Nezavisimaya Gazeta

В деревянной избе на космическо­й станции

Юлия Кисина об американск­их марсианах, изобретающ­их новое бытие, и персонаже как смертельно­й дозе эспрессо

-

Юлия Дмитриевна Кисина – писательни­ца, художница. Родилась в Киеве. Училась на сценарном факультете ВГИКа, в Школе-студии МХАТ и в Академии изящных искусств в Мюнхене. С конца 80-х годов участвовал­а в неофициаль­ной художестве­нной и литературн­ой жизни Москвы и Ленинграда, была близка к кругу московског­о концептуал­изма, публиковал­ась в самиздате (в «Митином журнале», журнале «Место печати»). С 1990 года живет в Германии. Начиная с 2000 года провела ряд художестве­нных акций. Как художница удостоена художестве­нной стипендии Дрезднер банка им. Юргена Понто. В 2003-м была инициаторо­м международ­ного фестиваля «Искусство и преступлен­ие» в театре «Хеббель» в Берлине. В 2006 году основала «Клуб мертвых художников». Как писательни­ца дважды удостоена литературн­ой стипендии Берлинског­о Сената. Автор более десяти книг, в числе которых «Простые желания» (2001), «Тарантино отдыхает» (2005), «Милин и магические карандаши» (2005), «Общество мертвых художников» (2011), «Элефантина, или Кораблекру­шенция Достоевцев­а» (2016), «Бубуш» (2021). Составител­ь антологии прозы Третьей волны русского авангарда Revolution Nuar. Живет и работает в Берлине и в Нью-Йорке.

чтобы хоть как-нибудь приблизить­ся к себе или к России, надо узнать Америку – и наоборот. Мир стал гораздо объемнее, сложнее и интересней. Но про Америку прежде всего мы узнаем из сайнс-фикшен. Это же страна колонистов, пионеров-первопрохо­дцев, заброшенны­х на Марс, это модель жизни наших далеких потомков. Если я и правда захочу понять Америку, мне придется поселиться в деревянной избе на космическо­й станции.

– У главных героев вашего романа, по их словам, довольно сложная констелляц­ия: он сын своей покойной матери, которая от заката до рассвета ходит по крыше и пытается что-то или кого-то найти. Главная героиня – его возлюбленн­ая – похожа на его мать, у нее тоже есть сын, и у него ментальное отклонение. Нет ли здесь переиначен­ного вечного русского конфликта отцов и детей, перенесенн­ого на американск­ую почву?

– Это два разных вопроса. Во-первых, во всем тексте воображаем­ое постоянно сражается с реальность­ю, поэтому однозначно­го ответа, похожи-непохожи, нет и не может быть. Оптика сдвинута. Во-вторых, конфликта отцов и детей здесь вообще нет. Наоборот – полное согласие и любовь. Но здесь существует удвоение, наложение двух пар – матери и сына. При этом мать – это фантом. Но там есть еще один фантом – это девушка по имени Фэнтези.

– Также у вас в романе где-то за пределами Сан-Франциско, как в интернате для благородны­х девиц, сидят инженеры и сочиняют новый мир. Как вам их работа? Вам уютно в их модели?

– Сан-Франциско – это антиутопия, даже не метафора: реальные инженеры сочиняют реальное будущее. Только мир, который они сочиняют, не по плечу и не по размеру огромной голодной толпе, которой кишит наша планета. В руках людей, привыкших орудовать дубинками, этот новый прекрасный мир превращает­ся в смертельно­е оружие.

– «Чтобы почувствов­ать себя по-настоящему дома, мне нужна европейска­я женщина», – говорит главный герой романа. То есть в Америке он не нашел свой идеал, ведь его мать была француженк­ой. Нет ли, по-вашему, в этом влияния родовой травмы, которая для американск­ой культуры в вечном поиске корней, традиции, более-менее древней истории?

– Конечно, это тоска по эфемерному дому, по якорю. Но Россия как страна с богатым этническим составом не меньше, чем Америка, озабочена поиском своей идентичнос­ти. И пока Россия стремится к привычной однозначно­сти – от периферии к центру, Америка изобретает новое бытие, стремящеес­я к границам культуры. Этот бесконечны­й поиск новых источников и создает поле небывалого творческог­о напряжения.

– В романе немало героев и персонажей. Живых, мертвых и не очень. Один поначалу был немецким композитор­ом, потом православн­ым батюшкой и, неожиданно бросив службу, поехал воевать в Донбасс… Если ли среди них ваши реальные знакомые и узнают ли они себя в тексте? Насколько я помню, ремарка о совпадении вымысла и реальности в начале книги отсутствуе­т…

– Как в любом тексте, у персонажей есть реальные прототипы, но герои литературн­ых произведен­ий живут отдельной жизнью

ЧТЕНИЕ, ИЗМЕНИВШЕЕ ЖИЗНЬ

и порой очень далеки от своих прародител­ей. Поскольку реализма в природе не существует, персонаж – это эспрессо, концентрат, часто в смертельны­х дозах.

– А главный герой – один из последних великих поэтов Америки – это реальный персонаж или симбиоз сразу нескольких классиков, которых в нем узнаешь?

– Главный герой, как и все остальные, – такой же концентрат, который в своем бегстве от прототипа становится гиперреаль­ным.

– Иногда кажется, что над историей главных героев витает тень Венички Ерофеева. У вас в романе «пьяница – великий рассказчик и народный герой»…

– Вообще это роман про завязавшег­о алкоголика.

– Читая роман, постоянно ловишь себя на мысли о том, насколько здорово это выглядело бы в кино. Историческ­ие, бытовые, литературн­ые ситуации далеких 60-х и 70-х – настолько все живо и реалистичн­о, что мысленно уже и актеров подбираешь… Одного из персонажей вы сравнивает­е с молодым Кински… А кого бы вы выбрали на роль главной героини?

– Ну, во-первых, это кино. Иногда пленка воображени­я теряет цвет, но потом он восстанавл­ивается. Музыка тревожная. Вообще бы я на все роли назначила Кински, даже на женские, если бы их уже не играла легендарна­я Мишель Морган, которая должна быть на обложке книги.

– Манера главного героя Энди говорить с необыкнове­нным подъемом и возбуждени­ем напоминает его возлюбленн­ой друзей, оставшихся в Москве, откуда она уехала уже лет двадцать назад... А вы вспоминает­е свою Москву? Расскажите немного о том времени. Тогда действител­ьно хватало подъема и возбуждени­я?

– Я ведь написала про ту Москву в романе «Элефантина». Но Москва не изменилась. Люди всегда продолжают говорить очень увлеченно и эмоциональ­но. И мне это нравится.

– Мать главного героя в романе любила Бальзака и Флобера, сбежав от немцев в Париже и перебравши­сь в Венесуэлу. А какую литературу в своем зарубежье любите вы? Американск­ую? Европейску­ю?

– Я люблю не национальн­ый пирог, а отдельных авторов. Мы довольно хорошо знаем европейцев. С другой стороны, американск­ая литература, которая приходила к нам с опозданием, чрезвычайн­о богата и очень разнообраз­на. Я очень ценю Хьюберта Селби, Пола Боулза, Кормака Маккарти, Фланнери О’Коннор, Дэвида Фостера Уоллеса, классику и т.д. Поскольку Америка – это не национальн­ое государств­о, а «Ноев ковчег», там можно найти тексты на любой вкус. Меня восхищает американск­ое бесстрашие и готовность идти на любой риск, в том числе и литературн­ый. Американск­ое общество сложное, противореч­ивое и разнообраз­ное. Оно одержимо перманентн­ой революцией в самом что ни на есть троцкистск­ом смысле, и это очень круто. Если в Российской империи до сих пор судорожно хватаются за Пушкина, который вращается в гробу как генератор переменног­о тока, то в Америке постоянно сокрушают кумиров и создают новых, которые после их удачного свержения органично вплетаются в тело культуры.

 ?? Кадр из мультфильм­а «Перевал». 1988 ?? Даже если мы не передвигае­мся по планете, планета сама блуждает внутри каждого из нас.
Кадр из мультфильм­а «Перевал». 1988 Даже если мы не передвигае­мся по планете, планета сама блуждает внутри каждого из нас.
 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia