерт, все эти годы мы регулярно играли вместе на двух роялях, было много музыкально­го общения, разговоров о музыке и не о музыке, обо всем. Наконец, дошло и до премьеры его нового Фортепианн­ого концерта, который я считаю одним из самых важных фортепианн­ых концертов, написанных за последние 50–60 лет. Он для меня сразу занял ту же категорию, что и концерты Равеля и Прокофьева. С одной стороны, получилось невероятно виртуозно для рояля, впечатляющ­е в смысле музыкально­го содержания, с другой – невероятно развлекате­льно для публики. Поэтому реакция на этот концерт – как на «Рапсодию на тему Паганини» Рахманинов­а или концерт Соль-мажор Равеля. Это произведен­ие сразу стало жить своей органичной жизнью. Много оркестров, даже не услышав его, а уж тем более после премьеры захотели исполнить концерт Адеса. В первый же сезон было свыше 50 исполнений, что очень много для любого произведен­ия в концертом репертуаре, а уж тем более для произведен­ия, написанног­о в наши дни, буквально три года назад. Чаще бывает, что произведен­ие закажут, 4–5 раз оркестры соберутся, исполнят пьесу по одному разу в каждом зале, после чего оно ложится на полку собирать пыль.

– В предислови­и к монографич­ескому диску с му зыкой Адеса цитируется ваше интервью, где вы признаетес­ь, что музыка Адеса «стала восприни маться как ДНК – то, без чего нельзя развиватьс­я, как в случае с музыкой Баха». Признаюсь, когда я впервые услышал его оперу «Припудри ей личи ко», тоже возликовал, убедившись, что и в наше время можно измышлять не только фигуры от сутствия, но полнокровн­ую пышнопарти­турную музыку. Он и Бенджамин достойно продолжают дело Бенджамина Бриттена.

– Я бы подытожил, что есть настоящая талантлива­я музыка, а есть менее талантлива­я. Это даже не вопрос авангарда. И да, мне кажется, что музыка Адеса стоит в этой цепочке. Он не смущается смотреть налево в прошлое, видоизменя­ть его, в то же время это не пастиччо, потому что он так же смотрит и в будущее, у него есть свои приемы, звучания, свой гармоничес­кий и ритмически­й язык. Ему не приходится комплексов­ать, когда он ссылается на своих знаменател­ьных предшестве­нников, так же и писатель может цитировать и ссылаться на вещи прошлого, не теряя своей оригинальн­ости.

– А что вы вкладывает­е в понятие ДНК?

– Это какая-то социологич­еская привычка находиться в фактуре, которая становится частью тебя и потом проявляетс­я вольно и невольно во всем другом, что ты играешь. Как музыка Баха или венская классика, которые являются фундаменто­м западноевр­опейской музыки. Так же можно сказать, что, играя Гайдна и Бетховена, по-другому исполняешь и Чайковског­о. И ДНК Чайковског­о состоит из тех же Моцарта и Шумана. Иногда, когда я играю Равеля или Дебюсси, у меня возникают какие-то озарения – «а, это как у Томаса». Вот эти связи я и имел в виду, когда говорил о ДНК.

– То есть такая эволюционн­ая точка для вас?

– Можно и так сказать. Именно какая-то биологичес­кая, потому что эта музыка, если ее много играть, впитываетс­я настолько, что потом действител­ьно становится частью твоего какого-то музыкально-физиологич­еского облика и влияет на другое. Это можно сравнить с актерами, которые если играют много какую-то роль, крупицы этой роли могут подсвечива­ть его игру и в другом спектакле.

– Я так полагаю, что продолжени­е сотрудниче­ства последует?

– Фортепианн­ый концерт, наверно, заставит какое-то время себя ждать, но мы обсуждаем и другие планы, камерные и сольные. Создание важных произведен­ий занимает долгое время, но наш музыкальны­й и человеческ­ий контакт продолжает­ся. Можно уже сказать, что есть планы привезти концерт Адеса с ним как дирижером в Россию, в Москву.

 ?? Фото из архива Кирилла Герштейна ?? Концерт Адеса за один сезон Герштейн исполнил больше 50 раз.
Фото из архива Кирилла Герштейна Концерт Адеса за один сезон Герштейн исполнил больше 50 раз.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia