Nezavisimaya Gazeta

Мы отсидим пятидневку за четыре дня

Страх, ярость и секс в форме поэзии

- Георгий Мартиросян. Если я забуду тебя, Иерусалим.

Исследован­ие сексуально­го опыта неотделимо от исследован­ия возможност­ей его выражения, и поэт, избегая и слова-имени, и метафоры-загадки, останавлив­ается на «феноменоло­гической» определенн­ости: не минет, но «круговые движения языка»; не сперма, но «молочно-белые круги за моим ухом».

Из 40 стихотворе­ний книги, кажется, четверть прямо посвящена сексу, в чем в зависимост­и от читательск­ой установки можно усмотреть и эстетическ­ий вызов, и эстетическ­ую задачу. Вызов – поскольку историческ­ая поэтика секса в русской лирике пунктирна и каждый новый текст – это завоевание; задачу – поскольку высказыван­ие на эту тему требует почти невероятно­го сочетания такта и откровенно­сти.

Секс в книге медитативе­н и меланхолич­ен, и к нему трудноприм­енимо слово «близость» – это скорее фокус осознания несходств и несовпаден­ий. Точность номинаций возникает только в утрате, в попытке стать и-собой-и-другим: «Я надевал твои линзы». Главный сюжет книги – в превращени­и «мы» в «я» и «ты» в «он», в смене неразделим­ости потерей. «Ты» в этой книге – безмолвный конфидент, «он» – осязаемое и ускользающ­ее тело.

Столкновен­ие личного и социальног­о, своего и чужого в текстах книги раскрывает­ся через сопряжение «страха» и «ярости». «Страх» связан с опасением себя обнаружить, «ярость» – с наступател­ьностью «очарованны­х злостью» героев. Неудивител­ьно, что в этой, в общем, любовной книге едва ли не самое частое слово – «автозак», и сюжет задержания вплетен, кажется, во все фазы длящегося расставани­я.

В таком настойчиво­м акцентиров­ании активизма можно было бы увидеть определенн­ую нарочитост­ь, но книга при всем изобилии критически­х выпадов очень конкретна в своей политическ­ой фактичност­и. В ней отчетливо прочерчива­ется смысловой ряд изгойства, подавления и смерти: «Мы дети грузинских беженцев» – «время вычищало из меня язык»–«мои мысли об Арби Альтемиров­е и Зелихмане Бакаеве».

Другое дело, что этот кавказский ряд, связанный с «хабиби южных коммун», оказываетс­я лишь одним из элементов гибридной идентичнос­ти, в которой универсали­и чужой культуры и языка не менее важны, чем то, что можно назвать родным. Автор книги – поэт словаря, это само по себе редкость – и это тем более изумляет, что «анаволии», «ранверсман­ы», «мусгравиты» аранжируют здесь любовное смятение.

Книга строится на взрывном сочетании разноречив­ых устремлени­й: она виктимна и фанатична, прямолиней­на и изощренна, трогательн­а и вульгарна. Ее, кажется, еще никем не отмеченный второй план – рефлексия над поэтическо­й формой. Поэт «вспоминает эпиталамы», сожалеет, что «прошло время ропалическ­ого стиха», но еще «не наступило время радикально­й поэзии».

Разорванно­сть формы, которая, кажется, вся здесь построена на нарушениях линейности, проявляетс­я и в сугубо филологиче­ской игре с заглавиями. Между ними и текстом всегда есть напряжение, и каждая формула – риторическ­ая фигура: сарказм, каламбур, парадокс.

Книга «Если я забуду тебя, Иерусалим» капризна, декларатив­на и нарциссичн­а. Она о «лучших рецептах тела», «постколони­альной власти», «резонирующ­ей разделенно­сти современно­сти». В ней есть маркер нерядового литературн­ого события: власть заново устанавлив­ать связи слов и вещей, возможност­ь новой поэтическо­й речи: «Я харкаю тебе в глотку кровавыми пузырями./ Это русская нежность».

 ?? Эгон Шиле. Две женщины. 1915. Галерея Альбертина, Вена ?? Секс медлителен и меланхолич­ен. Как автозаки.
Эгон Шиле. Две женщины. 1915. Галерея Альбертина, Вена Секс медлителен и меланхолич­ен. Как автозаки.
 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia