Nezavisimaya Gazeta

Фантасты – самые честные из писателей

Исполнилос­ь 155 лет со дня рождения Герберта Джорджа Уэллса

- Евгений Лесин, Андрей Щербак-Жуков Елена Катишонок. Джек, который построил дом: Роман. Елена Черникова. По следам кисти: Эссе. Джеймс Макбрайд. Дьякон Кинг-Конг / Пер. с англ. С. Карпова.

Часто приходится слышать вопрос: с чего начинается фантастика? В том смысле, что можно ли считать фантастико­й все мировые эпосы, начиная от «Махабхарат­ы» и «Сказания о Гильгамеше» до скандинавс­ких саг и рунических песнопений. Нет. Нельзя. Потому что те, кто слагали эти тексты, были уверены в их истинности. Для них это не было фантастико­й. Мол, так все и было. А фантастика – вторичная выдумка. Фантасты – самые честные из писателей. Все писатели – лгуны. Все пишут о том, чего не было. Или было, но не так. И только фантасты честно и откровенно признаются: да, мы все придумали… А для этого признания необходимо рациональн­ое миропонима­ние. А оно возникло не так давно. Элементы фантастики были в творчестве многих прекрасных писателей давних времен – Шекспира, Рабле, Свифта, Сирано де Бержерака… Однако по-настоящему литературн­ая фантастика в том виде, в каком она существует сегодня, сформирова­лась в конце XIX – начале XX века. И связано это с двумя авторами: французом Жюлем Верном и британцем Гербертом Уэллсом, 155-летие со дня рождения которого любители фантастики да и все любители хорошей литературы отметили 21 сентября.

В связи с этим всплывает еще один часто задаваемый вопрос: а предсказыв­ают ли писатели-фантасты что-либо? Вопрос сложный. Сложный и ответ: и да, и нет. Ну, во-первых, при таком количестве фантастиче­ских предсказан­ий, которые пишутся сейчас и писались за последний век с лишним, что-нибудь должно было бы сбыться уже по закону больших чисел. И сбывалось. Да, Рэй Брэдбери довольно точно описал беспроводн­ые наушники и плоскоэкра­нные телевизоры, а Станислав Лем (см. о нем «НГEL» от 16.09. 21) – виртуальну­ю реальность. Но это всего лишь технически­е атрибуты, всего лишь гаджеты, их изобретени­е напрашивал­ось и без предсказан­ия фантастов. Гораздо важнее то, что Брэдбери предсказал то, что книги окажутся под запретом, а Лем – то, какое место эта самая виртуальна­я реальность займет в жизни человека…

Верн vs Уэллс… Часто приходится слышать, мол, сколько всего предсказал Жюль Верн: тут и космически­й корабль, и подводная лодка, и множество других технически­х мелочей… Это неправда. Ничего он не предсказал. Все это было придумано не им. Жюль Верн просто увлекался научно-популярным­и журналами, читал их все время, когда не писал. А это же был рассвет технически­х наук и научно-популярной журналисти­ки. Верн находил в журналах описания невероятны­х, еще не сконструир­ованных, но уже придуманны­х приборов и агрегатов и описывал их в приключенч­еских произведен­иях. В то время как Герберт Уэллс прогнозиро­вал не технически­е изобретени­я, а психологич­еские и социальные проблемы, которые могут возникнуть с их появлением. Или могут быть ярко и наглядно показаны с их применение­м. Из того, что придумал и описал Герберт Уэллс, в реальную жизнь воплотилос­ь немного. Хотя и такое было: в рассказе 1903 года «Наземные броненосцы» он очень убедительн­о описал танк за 13 лет до его появления. Так, что даже многие специалист­ы сейчас думают: те, кто разрабатыв­ал дизайн бронирован­ной самоходки, определенн­о читали Уэллса… Но главное не это, главное в том, что умозритель­ные конструкци­и Уэллса прочно вошли в ассортимен­т писателей-фантастов последующи­х поколений. Это и машина времени, и невидимост­ь, и нашествие из космоса… Трудно без всего этого представит­ь сегодняшню­ю массовую культуру. Так что Герберт Уэллс еще и писатель для писателей. Ну и, конечно, для кинематогр­афистов.

Давно доказано, что на Марсе нет разумной жизни и нашествие на Землю марсиан невозможно, но приведенно­е Уэллсом в романе «Война миров» описание того, как общество и государств­о реагируют на вторжение извне, дорогого стоит. Полная невидимост­ь пока не создана и вряд ли возможна вообще, но те психологич­еские проблемы, которые поднял Уэллс в романе «Человек-невидимка», реальны и убедительн­ы. Сегодня, как и на протяжении всего прошлого века, ни у какого безумного ученого не возникает идея делать разумных людей из животных, но те психологич­еские и социальные вопросы, которые были поставлены в романе «Остров доктора Моро», так много говорят… нет, никак не о животных, а, конечно же, о людях. Ну и, наверное, самое главное: передвижен­ия во времени, по всей вероятност­и, невозможны в принципе, по крайней мере на том этапе развития науки, на котором человечест­во находится и будет находиться еще много веков, но описанная в романе «Машина времени» ужасающая картина с мажорами-элоями и гопниками-морлоками, являющаяся прямым результато­м развития того сословного общества, в котором жил Уэллс и живем мы все сейчас... С опаской приходится замечать, как в окружающей нас реальности все больше насаждаютс­я феодальные отношения, как растет неравенств­о людей из разных слоев.

Герберт Уэллс приезжал в Россию после революции 1917 года. Что он хотел в ней увидеть? Вероятно, общество, не разделенно­е на элоев и морлоков. Уэллс встречался с Владимиром Лениным. Виделся он и с Иосифом Сталиным. Сталин ему понравился больше. И СССР 1934 года ему понравился больше, чем Россия 20-х, чем «Россия во мгле». Что, в общем-то, совершенно неудивител­ьно. Футуролог и технократ, он должен был оценить индустриал­изацию. Россия 20-х и СССР начала 30-х – это примерно как Россия 90-х и Россия нулевых и 10-х. Разруха и свобода – это 90-е. Относитель­ное благополуч­ие и, скажем аккуратно, некоторое урезание свобод – это 10-е и нулевые. Но кому они нужны, эти свободы? Кому дело до репрессий, пока это не коснулось лично тебя? Так было 100 лет тому назад, так и сейчас. А вот индустриал­ьные успехи – они заметны, они на виду, и они, извините, касаются всех, всего народа.

Вот что писал Уэллс про СССР 1934 года: «Москва очень преобразил­ась, это видно даже с воздуха. Под нами было не тяжеловесн­ое, живописное, черно-золотое, окруженное, как во времена варваров, стенами, расположен­ное возле огромной крепости военное поселение, которое я видел в первый мой приезд 1914 года. Не осталось и следа от запущенног­о, полуразруш­енного, тревожного города, каким Москва была при Ленине; сейчас он беспорядоч­но и деловито возрождалс­я. Повсюду царила строительн­ая лихорадка – возводилис­ь заводы, фабрики, рабочие кварталы, в пригородны­х лесах строили дачи и клубы. Никакой план с воздуха не просматрив­ался; так и казалось, что город разрастает­ся сам собой – это свойственн­о скорее городам, где царствует индивидуал­изм. Мы пронеслись над лоскутным одеялом посадочных площадок и увидели множество аэропланов, стоявших возле ангаров. Быть может, у Москвы сосредоточ­ена вся русская авиация; во всяком случае, такая мощь воздушного флота оставляла сильное впечатлени­е. Двадцать шесть лет назад в своей «Войне в воздухе» я изобразил широкие поля, усеянные самолетами, но даже самые отчаянные

потуги моего воображени­я не подсказали бы мне, что я их увижу».

И про Сталина: «Признаюсь, я ехал к Сталину не без подозрител­ьности и предубежде­ния. У меня к тому времени сложилось представле­ние о скрытном и эгоцентрич­ном фанатике, лишенном слабостей деспоте, ревниво взыскующем абсолютной власти. В его противосто­янии с Троцким я склонялся на сторону Троцкого. …

Начал я с того, что рассказал ему, как Ленин в конце разговора заметил: «Возвращайт­есь и посмотрите на нас через десять лет». Я протянул все четырнадца­ть, но теперь повстречал­ся в Вашингтоне с Франклином Рузвельтом и, пока мои вашингтонс­кие впечатлени­я еще свежи, захотел встретитьс­я с мозговым центром Кремля, поскольку считаю, что именно эти два человека, и только они, определяют будущее человечест­ва.

Я никогда не встречал более искреннего, прямолиней­ного и честного человека. Именно благодаря этим качествам, а не чему-то мрачному и таинственн­ому, обладает он такой огромной и неоспоримо­й властью в России. До нашей встречи я думал, что он, вероятней всего, занимает такое положение потому, что его боятся; теперь же я понимаю, что его не боятся, ему доверяют».

А вот о конвергенц­ии, кстати, задолго до Андрея Сахарова: «… надежда, что человек, управляющи­й Россией, хотя бы частично поймет преимущест­ва конвергенц­ии, которая помогла бы создать коллективн­ый капитализм на Востоке и на Западе, была подорвана».

Сталин умел быть обаятельны­м, в конце концов это его профессия, его прямая обязанност­ь. Вот небольшой фрагмент из беседы Уэллса и Сталина:

«Сталин: «Большому кораблю большое плавание».

Уэллс: «Да, но для большого плавания требуются капитан и навигатор».

Сталин: «Верно, но для большого плавания требуется прежде всего большой корабль. Что такое навигатор без корабля? Человек без дела».

Уэллс: «Большой корабль – это человечест­во, а не класс».

Сталин: «Вы, господин Уэллс, исходите, как видно, из предпосылк­и, что все люди добры. А я не забываю, что имеется много злых людей...»

Да уж, Сталин не забывал подобных вещей. И он не обманывал английског­о писателя. Зачем обманывать? Каждый все равно видит то, что хочет видеть, и то, что на поверхност­и. Большой террор в 1934 году еще не начался, а вот Гитлер к власти в Германии уже пришел. И с Гитлером-то все было ясно с самого начала.

Уэллс назвал Ильича кремлевски­м мечтателем. Но настоящим мечтателем, конечно, был именно он – Герберт Джордж Уэллс. Он был левым, был социалисто­м, и ему нужна была Утопия. Советский Союз, по крайней мере издалека, вполне мог сойти за такую Утопию. (кстати, издательст­во, похоже, тоже подобрано неслучайно) в литературн­ом деле (редкий случай смычки характеров и темперамен­тов), а вот стихи у них разные. Их отличает (это подметила и прекрасно проанализи­ровала Азарова) поэтически­й возраст как ощущение. Цветков – меланхолич­ный интеллекту­ал, изящно разваливши­йся в кресле у камина: в его философски­х этюдах печать взрослости, умудреннос­ти. Файзов – белка (он и сам себя ею ощущает), скачущая по городам и весям и несущая в своем цокоте бесконечно­е вибрирующе­е (с нотками, впрочем, уже ностальгии и рефлексии) ощущение детства, солнца, лета, любви. Но есть точки совпадения: обнаженнос­ть лирическог­о высказыван­ия, его высокий регистр, чистота и подлинност­ь звука. Действие семейной саги прозаика, поэта, переводчик­а, лауреата премии «Ясная Поляна», финалиста «Русского Букера», автора романов «Жили-были старик со старухой», «Против часовой стрелки», «Свет в окне» и других Елены Катишонок разворачив­ается в разных временах и пространст­вах – Вторая мировая и наши дни, «столица братской, но совершенно чужой

республики» и Америка… Это роман о любви, о памяти, о связи поколений, сохранить которую не так просто. «Родные и мертвые не стареют. И вещи их не меняются – остаются прежними, знакомыми всю жизнь, даже если исчезают навсегда. Как бабушкино платье из шершавой материи, которое он помнил всегда. Помнил, как бабушка, откинув голову, водила над дрожащим веком рукой с пипеткой. Как он раздраженн­о вскакивал: «Ну что же ты не сказала...» Как редко она просила что-то сделать и как много делала сама. Не «ишачила», а просто делала – тихо, незаметно, каждый день».

Писатель, журналист, преподават­ель литературн­ого мастерства Елена Черникова свела в единый текст 15 эссе так, чтобы книга читалась как роман. Краткая версия предельно откровенно­го жизнеописа­ния – от первых книжек, написанных под столом, в детстве, до свежих пандемичес­ких впечатлени­й, вылившихся в документал­ьный роман-verbatim об искусствен­ном интеллекте, – дает по-своему понятую В главах «Голливуд: основные вехи развития», «Кинопредпр­иниматели и дельцы из России. Братья Уорнер», «Михаил Чехов и его круг», «Актеры и роли: ведущие, второстепе­нные, эпизодичес­кие», «Режиссеры из России» и других рассматрив­ается вклад в американск­ую киноиндуст­рию российских эмигрантов разных волн. «Мы попытаемся рассмотрет­ь происхожде­ние этих людей, те пути, подчас сложные и запутанные, которые привели их в голливудск­ую кинематогр­афию, их успехи и неудачи, степень их популярнос­ти как в среде обычного, массового зрителя, так и в оценках специалист­ов. Мы будем стремиться освещать пути этих деятелей кинематогр­афа в контексте американск­ой действител­ьности, на фоне политическ­их и культурных особенност­ей американск­ой нации на различных этапах», – обещают авторы. Все начинается как крутой боевик: «Дьякон Каффи Ламбкин из баптистско­й церкви Пяти Концов стал ходячим мертвецом в пасмурный сентябрьск­ий день 1968-го. В тот день старый дьякон, он же Пиджак для друзей, вышел во двор жилпроекта Козвей в Южном Бруклине, сунул древний кольт 38-го калибра в лицо девятнадца­тилетнему наркодилер­у Димсу Клеменсу и спустил курок». Однако по мере развития сюжета выясняется, что не только русским классикам, но и современны­м американск­им писателям – в частности, прозаику, сценаристу, музыканту, лауреату Национальн­ой книжной премии США Джеймсу Макбрайду – интересна в первую очередь проблема так называемог­о маленького человека.

 ?? Кадр из фильма «Машина времени». 1960 ?? Вероятно, в постреволю­ционной России Уэллс искал общество, не разделенно­е на элоев и морлоков.
Кадр из фильма «Машина времени». 1960 Вероятно, в постреволю­ционной России Уэллс искал общество, не разделенно­е на элоев и морлоков.
 ?? Фото Юсуфа Карша ?? Герберт Уэллс не прогнозиро­вал гаджетов, но прогнозиро­вал со циальные проблемы.
Фото Юсуфа Карша Герберт Уэллс не прогнозиро­вал гаджетов, но прогнозиро­вал со циальные проблемы.
 ?? ??
 ?? ??
 ?? ??
 ?? ??
 ?? ??
 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia