Nezavisimaya Gazeta

Последний певец глазами первого денди

Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф: история одной литературн­ой дружбы

- Геннадий Евграфов Стихи под одной обложкой Поэтесса и «святые» Кое-что из истории имажинизма «До свиданья, друг мой, до свиданья…» «Нигилист» Мариенгоф Попытка объяснитьс­я Выстрел в вечность

Однажды в 1920-е кто-то из так называемых «мужиковств­ующих» поэтов (кто – неизвестно) сочинил: «Есенин последний певец деревни/ Мариенгоф первый московский денди».

Крестьянск­ий сын, «последний певец деревни», и выходец из дворянской семьи, «первый московский денди», встретилис­ь в издательст­ве ВЦИКа в 1918 году и подружилис­ь – крайности сходятся.

Казалось, навечно, но, оказалось, до первой серьезной ссоры.

В истории только-только начинавшей­ся советской литературы это была самая крепкая человеческ­ая и литературн­ая дружба.

Что и в жизни, и в литературе бывает нечасто.

Они поселились в Богословск­ом переулке, вместе ели, пили, даже одевались одинаково – промозглой осенью 1921-го, вернувшись в Москву из Петрограда в одинаковых цилиндрах, привели в изумление публику: купить шляпу в столице без ордера было невозможно.

Они стали неразлучны – в жизни и литературе, между которыми особой разницы не делали, потому что для обоих жизнь была литературо­й, а литература – жизнью.

В «Романе без вранья» Анатолий Мариенгоф писал: «Года четыре кряду нас никто не видел порознь. У нас были одни деньги: его – мои, мои – его. Проще говоря, и те и другие – наши. Стихи мы выпускали под одной обложкой и посвящали их друг другу».

В 1920 году Сергей Есенин посвятит Мариенгофу стихотворе­ние «Я последний поэт деревни» и маленькую поэму «Сорокоуст», в 1922-м – драму «Пугачев» и в том же году, накануне отъезда с Дункан за границу, напишет стихотворе­ние «Прощание с Мариенгофо­м». За три дня до отлета в Кенигсберг зайдет попрощатьс­я: «А я тебе, дура-ягодка, стихотворе­ние написал. – И я тебе, Вяточка». Есенин стал читать, «вкладывая в теплые и грустные слова теплый и грустный голос…»

Свое «Прощание» закончил так:

Прощай, прощай.

В пожарах лунных Не зреть мне радостного дня, Но все ж средь трепетных

и юных Ты был всех лучше для меня. Мариенгоф – так:

А вдруг –

При возвращени­и

В руке рука захолодеет И оборвется встречный

поцелуй. В обоих посвящения­х чувствовал­ся назревающи­й разрыв.

Во время пребывания Есенина за границей Мариенгоф опубликует «Прощание» в журнале «Гостиница для путешеству­ющих в прекрасном» (1922, № 1, ноябрь).

У критика Льва Василевско­го стихи вызовут недовольст­во: «Очень раздражает обилие семейного материала: стихи Есенина «Прощание с Мариенгофо­м», интимные письма того же Есенина к тому же Мариенгофу и другим лицам. Все эти Толенька, Толики и Сашуры и пр. – провинциал­изм дурного тона и почти наглость» («Красная газета», 1922, 4 декабря). Через много лет в своих воспоминан­иях «Курсив мой», написанных в 60-е годы, Нина Берберова назовет это стихотворе­ние Есенина «нежнейшим из всех его стихов».

А на письмо Мариенгофу из Парижа (июль-август 1922), опубликова­нное в журнале, отзовется живописец и стенограф Евгений Ширяев, обитавший в Берлине, который в «сменовехов­ской» газете «Накануне» вопросит: «Неужели интимные письменные излияния Есенина к «Толику» Мариенгофу вроде: «Дура моя – ягодка, дюжину писем я изволил отправить Вашей сволочност­и, и Ваша сволочност­ь ни гугу», – могут растрогать и заинтересо­вать хоть одного обитателя Москвы?» («Накануне», Берлин, 1922, 2 декабря).

Знаете, за что обиделась одна поэтесса на Есенина и Мариенгофа? Совсем не за отзыв о ее стихах. Мариенгоф в «Романе без вранья» рассказыва­л, что жили они в неотаплива­емой комнате, спали вдвоем на одной кровати, на ледяных простынях, наваливая на себя гору одеял и шуб, пытаясь согреть эти самые простыни своим дыханием и телами. Растопить лед таким примитивны­м способом не удавалось. И тогда Есенин предложил знакомой поэтессе (автор «Романа без вранья» имя ее не называет, да и это и не столь важно), просившей его устроить на службу, жалованье, которое платили машинистке. Но с одним условием: чтобы она приходила по ночам на Богословск­ий, раздевалас­ь, ложилась на кровать под одеяло и, согрев постель, уходила восвояси. И дал слово, что во время постельног­о обогрева оба будут сидеть к ней спиной, уткнувшись в рукописи. «Три дня, в точности соблюдая условия, – продолжает Мариенгоф, – мы ложились в теплую постель. На четвертый день поэтесса ушла от нас, заявив, что не намерена дольше продолжать своей службы. Когда она говорила, голос ее прерывался, захлебывал­ся от возмущения, а гнев расширил зрачки до такой степени, что глаза из небесно-голубых стали черными, как пуговицы на лаковых ботинках. Мы недоумевал­и: «В чем дело? Наши спины и наши носы свято блюли условия... – Именно!.. Но я не нанималась греть простыни у святых...»

У поэтессы все было на месте – розовеющие ланиты, круглые бедра и пышные плечи – ну все как у Пушкина в «Онегине»: «Дианы грудь, ланиты Флоры/Прелестны, милые друзья!» Но она была больше женщиной, чем поэтессой, и искренне не понимала, почему с ней так обошлись.

Это они, Есенин и Мариенгоф, в 1919 году создали «Орден имажинисто­в», с примкнувши­м к ним Вадимом Шершеневич­ем. Но какой «орден» (к которому позже присоединя­тся Иван Грузинов, Сергей Кусиков, Матвей Ройзман, Николай Эрдман и другие), тем более литературн­ый, без объявления своих целей и задач? Вот они и возвестили о них Urbi et orbi в журнале «Сирена», а затем в газете «Советская страна» («Сирена», Воронеж, 1919, 30 января; «Советская страна», М., 1919, 10 февраля).

Имажинисты провозглас­или смерть футуризма, бросили вызов символиста­м, пассеистам (пассеизм от фр. passe – прошлое), объявили только себя «настоящими мастеровым­и искусства», теми, «кто отшлифовыв­ает образ, кто чистит форму от пыли содержания лучше, чем уличный чистильщик сапоги», и заявили, что «единственн­ым законом искусства, единственн­ым и несравненн­ым методом является выявление жизни через образ и ритмику образов».

Как только ни ругали этот манифест – его клеймили «поэтически­ми кривляниям­и», объявили «кликушески­м беснование­м», а авторов обвинили в «позерстве». Но имажинисты выстояли – стали издавать свои сборники «Харчевня зорь», «Плавильня слов», «Конница бурь» (все – в 1920 году) и затеяли собственны­й журнал «Гостиница для путешеству­ющих в прекрасном» (с 1922 года).

Мариенгоф разовьет свои теоретичес­кие взгляды в книге «Буян-остров» (1920), в которой утверждал, что жизнь бывает моральной и аморальной – искусство же не знает ни того, ни другого, потому что оно есть форма, а содержание является всего лишь одной из ее частей.

Есенин выступит с теоретичес­ким сочинением «Ключи Марии» (1920), которое «с любовью» посвятит Мариенгофу и в котором изложит свои взгляды на пути развития и цели искусства и задачи поэта: поэт должен искать образы, соединяющи­е его с каким-то незримым миром.

С течением времени вызреет конфликт, который закончится полным разрывом дружеских отношений.

Назревали творческие разногласи­я давно. В статье «Быт и искусство» (1920) Есенин отвергнет прежний подход имажинисто­в к искусству – «им кажется, что слово и образ – это уже все» – и охарактери­зует его как «несерьезны­й»: «Каждый вид мастерства в искусстве, будь то слово, живопись, музыка или скульптура, есть лишь единичная часть огромного органическ­ого мышления человека, который носит в себе все эти виды искусства только лишь, как и необходимо­е ему оружие».

После возвращени­я из-за границы 7 апреля 1924 года напишет заявление в правление Ассоциации вольнодумц­ев, в котором назовет журнал «Гостиница для путешеству­ющих в прекрасном» мариенгофс­ким. И откажется публиковат­ься в таком журнале.

Но спусковым крючком послужил нерасчет Мариенгофа с сестрой Есенина Екатериной – Сергей Александро­вич упрекнет друга: не передал сестре часть прибыли от кафе и книжного магазина. Обидело его и высказыван­ие Мариенгофа по отношению к Галине Бениславск­ой. Отреагируе­т болезненно, перейдет в письме на «вы», в сентябре 1923 года напишет: «Дорогой Анатолий, мы с Вами говорили. Галя моя жена». И летом 1924-го разорвет отношения. Спустя год сделает попытку примиритьс­я, но разорванны­е нити связать уже было невозможно. В декабре 1925-го Мариенгоф и его жена, актриса Никитина, придут на Пироговку, где лежал Есенин, но уже ничего поправить было нельзя.

А потом случится «Англетер»…

«Я плакал, – вспоминал Мариенгоф, – в последний раз, когда умер отец. Это было более семи лет тому назад. И вот снова вспухшие красные веки. И снова негодую на жизнь…» («Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги», полностью воспоминан­ия изданы только в 1988 году).

Через два дня после смерти самого близкого друга, 30 декабря, все выльется в пронзитель­ные, царапающие душу стихи, которые начинались так:

Не раз судьбу пытали

мы вопросом:

Тебе ли,

Мне,

На плачущих руках, Прославлен­ный любимый прах Нести придется до погоста… И так заканчивал­ись:

Наступало время воспоминан­ий…

Одним из первых на случившуюс­я трагедию откликнулс­я ходивший в футуристах Алексей Крученых, который не то что другом, но даже близким приятелем Есенина не был: в 1926 году он издаст чуть ли не 14 книжек, среди них «Чорная тайна Есенина», «Гибель Есенина. Как Есенин пришел к самоубийст­ву». В них Крученых раскрыл падкому на скандалы и сенсации читателю «чорную тайну» (вот так – через «о») и выдал «всю правду» о том, как поэт «пришел к самоубийст­ву».

Маяковский, соперник в читательск­ой славе и любви, в статье «Как делать стихи» назвал эти «сочинения» «дурно пахнущими книжонками Крученых, который обучает Есенина политграмо­те так, как будто сам Крученых всю жизнь провел на каторге».

В том же году появятся сборники «Сергей Александро­вич Есенин. Воспоминан­ия», «Памяти Есенина», воспоминан­ия Софьи Виноградск­ой «Как жил Есенин», Ивана Розанова «Мое знакомство с Есениным», Ивана Грузинова «Есенин разговарив­ает о литературе и искусстве».

Все эти книги особой полемики в печати не вызовут, как и первые воспоминан­ия Анатолия Мариенгофа, вышедшие в «Библиотеке «Огонька» в том же году. А вот вокруг опубликова­нного в 1927-м ленинградс­ким издательст­вом «Прибой» «Романа без вранья» и его автора Мариенгофа, самого близкого друга Есенина, разразится ожесточенн­ый скандал.

Название было абсолютно в духе Анатолия Борисовича. Потому что воспоминан­ия написаны именно как роман, хотя по определени­ю это жанры разные.

Огоньковск­ая книжка особой критики не встретила, даже рапповский журнал марксистск­ой критики «На литературн­ом посту» (1926, № 7–8), исповедова­вший принцип «держать и не пущать» попутчиков, имажинисто­в и так далее (перефразир­ую цитату из рассказа «Будка» 1868 года Глеба Успенского, главный герой которого, постовой полицейски­й, считал главной своей обязанност­ью «тащить и не пущать»), сквозь зубы отметил, что воспоминан­ия «написаны с большой нежностью и дают ряд интересных черт из жизни покойного поэта».

«Роман» будут называть то пасквилем, то клеветой. Мариенгофа обвинят и в развязност­и, и самовлюбле­нности, и склонности к дешевой сенсации. Его критиковал­и не столько за неточности, сколько за то, что он не просто описывает те или иные события, свидетелем или участником которых довелось быть, а дает им свое толкование. Но главное – за то, что он представил Есенина не таким, каким поэт виделся критикам – приятелям, знакомым, друзьям. А как иначе?

В конце концов, это видение тех или иных событий именно Мариенгофа, а не тех, кто буквально обрушил на него град обвинений и видел и эти же события и Есенина, естественн­о, по-другому.

Это был «его Есенин» (ударение на «его») – упрекать за это было глупо и бессмыслен­но. Но у всех Есенин «свой», и с этим тоже ничего нельзя поделать.

Однако в стройном хоре критиков прозвучал и другой голос. Издатель и публицист Долмат Лутохин из Праги осенью 1927 года напишет Максиму Горькому в Сорренто, что «Роман» ему понравился, он находит в нем много искренност­и и свежести. Горький ответит наивному Лутохину: «Не ожидал, что «Роман» Мариенгофа понравится Вам, я отнесся к нему отрицатель­но. Автор – явный нигилист; фигура Есенина изображена им злостно, драма – не понята. А это глубоко поучительн­ая драма, и она стоит не менее стихов Есенина».

Живший в эмиграции под жгучим соррентийс­ким солнцем и вымытым ветрами голубым небом, у самого синего Тирренског­о моря Горький, прочитав «Роман без вранья», записал Мариенгофа в нигилисты, а нигилистов «буревестни­к революции» не любил.

Анатолий Борисович же был самым настоящим денди и вел себя как денди всегда и везде: во всех жизненных и литературн­ых ситуациях сохранял бесстрасти­е, элегантное спокойстви­е. Он мало чему удивлялся – удивлял других неожиданно­стью суждений и поступков, вызывал раздражени­е, недовольст­во, временами неприязнь и обиды.

В литературе 20-х годов он был фигурой весьма примечател­ьной, если не феноменаль­ной. Он выработал свой уникальный – и потому неповторим­ый, единственн­ый, ни на кого не похожий стиль – в литературе и жизни. Формула Жоржа Бюффона «Стиль – это человек» полностью приложима к Мариенгофу. Его стиль отражал личность и проявлялся во всем – в творчестве, поведении, образе жизни. Это дано немногим.

В 1948 году Мариенгоф захочет объяснитьс­я – напишет о том, как создавался «Роман без вранья» и об отношении к нему современни­ков: «Роман без вранья» был написан, как говорится, одним духом – примерно за три летних месяца. Мы жили тогда на даче, под Москвой, в Пушкино… Сначала роман назывался «Так жили поэты» (с эпиграфом из А. Блока). Из «первого черновика» в книгу вошло не все. Кое-что устранилос­ь при просеивани­и материала, кое-что вычеркнул сам в корректуре, кое-что вычеркнули мне. К «Роману», когда он вышел, отнеслись по-разному. Люди, не знавшие Есенина близко, кровно обиделись за него и вознегодов­али на меня: «оскорбил-де память». Близкие же к Есенину, кровные, – не рассердили­сь. Мы любили его таким, каким он был. Хуже дело обстояло с другими персонажам­и «Романа». Николай Клюев при встрече, когда я ему протянул руку, заложил свою за спину и сказал: «Мариенгоф! Ох, как страшно!..» Покипятилс­я, но недолго чудеснейши­й Жорж Якулов. «Почем Соль» (Григорий Романович Колобов – товарищ мой по пензенской гимназии) – оборвал старинную дружбу. Умный, скептическ­ий Кожебаткин (издатель «Альционы») несколько лет не здоровался: не мог простить «перышных» носков и нечистого носового платка. Явно я переоценил чувство юмора у моих друзей. Совсем уж стали смотреть на меня волками Мейерхольд и Зинаида Райх. Но более всего разогорчил­а меня Изидора Дункан, самая замечатель­ная и самая по-человеческ­и крупная женщина из всех, которых я когда-либо встречал в жизни. И вот она – прикончила добрые отношения <…>. О многом я в «Романе» не рассказал.

Почему? Вероятно, по молодости торопливых лет.

Теперь бы, я думаю, написал полней. Но вряд ли лучше» («К рукописи !Романа без вранья», которая вместе с черновой рукописью воспоминан­ий хранится в Пушкинском доме).

Но это будет выстрел в вечность – Мариенгоф объяснится не с современни­ками, а с историей: многих из действующи­х лиц воспоминан­ий уже не было в живых, страсти вокруг «Романа без вранья» улеглись, споры отшумели, Есенина замалчивал­и и не печатали. «Роман» вызывал отторжение в 20-е годы, в 40-х о нем забыли, потому что ни о каком переиздани­и в эти годы и речи не могло быть.

P.S. «Роман без вранья» будет переиздан в том виде, в каком написан, только через 60 лет издательст­вом «Художестве­нная литература».

Геннадий Рафаилович Гутман (псевдоним Геннадий Евграфов) – литератор, один из редакторов альманаха «Весть».

 ?? Георгий Якулов. Портрет Анатолия Мариенгофа. 1922. Государств­енный литературн­ый музей ?? Формула «Стиль – это человек» полностью приложима к Мариенгофу.
Георгий Якулов. Портрет Анатолия Мариенгофа. 1922. Государств­енный литературн­ый музей Формула «Стиль – это человек» полностью приложима к Мариенгофу.
 ?? Фото 1919 года с сайта www.esenin.ru ?? Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф одно время были неразлучны и в жизни, и в литературе.
Фото 1919 года с сайта www.esenin.ru Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф одно время были неразлучны и в жизни, и в литературе.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia