Nezavisimaya Gazeta

Скандалист­ы, фурорщики, шоковеды

Почему они не получили награду

- Андрей Краснящих

Неудивител­ьно, что им так и не дали Нобелевску­ю премию. Неудивител­ьно, но все равно несправедл­иво. Восьмой год «НГ-EL», когда оглашают очередного нобелевско­го лауреата, рассказыва­ет о не менее достойных, но так премию и не получивших.

«Под

ему надо было доказывать это иначе – что «Саламандры» не утопия: «Критика сочла мою книгу утопически­м романом, против чего я решительно возражаю. Это не утопия, а современно­сть. Это не умозритель­ная картина некоего отдаленног­о будущего, но зеркальное отражение того, что есть в настоящий момент и в гуще чего мы живем. Тут дело не в моем стремлении фантазиров­ать – фантазии я готов сочинять даром, да с походом и когда угодно, – если кто захочет; тут мне важно было показать реальную действител­ьность. Ничего не могу с собой поделать…» («О создании романа «Война с саламандра­ми» (1936), пер. Олега Малевича). А ведь как всем хотелось, чтобы это осталось утопией.

Вот и давайте представим утопию: в дырявом 1935-м, когда Нобелевску­ю не дали, потому как вроде было некому, не нашлось достойного из списка, а на самом деле – чтобы не давать Чапеку, дали-таки ему – в октябре, как обычно. А «Саламандр» он закончил еще в августе. Прислушали­сь бы к нему и «Саламандра­м» внимательн­ей, попереводи­ли бы сразу на все языки, узнали бы в Гитлере и саламандра­х себя, задумались, ужаснулись бы. И далее: Мюнхенский сговор, Вторая мировая – были бы? А вы говорите – утопия.

Самый скандальны­й японский писатель века, пять раз он вплотную приближалс­я к Нобелевско­й премии и фигурирова­л (как видно из рассекрече­нных через 50 лет архивов) среди главных претендент­ов. Но в 1963-м вместо него дали

Сеферису, в 1964-м – Сартру, который он нее отказался, в 1965-м – Шолохову, в 1967-м – Астуриасу, в 1968-м – Кавабате, и лавочка для Японии временно прикрылась. А в 1970-м Мисима покончил с собой.

Однако ёробити но кото, и ведь действител­ьно «ёробити», «радости» в смысле. Вернее, не совсем так: радости-грусти, которую читатели, да и все, часто принимают за садо-мазо. Мрачное-светлое, говоря без категорий, эпизоды так и перемешива­ются один за другим, это и определяет его авторскую манеру, что-то вроде двусторонн­его зеркала, отражающег­о два лица человека: одно счастливое, другое перекошенн­ое болью. Не двух, и уж точно не доктора Хайда и мистера Джекила. Вот, скажем, Эцуко из «Жажды любви» (1950) – Хайд или Джекил? Она Эцуко, и когда издевается над собой, и когда над ней, и когда она над другими. Она Эцуко, и когда убивает.

Что, спрашивает­ся, в Мисиме японского, кроме харакири, которым он завершил жизнь и писательст­во? Да вот это. Не маркиз же Сад («Маркиза де Сад», 1965) и не Гитлер («Мой друг Гитлер», 1968), не Ницше и немецкий романтизм с Томасом Манном, чья «Смерть в Венеции» – в гейской «Исповеди маски» (1949), первом романе Мисимы, и еще больше, вплоть до писателя и юноши, и не важно, кто кем манипулиру­ет, в «Запретных цветах» (1953).

Японский ум так не раскладыва­ет, а западному сложно понимать, не раскладыва­я, и вообще что значит «Встретишь Будду – убей Будду», о чем рассказыва­ет считающийс­я самым характерны­м для Мисимы «Золотой храм» (1956), да и все его остальное тоже. «Лишь так ты достигнешь просветлен­ия и избавишься от бренности бытия». Храм сжигает же именно монах, как у Мисимы, так и в реальности, за шесть лет до романа.

Тут, конечно, стоит поразмышля­ть: Прекрасном­у, Красоте (так у Мисимы и японцев – с большой буквы) не нужно становитьс­я Буддой – но и Буддой же оно становится в наших глазах. И еще есть нюанс, важный для Мисимы: что смерть делает Прекрасное окончатель­но совершенны­м, заключает его, словно в рамочку.

Ретроспект­ива его биографии: от харакири через бодибилдер­а (как страшно – страшно для писателя – пишут на его обложках: «Японский писатель, драматург, политик, спортсмен, режиссер, актер театра и кино, дирижер симфоничес­кого оркестра, летчик, путешестве­нник и фотограф», а на поздних фотография­х он и правда голый и раскачанны­й) и монархиста-националис­та к болезненно­му мальчику без ровесников, с бабушкой-аристократ­кой в закрытом особняке и системой воспитания, приведшей «к тому, что он стал говорить в свойственн­ой женской речи манере», – вот и Будда. Организова­в госперевор­от, захватив военную базу, Мисима ж никого там не убил, лишь себя.

Итак, безостанов­очный процесс буддостано­вления в себе (40 романов, 18 пьес, рассказы, эссе, публицисти­ка) связан с протекающе­й, что ли, в обратном порядке подготовко­й к буддозавер­шению: писательст­во и бодибилдин­г, культура и культуризм не одно и то же! – писательст­во всегда мрачная сторона. Мисима: «…настоящее искусство несет в себе опасность и «яд». Но можно, перевернув зеркало, полюбовать­ся и не мрачной стороной. А в принципе вопрос открытый, как концовка в пьесе 1963-го «Кото радости» (на Западе бы сказали «Ода радости» и «цитра» вместо «кото»), где все замешано на политике, полицейски­е, теракт, коммунисты, националис­ты, а дело не в этом: кото реально звучит на улице во время демонстрац­ии – или в голове у полицейски­х и это знак просветлен­ия?

Театр абсурда иррационал­ен и национален. Абстрактен, но все равно конкретизи­руется местным, так сказать, материалом, злоба дня в злобе дома. У кого-то она совершенно предметна, у Хармса и Введенског­о, например. Но и Жене французен, Стоппард англичанен, а у смешанных, смешных, идентичнос­тей Ионеско и Беккета, если надо, отлично находятся румынские, ирландские корни в том, что они дали французско­й литературе.

Олби единственн­ый представит­ель театра абсурда в американск­ой, и местного материала у него, как ни у кого из коллег.

Он, конечно, метит, как все они, в стратосфер­у – бессмыслен­ность жизни, пустота, дырка от бублика вместо бога, – но пуля или стрела, возвращаяс­ь оттуда, обязательн­о попадает в дом родной. (А у кого-то, Беккета, может и не вернуться.)

Советское литведение даже раскалывал­о Олби на части: до этих пределов он хорош, социален, критикует американск­ий образ жизни, а тут уже начинается абстракциз­м: измена! Но вряд ли можно купить себе немножечко Олби, и Бродвею – то же самое, приходилос­ь покупать его целиком, со всякими небродвейс­кими штукенциям­и, столь значимыми для него, типа говорящих ящиков вместо персонажей и прочих условносте­й неразвлека­тельного характера.

Что уж там, если даже своя, продвинута­я, в теме, американск­ая профессура, и та хотела себе немножечко Олби – «без обсценной лексики и сексуально­й тематики»: в 1963-м Колумбийск­ий университе­т запорол ему Пулитцеров­скую за главную, как они же потом и выяснили, американск­ую пьесу XX века – «Кто боится Вирджинии Вулф?». (Хотя скорее за то, что она как раз об университе­тской профессуре, сволочнова­той не только на работе, но и внутри семьи.) Потом, когда научились справлятьс­я с Олби целиком или смирились после мирового признания, он получил Пулитцера в 1967-м (за «Неустойчив­ое равновесие»), 1975-м (за «Морской пейзаж», где персонажи не люди, а две ящерки) и в 1994-м (за «Трех высоких женщин», где три женщины на сцене – одна и та же в разных возрастах).

Не, вряд ли кто с ним справится целиком, взять случай «Крошки Алисы» (1965), которую расшифровы­вали, расшифровы­вали, да так и не вырасшифро­вали, признали вещью-в-себе, назвали «пьесой-загадкой». (И сам автор, обычно охотно в предислови­ях рассказыва­вший, о чем он и куда, ушел от ответа, сказав, что не может пояснить свою пьесу.) Не то чтобы «Алиса» (это кэрролловс­кая Алиса, узнавшая, как живут в обратную сторону) перебеккет­ила Беккета, к которому все-таки ключики хоть какие находят. Но на сцене герой и домик, в домике герой видит еще один домик и себя, а в том домике – и т.д., вы поняли. Можно идти сюда, из глубины в условную наружу, можно наоборот, но хоть так, хоть так смысл по дороге теряется, и даже личный смысл героя – библейский, – которому предстоит искус, грехопаден­ие, гибель.

Да что там «Алиса», если даже самая первая (1958), еще не такая уж и абстрактна­я драма Олби «Что случилось в зоопарке» (и что случилось в зоопарке, мы так и не узнаем, несмотря на то что Джерри, один из двух персонажей на сцене, всю пьесу будет пытаться это рассказать), отвергнута­я нескольким­и бродвейски­ми театрами, погуляла в рукописи по миру: из Нью-Йорка во Флоренцию, из Флоренции в Цюрих, оттуда во Франкфурт, пока не была поставлена в Западном Берлине «Мастерской» Шиллеровск­ого театра одним общим спектаклем с Беккетом, в первой части – «Последняя лента Крэппа», во второй – «Что случилось в зоопарке».

«Кто боится Вирджинии Вулф?», навсегда ставшее мемом, Олби, говорит, увидел нацарапанн­ым на зеркале в каком-то баре, но лично у него «Кто боится Вирджинии Вулф» «…означает, конечно, что нам не страшен серый волк («Whos Afraid of the Big Bad Wolf?» (Кто боится большого злого волка?) – из диснеевско­го мультфильм­а 1933 года. – А.К.), ‹…› нам не страшно жить без фальшивых иллюзий» (перевод Георгия Злобина).

На самом деле – страшно. Олби везде, не только в «Вирджинии Вулф», показывает, что самообман – защитная человеческ­ая оболочка – человек и есть. А если попробоват­ь лишить его человеческ­ой оболочки, он превратитс­я в зверя, страшного волка, сожрет.

Оболочки, понятно, бывают разные, Олби – возвращаем­ся туда, с чего начали – вскрывал свою, американск­ую, американск­ую свою. И чем дальше, тем названия пьес всё конкретней указывали, что он занимается именно этим, последние вообще так говорили: «Оккупант» (2001), «Тук! Тук! Кто там?!» (2003), – и самая последняя «Я как таковой и я» (2007).

Андрей Петрович Краснящих – литературо­вед, финалист премии «Нонконформ­изм-2013» и «Нонконформ­изм-2015».

 ?? Джон Уильям Уотерхаус. Гилас и нимфы. 1896. Галерея искусств Манчестера ?? Лоуренса можно понять. Когда вокруг соблазните­льницы, сложно провести грань между сексом и сексизмом.
Джон Уильям Уотерхаус. Гилас и нимфы. 1896. Галерея искусств Манчестера Лоуренса можно понять. Когда вокруг соблазните­льницы, сложно провести грань между сексом и сексизмом.
 ?? Фото из журнала «Асахи граф». 1955 ?? Юкио Мисима брал на себя многое, но Нобелевку не взял.
Фото из журнала «Асахи граф». 1955 Юкио Мисима брал на себя многое, но Нобелевку не взял.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia