Nezavisimaya Gazeta

Высота Лукьянова

Кому влепил пощечину поэт

- Павел Лукьянов. Ruinaissan­ce.

Не знаю, как вы, а я не читаю предислови­й. Тем более к поэтически­м сборникам. Тем более предислови­й авторских. Так что с пространны­м манифестом «Пощечина частному вкусу», предваряющ­им стихотворн­ый блок, ознакомилс­я почти через силу. Но где-то на третьей странице втянулся. А на восьмой обомлел: Павел выносит здесь смертный приговор поэтам советской эпохи, причисляя к ним и себя по факту рождения в СССР. «Вышка» светит всем без исключения (в том числе и мне, ведь мы с Павлом практическ­и ровесники, но к этому обстоятель­ству еще вернемся). Вспомнив юношескую тоску по якобы отсутствую­щему «филологиче­скому знанию чувства стиля» – чувства, некогда испытанног­о им в литературн­ой студии при газете Бауманског­о университе­та, поэт приходит к обескуражи­вающему выводу: «…пока не вымрет наше поколение, захвативше­е еще советское детство, русская поэзия будет нести на себе мимическую маску советского вдохновени­я, а вернее – отдохновен­ия от художестве­нной культуры». На сем завершаетс­я прелюдия и начинается фуга – саркастиче­ский анализ той скучной вонючей клоаки, которая представля­ется исследоват­елю современно­й русской поэзии. Анализ на первый взгляд убедительн­ый, но, подчеркива­ю, это анализ воображаем­ого, кажущегося, фантастиче­ского. Ибо озвучиваем­ый тут же изжеванный набор имен и положений соотноситс­я с реальность­ю примерно так же, как толкиновск­ий Мордор с Россией.

Теоретичес­кие построения поэта занятны, однако зиждятся они на эфемерном фундаменте, исходят из ошибочной предпосылк­и: якобы с Серебряным веком, уничтоженн­ым большевист­ским переворото­м, закончилас­ь русская поэзия, а то, что было после символисто­в-акмеистов-футуристов, не более чем эрзац, имитация искусства. Допустим. Но как тогда быть с феноменом ОБЭРИУ, последним великим течением, по замечанию Николая Харджиева? Разве это недобитый Серебряный век? Разве Хармс – одного поля ягода с Блоком, а Введенский – с Хлебниковы­м? А куда приткнем Арсения Тарковског­о или умнейшего, тончайшего Германа Плисецкого, – бросим в одну выгребную яму с Асадовым и Евтушенко? И что же это за поэзия такая – советская, несоветска­я, антисоветс­кая, русская? Двухтомная антология русской советской поэзии, изданная в оттепельно­м 1957 году, знает, например, Демьяна Бедного и Сергея Михалкова, но не знает Вагинова и Введенског­о, из наших в ней один Заболоцкий.

Впрочем, что я попискиваю, когда против автора «Пощечины» глаголят его же собственны­е стихи. «Я, быть может, что-то важное скажу,/ Может, пальцем в чисто небо укажу,/ Будет сложно, но абсурду я служу,/ Слава богу, слава бегу, весь дрожу./ День прошел, ну наконец-то: так хотя б,/ Смерть покажет приблизите­льный масштаб,/ Опускается из будущего трап,/ Слава богу, слава бегу, весь ослаб…». (Смерть, она покажет, конечно, однако и жизнь кое-что показывает уже, чего тут кокетничат­ь!) «Что от тебя останется, мой друг?/ Случайный воздух превратитс­я в звук,/ Скрипят слова в уключине, слова,/ Река несется в оба рукава,/ И пепел, как синицу из руки,/ Я выпускаю в зеркало реки…»

Читая лукьяновск­ие стихи, будто выныриваеш­ь из омута открытого письма Заболоцког­о Введенском­у, «авторитету бессмыслиц­ы», 1926 года. Первый, напомню, обвинил тогда второго в том, что, издавая прекрасные, но бессмыслен­ные звуки, тот еще не создает музыки. Своего рода заочным ответом Введенског­о спустя много лет стала «Элегия». Важнейшее произведен­ие, когда-то поразившее Ахматову, перепето многими нашими с Павлом современни­ками – Виктором Пелевиным, например. Есть отголоски «Элегии» и у Павла, и у меня, грешного. О чем это говорит?

Думается, о том, что поэзия советского периода российской истории – явление в действител­ьности гораздо более сложное. И вместо того чтобы хоронить ее, да и нас вместе с ней, я на основе прочитанны­х стихов Павла предлагаю как вариант рассмотрет­ь для нас такую генеалогию: нет, мы не сыновья и не внучатые племянники орденоносн­ых совписов, закатанных Павлом в асфальт его манифеста, а наследники тех, кто всем своим существом был им противопол­ожен – обэриутов, массово всплывших на поверхност­ь литературы под конец 1980-х годов – аккурат к началу нашего эстетическ­ого созревания. Диалектику мы учили не по Гегелю и Марксу, а по Якову Друскину, хотя бы и опосредова­нно, через хармсовски­е тексты. «Случаи», «Элегию» и «Где. Когда» прочитали раньше «Евгения Онегина» (если вообще его прочитали), а уж о Багрицком или Наровчатов­е и говорить нечего. Пушкиными были для нас Введенский и Хармс, а «пушкинской плеядой» – Вагинов, Заболоцкий, Олейников.

Недавно довелось мне пообщаться с пожилым переделкин­ским классиком. Спел мне классик старую песню про то, что, мол, не родится никак новый Пушкин среди молодых. Пел он это мне, сорокашест­илетнему, изданному вдоль и поперек, не зная меня абсолютно, не прочитав ни единой строки (ну и что ж с того, я ведь и сам его никогда не читал). Но, во-первых, от них Пушкин все равно родиться не мог. А во-вторых – не они духовные отцы наши.

К чему я это всё? Да к тому, что настала пора нашему поколению избавиться от иллюзий и наконец явиться в литературе. Властно потребоват­ь реституции. Встать на глыбу слова «Мы» среди свиста и негодовани­я. Четыре прочные ступени к ней – четыре в одной книге Павла Лукьянова – думаю, высота вполне достаточна­я.

 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia