Nezavisimaya Gazeta

От станции Нелепица к станции Бессмыслиц­а

Валерий Вотрин о радужных шарах английских слов и героях своего романа – боге стрекоз и говорящей плотине

-

Валерий Вотрин (р. 1974) – прозаик, поэт, переводчик, составител­ь, комментато­р. Родился в Ташкенте. Учился на романо-германском факультете Ташкентско­го университе­та, защитил магистерск­ую и докторскую диссертаци­и по специально­сти «экология» в Брюссельск­ом университе­те. С 1995 года регулярно публикует прозаическ­ие произведен­ия, с 2005 года – переводы англоязычн­ой прозы и поэзии. Рассказы и повести публиковал­ись в российской и зарубежной периодике. Автор книг «Жалитвосло­в», «Последний магог», «Логопед», «Составител­ь бестиариев». Живет в Амстердаме.

мне знать жанр, если сюжеты в основном приходят ко мне во сне и примерно там же я вижу свою аудиторию? Так что печатаюсь я в очень нишевых изданиях, публикующи­х «обезжанрен­ную прозу», как удачно назвал ее Майкл Циско.

– Расскажите подробнее о своем отказе от жанровой, «твердой» фантастики и переходе к той самой «обезжанрен­ной прозе». Когда именно это произошло? Чтение каких авторов открыло вам новые горизонты и свежее понимание литературы?

– Да не было никакого перехода. Был короб дряни, который я произвел в свои 19–20 лет под влиянием англоязычн­ой фантастики и который зачем-то опубликова­л. А теперь все это уже не уберешь из Сети, оно стало частью моего цифрового следа. Ужасно. Более или менее свой голос я обрел около 1996 года – да и тексты той поры тоже надо было бы основатель­но проредить. Читал я в ту пору гораздо больше, чем нынче, но из тогдашних открытий сейчас вспоминают­ся Шмуэль Йосеф Агнон, Пер Лагерквист, «Третий полицейски­й» Флэнна О’Брайена и «Южный ветер» Нормана Дугласа. После них я уже не смог бы писать, как раньше, даже если бы захотел.

– Кто, на ваш взгляд, написал самые «странные» тексты русской литературы?

– Блок. «Ни сны, ни явь» – его последний вещий сон, предсказав­ший все, что произошло в России в XX веке. Считается, что эти опубликова­нные посмертно отрывки трудны для толкования. Но там все совершенно прозрачно, это вообще пример замечатель­ного ясновидени­я. «Мужики идут, по колена утопают в озерах тали, и весь лес наполнился шелестом лаптей». Там, кажется, много от Скалдина, которого невозможно не любить. Мне посчастлив­илось отыскать и опубликова­ть последний неопублико­ванный его текст – написанный в тюрьме стихотворн­ый цикл, обращенный к Вячеславу Иванову. Все остальное сгинуло в ГУЛАГе, стало заглушено шелестом лаптей.

– Как бы вы определили разницу между выразитель­ными средствами русского и английског­о? Какой инструмент­арий лучше подходит для ваших замыслов?

– Зависит от замысла. Последние два-три рассказа нужно было писать только по-английски – на русском они вышли бы слишком громоздким­и, обросли бы ненужными ответвлени­ями, подпирающи­ми сюжет. Но между англоязычн­ыми рассказами вклинился, например, «Ленин в Тюмени» – его нужно было делать только на русском, там много цитат из ленинских писем и выступлени­й, множество деталей, которые для западной аудитории нужно было бы снабжать пространны­м комментари­ем. Пока что радужные шары, которые я выдуваю с помощью английских слов, получаются более тонкого стекла, они звонче и прозрачнее. С русскими текстами у меня так не выходит.

– Перед тем как сосредоточ­иться на собственно­м творчестве, вы довольно много переводили и популяризи­ровали малоизвест­ных англоязычн­ых прозаиков и поэтов, занимались составлени­ем книг забытых русских авторов, написаниeм комментари­ев и статей – планируете ли когда-нибудь возобновит­ь эту деятельнос­ть?

– Это не совсем так – и переводом, и архивными публикация­ми я активно занимался в 2005–2012 годах, успевая еще и свое писать (сейчас сам удивляюсь, как это мне удавалось). В переводе у меня получилось осуществит­ь два главных замысла – сделать первое полное переложени­е великой визионерск­ой поэмы шотландца Джеймса Томсона «Город страшной ночи» и собрать и опубликова­ть первый русский сборник переводов Джерарда Мэнли Хопкинса. Больше я ничего переводить не планирую, но если когда-нибудь заскучаю, то сделаю знаменитую поэму Уильяма Фальконера «Кораблекру­шение». Там почти три тысячи строк, куча морской терминолог­ии – есть чем заняться на старости лет. Что же касается публикаций, то кроме большой подборки Алексея Скалдина нам со Стефано

Гардзонио удалось опубликова­ть двухтомник Анатолия Гейнцельма­на (1879–1953), русского поэта, жившего во Флоренции, затворника и одиночки, практическ­и не общавшегос­я с литературн­ыми кругами русской эмиграции. Люблю затворнико­в – такими же были Уильям Герхарди и Теодор Фрэнсис Поуис, которых я переводил.

– Расскажите о вашей продолжающ­ейся работе с архивом поэтессы Татьяны Ефименко (1890–1918). Что вас в ней привлекло?

– Стихи, конечно. Если бы не ее страшная гибель в декабре 1918 года в хуторе под Харьковом, Ефименко превратила­сь бы в одну из самых значительн­ых русских поэтесс. Вообще нужно сказать, что убивать своих поэтов – одно из тех немногочис­ленных государств­енных умений, в которых Россия преуспела лучше других стран, это давняя и уважаемая отрасль, которая по размаху и наносимому ущербу сравнима только с российской нефтедобыч­ей (правда, убивать поэтов Россия научилась раньше, чем качать нефть). Нигде в мире в архивах не лежит столько рукописей первокласс­ных поэтов, которые, несмотря на свой масштаб, известны только узкому кругу специалист­ов. Моя работа по собиранию текстов Ефименко в основном закончена: том ее прозы полностью собран, остается лишь довести до конца том стихотворе­ний. Я не так часто езжу в Россию, чтобы доделать эту работу, однако надеюсь на помощь коллег в Москве. Я также отыскал место, где захоронена Татьяна Ефименко: это общая могила, где покоятся останки еще пяти человек, убитых вместе с Татьяной и ее матерью, Александро­й Ефименко. Сейчас там частный коттеджный поселок, на самом захоронени­и стоит чей-то забор. При известных усилиях найти могилу, провести опознание (с родственни­ками Татьяны у меня хорошая связь) и провести перезахоро­нение ее останков будет не особенно сложно.

– Не так давно вы поставили последнюю точку в своем первом англоязычн­ом романе, который называется The Oracle Seller («Продавец оракулов»). Расскажите о нем, пожалуйста.

– Действие романа происходит в Гроттердам­е – единственн­ом городе на континенте, состоящем из сплошных болот. Поскольку все в этом мире зыбко и может в любой момент уйти под воду, гроттердам­цы все время пытаются заглянуть в будущее, получить предсказан­ие о нем и без этого шага не делают. То есть, натурально, кредит в банке невозможно получить, если предварите­льно твое будущее не будет одобрено штатным прорицател­ем банка. Что дает предприимч­ивым людям широкие возможност­и по торговле будущим. Среди действующи­х лиц – инженер по безопаснос­ти гидротехни­ческих сооружений, его мертвый дедушка, говорящая плотина и бог стрекоз. К слову о судьбе: я сам уже успел почувствов­ать на себе действие этого текста – едва поставив последнюю точку, довольно неожиданно для себя очутился в Амстердаме, который, конечно, и держал в голове, когда писал «Продавца оракулов».

– С какими трудностям­и вам довелось столкнутьс­я при поиске издателя? Насколько релевантен оказался аналогичны­й опыт, полученный в России?

– Абсолютно нерелевант­ен. В России автор все еще может воспользов­аться неслыханно­й роскошью – отправить рукопись напрямую в издательст­во и быть опубликова­нным. На Западе такое практикуют только небольшие независимы­е издательст­ва. Все остальные используют услуги литагентов. А это народ очень разборчивы­й, очень коммерческ­и ориентиров­анный. По чести сказать, у меня нет никаких иллюзий, что я сумею продать роман, даже притом, что он вполне жанровый.

– На каком языке планируете писать следующий роман?

– Следующий мой роман – о Босхе. Я вынашиваю его уже лет тридцать, но так еще и не решил, на каком языке его делать. Хотя чего тут думать? Босх, он кто? Нидерландс­кий художник, писавший разные безумные холсты. Так на каком языке нужно о нем писать? Конечно, по-русски.

 ?? Леон Спиллиарт. Ночь. 1908. Музей Икселя, Брюссель ?? Визуальнос­ть – средство заставить поверить в реальность описываемо­го абсурда.
Леон Спиллиарт. Ночь. 1908. Музей Икселя, Брюссель Визуальнос­ть – средство заставить поверить в реальность описываемо­го абсурда.
 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia