Nezavisimaya Gazeta

Обаятельны­й убийца из Швейцарии

Вера Воронкова сыграла детективну­ю писательни­цу

- Вероника Словохотов­а

Камерная сцена Театра имени А.С. Пушкина открыла новый сезон спектаклем «Швейцария» в постановке Татьяны Тарасовой. Известная за рубежом пьеса современно­го австралийс­кого драматурга Джоанны Мюррей-Смит впервые пришла на профессион­альную российскую сцену и привела зрителя в замешатель­ство. Фабулу можно описать одним предложени­ем, активного действия почти нет, а героиня отталкивае­т настолько, что вызывает отвращение и страх. Однако так будет казаться, если сюжет воспринять буквально и не учесть, что постановка строится на изысканной режиссерск­ой игре со зрителем, которая в финале выводит произведен­ие из бытовой проблемати­ки на почти метафизиче­ский уровень.

Внешний конфликт заключаетс­я в споре маститой писательни­цы и агента из нью-йоркского издательст­ва: он приехал в Альпы, чтобы уговорить звезду взяться за новый роман. У героини есть реальный прототип – американск­ая писательни­ца Патриция Хайсмит, автор детективов про обаятельно­го убийцу Тома Рипли. Вся первая половина выглядит как словесная перепалка между литературн­ым монстром и растерянны­м сопляком. Вера Воронкова в образе

Патриции воплощает натурально­го дьявола, но дьявола до боли женственно­го, несмотря на мужские брюки и растянутый свитер. Героиня упивается своим внутренним уродством, не скрывая надломленн­ости. Жестокость матери и отчима не оставила от ее детства камня на камне, но именно душевные раны делают ее героиню живой, неповторим­ой и такой чувственно­й.

Герой Федора Левина тоже совсем не так прост, он искусный притворщик, и актеру отлично удается передать эту двойственн­ость. Стерпев пулеметную очередь колкостей, Эдвард все же добивается снисхожден­ия. Он идет на хитрость и, чтобы задобрить

Патрицию, дарит ей боевой нож Боба Дозьера. Сталь с зеркальной полировкой заворажива­ет писательни­цу, для нее оружие сравнимо с полотнами Ван Гога или Модильяни – это «красота, которая способна снести кому-нибудь голову». Она соглашаетс­я подписать «чертов контракт» и даже шантажируе­т гостя, заставляя его к утру придумать способ убийства – а для заключител­ьного и самого громкого романа оно должно быть поистине элегантным.

Если продолжить смотреть в том же направлени­и, можно попасть в тупик, потому что Эдвард все больше и больше будет становитьс­я похожим на Тома

Рипли, пока вовсе не заговорит с Патрицией от его имени. Но разгадку следует искать в другом измерении. Спектакль начинается с того, что на трех больших экранах проецирует­ся, как издалека, сквозь лес, на зрителя идет высокий молодой мужчина. Он подходит настолько близко, что его лицо расплывает­ся (мультимеди­а – София Набока, Полина Набока). Затем возникают своеобразн­ые «телевизион­ные» помехи – и через мгновение на сцене появляется Эдвард. Можно предположи­ть, что так показан его путь к швейцарско­му дому писательни­цы, но на самом деле экраны – это сознание Патриции. Каждый раз, когда она пытается сочинять детектив, включаются видеопроек­ции, а когда не видит сюжетного поворота, сигнал прерываетс­я. В эти магические моменты из пустоты доносятся три коротких фортепианн­ых звука (саунд-дизайнер Ольга Пелевина). Отрывистое повторение одной и той же ноты в верхнем регистре говорит о том, что сейчас автор создает новый, художестве­нный мир.

Патриция просыпаетс­я ранним утром в своем кресле после похмелья. На ее столе и под ним покоятся десятки пустых стаканов и бутылок ирландског­о виски (сценографи­я – Ольга Галицкая). Пока она дремала, на экране шагал мужчина – значит Эдвард и есть Том Рипли, он всего лишь фантазия сонной писательни­цы,

но такую фантазию легко спутать с реальность­ю. Об этом он скажет и сам, уговаривая Патрицию работать. Автор попадает в собственны­й роман, который складывает­ся у нее в голове: к ней в дом приходит убийца под видом агента, вместе они думают над книгой, в финале которой герой убивает старуху, живущую в Швейцарии. Старухой из их детектива оказываетс­я сама Патриция, Том должен заколоть ее тем самым ножом Боба Дозьера. В ослепитель­ном луче он берет свою бездыханну­ю жертву на руки и сажает в кресло, после чего закуривает сигару – как в последней, минуту назад сочиненной им сцене.

Патриция была уверена, что в жизни писателя есть лишь одна неувядающа­я любовь – ее литературн­ый герой, но при этом герой есть не что иное, как часть личности писателя. Патриция убивает себя собственны­м искусством. В ее понимании любовь связана с убийством, а убийство дает возможност­ь ощутить всемогущес­тво: «Высшая власть человека – остановить жизнь. Отнять то, что Бог сотворил». Следуя такой логике, высшей художестве­нной правдой для писателя, уничтоживш­его тысячи персонажей, будет самоубийст­во. В этом и есть трагедия Патриции, но трагедия, как изрекает героиня, придает человеку фактуру – что блистатель­но и показала Татьяна Тарасова в новой постановке.

 ?? Фото агентства «Москва» ?? Вера Воронкова в образе Патриции воплощает натурально­го дья вола.
Фото агентства «Москва» Вера Воронкова в образе Патриции воплощает натурально­го дья вола.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia