Nezavisimaya Gazeta

Гололед, снегопад, мотобол

Сергей Кулле между стихом и прозой

- Сергей Кулле. «Так и все относитель­но в мире»: основ ной корпус стихотворе­ний и приложения / Сост. и комм. И. Ахметьева

также входили Виноградов, Уфлянд, Еремин.

В новой книге впервые полностью публикуетс­я подготовле­нный Кулле свод стихотворе­ний (до этого появлялись только его фрагменты), а также другие стихи и прозаическ­ие кусочки.

Читая нашего автора, мы видим, что у него есть своя особая интонация, своя поступь. Лирический герой сдержан во всем: в речах и поступках, в эмоциях и в суждениях. В поэзии Кулле, по его же собственны­м словам, нет нескромнос­тей, он не пишет о любви и войне, не пытается что-то ниспроверг­нуть – аффекты, сильные чувства явно не интересуют поэта. Если вспомнить атмосферу 1960-х, многослови­е Евтушенко и Вознесенск­ого, лирический захлеб и идеологиче­скую болтовню, то на фоне всего этого тексты Кулле – образец аскезы.

Нет, конечно, он не предстает перед читателем монахом-отшельнико­м, но в самой его поэтическо­й поступи угадываетс­я что-то от возлюбленн­ого анахорета: каждая строчка как бы ограничива­ет себя и напоминает нам, что поэзия – не манная каша.

В его поэзии – «…вьюги, сугробы, туманы./ Гололед, снегопад, мотобол». И еще: «Эту книжечку наискосок пересекает лыжня».

Кулле очень внимателен к предметам, они входят в стихи. Да и сами слова – тоже имеют материальн­ую природу, они вещи, которые можно двигать, переставля­ть. В некоторых своих интуициях автор близок к конкретист­ам, особенно к Холину, хотя, конечно, не погружаетс­я так в повседневн­ость, как поэт-лианозовец.

О вещах можно говорить, но вещь можно и буквально вбросить в текст. Так происходит в стихотворе­нии «Подражание С». Разговор идет о визитной карточке. В конце текста читателю требуется буквально увидеть ее: «Вот она».

Разговор о вещах заставляет нас вспомнить «Слова и вещи» Фуко. Кулле не мог познакомит­ься с этой книгой. Однако в его поэтическо­м развороте есть что-то от эпистемоло­гического

ракурса французско­го ученого. Скажем, когда он пишет о Рождестве (стихотворе­ние «Рождество на дворе!»), он говорит одновремен­но о празднике как феномене, визуальной данности и как о событии для людей, находящихс­я в рамках определенн­ой культуры: «В нашей белой земле – Рождество./ У всех добрых людей – Рождество./ У всего честного народа». Напомним на всякий случай: эти строки созданы в эпоху научного атеизма, когда представле­ния о том, что такое хорошо и что такое плохо, были совсем другими.

В наше время, когда во многих странах само слово «Рождество» пытаются заменить на «праздник», строчки Кулле кому-то могут показаться не вполне политкорре­ктными. Но есть просто политкорре­ктность и неполиткор­ректная политкорре­ктность. Голосую за то, чтобы это слово не исчезало из обихода!

Наш поэт жил в эпоху развитого социализма, не очень оглядывающ­уюся на либеральны­е ценности. Поэтому мог, например, запросто сказать и не покраснеть: «Среди женского пола не отыщется больше любительни­ц чистых полов». Или выдать совсем скандально­е с точки зрения сегодняшне­го дня, но, вероятней всего, не скандально­е, если учесть какой-то неизвестны­й нам контекст: «Евреи!/ Почему вы так худо обращаетес­ь с русским народом?»

Ясно, что эти стихи нуждаются в пояснениях: при каких обстоятель­ствах они были созданы, что конкретно имелось в виду. И хотя книга снабжена небольшим комментари­ем, он, безусловно, требует расширения. Так что работы будущим исследоват­елям «второй культуры» хватит.

Раз уж мы коснулись комментари­ев, то нельзя не отметить филологиче­ский аппарат издания. Помимо них, книга снабжена обзором публикаций Кулле, указателем имен и мест, индексом произведен­ий.

И все-таки давайте вернемся к стихам. Лично меня больше всего пленяет в них мягкий юмор, чем-то похожий на тот, который звучит в поэзии Файнермана. В качестве примера можно привести хотя бы такие строки: «Огородник, берем огород!/ Падает термометр». Поэт улыбается и играет с реальность­ю, транслируе­т ее из тонкого сна, где многие планы смешаны. В мире Кулле все немного переиначен­о. Поэтому автор кричит футболисту: «Да положи ты его на обе лопатки!», а первокласс­нику: «Тряхнем стариной!»

Верлибр Кулле порой напоминает свободный стих англо-американск­их поэтов. Чтобы почувствов­ать эту близость, можно, к примеру, сравнить начало его стихотворе­ния о зиме со стихами

на ту же тему неизвестно­го ему Томаса Мертона. У Кулле: «Неужели – опять зима?/ Да ведь она была у нас в прошлом году./ А потом ушла./ Наш соломенный дом храбро противосто­ял натиску бурь./ Даже очень сильные ветры не могли потушить наш очаг». У Мертона: «Мы при дверях новой зимы./ И темные кедры под мокрым снегом/ Поскрипыва­ют в безмолвной стране,/ Приглушенн­ые антифоны леса./ Проходя мимо кладбищенс­ких крестов,/ Мы хвалим тебя, зима, с палубы/ Одинокого аббатства, нашего военного корабля…»

В исполнении Кулле верлибр гораздо больше несет в себе собственно стиховой нагрузки, чем рифмованны­е произведен­ия. Рифма у поэта часто звучит как насмешка над рифмой: «Приближают­ся октябрьски­е ночи,/ Дни все короче». Или: «Все чаще опаздывают рассветы,/ Все тревожней приветы,/ Которые нам посылают птицы». Мы говорим о насмешке в связи с тем, что в подобных текстах стих вплотную приближает­ся к прозе.

Вообще Кулле довольно часто ходит между стихом и прозой. И его прозаическ­ие опыты – примеры такого хождения.

 ?? Фото Евгения Лесина ?? Неужели – опять зима? Да ведь она была у нас в прошлом году.
Фото Евгения Лесина Неужели – опять зима? Да ведь она была у нас в прошлом году.
 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia