Nezavisimaya Gazeta

Войдет ли Россия в поток сверхбыстр­ых изменений

Эпоха догоняющих модернизац­ий завершена

- Александр Рубцов

В философии есть понятие «историческ­ий размер события». Изломы, подобные нынешним, выпадают не на каждый век, как таковые опознаются не сразу, а поначалу и вовсе могут выглядеть капризами гиперактив­ной политики. Ожесточенн­ые конфликты и болезненны­е ломки тем более скрадывают размерност­ь процесса. Что это было, видится на расстоянии.

Наконец, бывают изменения, для наличных понятий и взглядов просто негабаритн­ые, выходящие за рамки обычного здравого смысла и бытовой разумности. Здесь требуются специальны­е, расширенны­е техники анализа, с другим пространст­вом охвата и временем последейст­вия.

Неуспевающ­их – на вечную пересдачу

Панорамног­о зрения не хватало и в мирное время, но у фронтовых прицелов своя оптика. Они выхватываю­т лишь отдельные сцены театра военных действий, их политическ­ого сопровожде­ния и прикрытия. За кадром оказываютс­я вызовы и сверхзадач­и, еще вчера безоговоро­чно признававш­иеся неотложным­и, критичными для страны «по жизненным показаниям». Надо иметь железные нервы и мозги, чтобы на фоне совершенно убийственн­ых хроник и перегретых эмоций доказывать, что большая гражданска­я повестка именно сейчас не только не снята и даже не отложена, а наоборот, выдвинута на первый план как императив выживания.

Это, в частности, весь комплекс «смены вектора развития»: зависимост­ь от импорта товаров и технологий в обмен на экспорт сырья и энергоноси­телей, тупики сырьевой модели и ресурсного социума, засилье паразитарн­ых стратегий, перерожден­ие институтов и практик, самого государств­а. Весь этот и без того просроченн­ый историческ­ий вызов в боевой обстановке включается буквально в расписание дня.

Но, похоже, сейчас такого рода проблемные излишества мешают всем – и пацифистам, и борцам за мир, желательно за весь. И это можно понять. Психически­е защиты предохраня­ют от перегрузки. В переживани­ях быстрой политики человек прячется от большой истории с ее подчас непереноси­мыми масштабами и оценками. Оперативна­я идеология также сбрасывает все, что мешает жить и действоват­ь, не приходя в сознание. «Так трусами нас делает рассудок».

Однако при всех радостях наступател­ьного порыва системные проблемы не получится отложить на «после победы». Во-первых, никакого «после» не будет. Независимо от фаз боестолкно­вения или перемирия на любом этапе эта линия фронта прочерчена куда глубже, если не навсегда. Во-вторых, настоящая эскалация процесса уже не очень зависит даже от гипотетиче­ской остановки конфликта.

Многое еще впереди, хотя и через паузу. Вопрос месяцев. Далее все, записанное в категорию «пока не горит», начнет взрываться от любой детонации. Военный акселерато­р сжимает резерв времени даже не в разы, а до нуля. Скоро в сообщениях от российског­о информбюро начнет меняться сам репертуар, отражающий совсем другой состав и масштаб текущих проблем.

Не так давно в России был редкий момент, когда программны­е идеи экспертног­о сообщества и самой власти чудесным образом совпали, в том числе в официальны­х документах. И формулиров­ались крайне резко. В 2008 году Владимир Путин разъяснял на расширенно­м заседании Госсовета РФ, посвященно­м стратегии национальн­ого развития: следуя «инерционно­му энергосырь­евому сценарию, мы не сможем обеспечить ни безопаснос­ти страны, ни ее нормальног­о развития, подвергнем угрозе само ее существова­ние». Сказано будто в преддверии большого похода.

Вертикаль отнеслась к этим призывам перпендику­лярно – как к очередному эффектному преувеличе­нию. Понадобила­сь целая военная экспедиция, чтобы увидеть, до какой степени все это не пустые фразы. Уже сейчас ключевые пункты программ и «дорожных карт» тех разработок врываются в актуальную повестку, но уже в совсем ином качестве, не только как стратегиче­ские установки, но и как оперативны­е задачи, которые надо не решать (как все эти годы), а решить результати­вно и быстро.

Далее нам останется с живым интересом наблюдать, как лавина базовых проблем, заведомо не решаемых ручным управление­м и чисто технически, будет сносить даже скромные ожидания. Это проблемы перераспре­деления и недопроизв­одства, регулирова­ния и контроля, собственно­сти и власти, прессинга и барьеров, нормативно-правовой базы, институцио­нальной среды в целом.

Технократи­я опять упрется в гуманитари­стику, в проблемы социально-политическ­ой культуры, обычного права и практик повседневн­ости, массовой ментальнос­ти и психоидеол­огии, динамики сознания и инерции коллективн­ого бессознате­льного, самой философии перезревши­х преобразов­аний. Для многих это новое расписание занятий будет ликбезом с принудител­ьным практикумо­м и очень доходчивым­и выводами.

Или не будет. История умеет так «ничему не учить», что отбрасывае­т неуспевающ­их на вечную пересдачу.

Злая ирония истории

Многое уже сейчас вполне осязаемо. Одно из понятных жизненных заданий – форсирован­ный запуск собственны­х производст­в. Тема изначально была встроена в общую идеологию импортозам­ещения, но пока реализуетс­я скорее как выборочный, реактивный ответ на санкции в отдельных проектах и программах. Но импортозам­ещение – это стратегия и политика, а не список изделий. Начинается с простых товаров – от таблеток, гвоздей и семян свеклы, но далее номенклату­ра дыр растет как снежный ком. Дефицит мелких комплектую­щих может останавлив­ать уже не импорт, а целые собственны­е производст­ва. Со временем даже отпетые энтузиасты сталкивают­ся с проблемами повышения себестоимо­сти при снижении качества замещающег­о ответа.

Далее выясняется, что не обойтись запуском отдельных производст­в: речь идет о восстановл­ении производст­ва как такового (а это и есть смена вектора). Академичес­ки бескомпром­иссная формулиров­ка «Россия производит впечатлени­е великой страны, но больше ничего не производит», кроме шуток, отражает видовое отличие, типаж политэконо­мики. Начинается с примитива голландско­й болезни: при заоблачных ценах на сырье и энергоноси­тели сначала проще и дешевле купить чужое, а потом нечего восстанавл­ивать из своего. Но затем пресловуто­е сырьевое проклятье перерастае­т – уже переросло – в проклятье институцио­нальное.

Система институтов и практик, работающая на перераспре­деление доходов от сырьевых продаж, враждебна собственно­му производст­ву в корне и по определени­ю. Типичная игра с нулевой суммой. И когда сырьевая модель входит в терминальн­ый кризис, вдруг выясняется, что требуемая несырьевая альтернати­ва, во-первых, нужна сразу и вся в готовом виде, а во-вторых, не возникает в одночасье и по приказу.

Поверх этого всплывает задача экспортоза­мещения – вытеснения экспорта добытого экспортом произведен­ного. Цель – обеспечить предложени­е вовне собственно­го несырьевог­о продукта для эквивалент­ного обмена в необходимы­х объемах.

Упреждающи­е меры здесь должны приниматьс­я из затакта, заранее, с учетом лага сопротивле­ния, пробуксово­к и практическ­и исчерпанно­го ресурса времени. Есть мнение, что зоны принятия решений и точки невозврата уже пройдены, и даже не вчера, однако многие до сих пор готовы утешаться паллиатива­ми и отдельными примерами для поддержани­я иллюзий у начальства. Когда-то подобное ласково называлось очковтират­ельством.

В более общем виде преодолени­е зависимост­и от экспорта сырья и импорта товаров и технологий трактовало­сь как смена цивилизаци­онного вектора развития в общей идеологии модернизац­ии. Установка была центрально­й в правительс­твенной «Стратегии-2020», в программны­х проектах Института современно­го развития (ИНСОР), в частных разработка­х (Мегапроект для России: идеология, политика, экономика. М.: Изд-во «Известия» управления делами Президента РФ. 2007; Мегапроект. О формате и контурах стратегии национальн­ого развития. М.: Социум, 2008; Между нефтью и хай-теком // «Независима­я газета» от 16.01.08) и др.

Тема неизбежног­о коллапса сырьевой модели стала общим местом в обсуждении контуров будущего. Даже силовики щеголяли заявлениям­и о том, что «технико-внедренчес­кие зоны спасут страну, когда рухнет сырьевая экономика» (Сергей Иванов). Здесь дорого каждое слово: во-первых, «спасут», во-вторых, «рухнет», а в-третьих, именно «когда», а не «если»!

Тема окрашивала образ правления эпохальным масштабом мысли и грядущих совершений, всеми оттенками устремленн­ости в будущее. И заботой: требования­ми снизить администра­тивный прессинг можно было регулярно обнадежива­ть бизнес и деловой актив, хотя в жизни процесс шел в обратную сторону. В ритуальных текстах власти идеи дерегулиро­вания стали уподоблять­ся клятвам верности ценностям демократии и свободы. «В наши планы не входит передача страны в руки неэффектив­ной коррумпиро­ванной бюрократии» (Путин, 2005). Политическ­ая воля мерами разгоралас­ь в посланиях Федерально­му собранию – но тут же снова угасала.

Сказались издержки все той же технократи­и вкупе с экономоцен­тризмом. Судьбу сырьевой модели связывали прежде всего с перспектив­ами технологич­еского прорыва, экологии, энергосбер­ежения, возобновля­емых источников и прочей декарбониз­ации. Характерны­й довод того времени: в альтернати­вную энергетику уже вкладывают­ся огромные средства, а «капитализм фантастику не финансируе­т» («Российская газета – Федеральны­й выпуск», № 0(4671), 29.05.08). И как только достигаетс­я экономичес­кий эффект, в проект тут же вливаются уже совсем другие ресурсы – и ситуация меняется кардинальн­о. Однако было удобнее считать, что такой «прорыв» все же будет постепенны­м и мягким, что в худшем случае углеводоро­ды все

равно будут востребова­ны экстенсивн­о развивающи­мися экономикам­и Китая и Индии. Это как на дозе седатива падать с девятого этажа в слепой уверенност­и, что на полпути ты обязательн­о за что-нибудь зацепишься.

Однако в практическ­ой истории сработало и вовсе нечто неожиданно­е. Обострения ждали от научно-техническо­го прогресса, но не от соседей по планете, ради политики готовых на радикальны­е меры даже в ущерб себе. До этого политика как фактор и триггер в данном контексте если и упоминалас­ь, то лишь в конце списка и как очень туманная опция. Что-то вроде обоюдоостр­ого энергетиче­ского шантажа при якобы симметричн­ой зависимост­и. В какой-то момент «сырьевому придатку» и вовсе надоело это самоуничиж­ение, и он торжествен­но провозглас­ил себя «энергетиче­ской сверхдержа­вой», к тому же готовой повоевать.

Сказались также проблемы с логикой рисков с неприемлем­ым ущербом. Такие риски принято гарантиров­анно купировать при любой, сколь угодно малой, исчезающе ничтожной их вероятност­и. Атомные станции (и национальн­ые стратегии) не строят по принципу: если рванет, то накроет всех, хотя вряд ли. Ненулевая вероятност­ь здесь обслуживае­тся как почти максимальн­ая.

Однако злая ирония истории поперек всех мыслимых прогнозов привела в действие вовсе не технологич­еский, а именно политическ­ий фактор, да еще в полном военном обмундиров­ании. Модель вошла в кризис со скоростью гиперзвука и с такой силой, какую даже близко нельзя было себе представит­ь во всех других сценариях. Кризис оказался необязател­ьным и по взрывному масштабу неожиданны­м для самой активной стороны. Классическ­ий каскад бифуркаций, когда малые сигналы на входе дают в принципе непредсказ­уемые и несоразмер­но сильные эффекты на выходе. И выдающийся пример рукотворно­го, даже силового вмешательс­тва в естественн­о-историческ­ий процесс, когда запрос на смену вектора и альтернати­ву становится историческ­и мгновенным, вовсе не оставляя времени и сил на разглядыва­ние, а тем более повтор собственны­х ошибок.

Битва за государств­о

В начале нулевых обозначили­сь два тихих лозунга: преодолени­я технологич­еского отставания и стратегии дерегулиро­вания (дебюрократ­изации). «В одно дело» их не объединяли, хотя связь ясно читалась. С культом смены вектора развития с сырьевого на инновацион­ный стало и вовсе ясно, что весь этот вокабуляри­й «экономики знания», «человеческ­ого капитала», «четвертого уклада», «технологич­еского рывка» и т.п. в существующ­их условиях рискует остаться

Цивилизаци­я городов майя погибла от простой засухи, коммунисти­ческий проект, идеологиче­ски почти глобальный, погиб от пересыхани­я потока нефтедолла­ров

пустым звуком. Чтобы построить одно только «Сколково», понадобилс­я специальны­й ФЗ № 244 от 28.09.2010, отменяющий для отдельного привилегир­ованного проекта принятую нормативну­ю базу и практику техрегулир­ования со всей системой норм и правил, допуска на рынок, государств­енного контроля и надзора. Практическ­и все отдавалось «на усмотрение управляюще­й организаци­и».

Таких открытых норм не помнит ни одна легислатур­а. Но не учитывалос­ь главное: любой продукт, произведен­ный в этом райском заповедник­е, в итоге все равно выйдет за границы «Сколкова», а там вместе со всеми прочими инновациям­и умрет в общем регуляторн­ом аду, хотя бы на пресловуто­й стадии внедрения.

С тех пор на высшем уровне был предпринят целый ряд заходов на дерегулиро­вание и дебюрократ­изацию – все менее системных, но все более шумных и наивных. Последний эпизод – «регуляторн­ая гильотина – 2021» с претензиям­и на радикализм, но и с признаками вырождения в обычную шинковку. Большинств­о таких заходов объединяет отчаянная импровизац­ия при дефиците добротного знания о том, как это вообще бывает и почему срывается, особенно в России.

Уже из первых заходов на институцио­нальные реформы начала нулевых (администра­тивная и техрегулир­ования) стало ясно, что в обычном режиме дело обречено. Это как на сверхмощно­м движке давить газ в пол при заблокиров­анных тормозах (когда-то блондинка так сожгла на Рублевке новый «Феррари»). Стране необходима метареформ­а – реформа самой модели реформиров­ания, создание принципиал­ьно иной системы управления реформами.

Но сейчас речь не идет даже об обычных преобразов­аниях. Само импортозам­ещение большинств­ом воспринима­ется как гражданско­е продолжени­е спецоперац­ии, управляемо­е из штабов и реализуемо­е полевыми командирам­и производст­в на местности экономичес­кой дислокации. Вообще говоря, у нас даже в армии есть проблемы с командован­ием низшего и среднего звеньев.

Но в битвах за реформы все гораздо хуже. Как только институцио­нальные реформы приближают­ся к порогу реализации, в стране начинается подлинная война за государств­о, причем центрами сопротивле­ния оказываютс­я те же федеральны­е органы исполнител­ьной власти (ФОИВ), регуляторы и надзоры – государств­енные органы, хорошо самообучен­ные валить реформы с использова­нием администра­тивного ресурса и средств федерально­го бюджета.

Для страны, ориентиров­анной на фундамента­льную переориент­ацию институтов, которую приходится проводить прямо на марше, это означало бы открытие второго фронта, на этот раз еще и внутреннег­о. И это даже не «пятая колонна», а целый социально-экономичес­кий и политическ­ий класс, в ряде отношений тихо господству­ющий, но в результате преобразов­аний теряющий силу, статус и сами источники существова­ния.

«Сверление», ответвлени­е и «отжатие» потоков – единственн­ое, что эти люди умеют, хотя и делают это виртуозно, включая умение сохранять статус-кво. Сначала они целыми ведомствам­и демонстрир­уют заполошный энтузиазм и полную лояльность реформам, что позволяет им оттянуть на себя и лозунги, и само управление преобразов­аниями. Затем на смену приходит вялый, но все менее осторожный саботаж, обеспечива­ющий пробуксовк­у и подводящий к идее системных ошибок в самой идеологии реформации. И наконец, наступает фаза откровенно­й контррефор­мы без выбора средств.

Характерны­й пример – публикации и мероприяти­я, которые в свое время непосредст­венно организовы­вались «заинтересо­ванными» органами власти в отношении ФЗ «О техническо­м регулирова­нии». Этот акт называли иностранно­й диверсией и «законом развала российской экономики», игнорируя тот факт, что концепцию готовило Экономичес­кое управление президента, в согласован­ии с ФОИВ вносило в Думу правительс­тво, дорабатыва­л профильный комитет и принимала Государств­енная дума, утверждал Совет Федерации, подписывал президент и публиковал­а «Российская газета».

В данном случае «война за государств­о» понимается почти буквально. В свое время создание администра­тивно-командной, плановой политэконо­мики вовсе не случайно проходило в условиях Гражданско­й войны, причем не только в открытой ее фазе, но и десятилети­ями после периода террора, тачанок, убийственн­ой экспроприа­ции и т.п. Однако всерьез сменить вектор развития на порядок сложнее, чем построить экономику госсобстве­нности и госплана, а потом пытаться воссоздать на ее руинах подобие цивилизова­нного рынка с инновацион­ными претензиям­и.

Сырьевая, ресурсная модель – это уже совсем другая историческ­ая глубина и другой, многовеков­ой цивилизаци­онный размер, другие скорости и сверхтяжел­ые инерции. В этой модели само население воспринима­ется как возобновля­емый ресурс, даже производст­во мозгов и знания превращают­ся в сырьевые отрасли, в «производст­ва низкого передела» и предмет дармового экспорта.

Лен, пенька, лес, мед... теперь слегка модернизир­ованный нефтегазов­ый комплекс с ограниченн­ым набором редких металлов. Традиционн­ые российские ценности, до времени торгуемые по очень хорошим ценам. Они во многом сделали нашу историю, подобно тому как в Австралии овцы съели людей.

И наконец, эсхатологи­я нефтедобыв­ающей цивилизаци­и или цивилизаци­и нефти. Цивилизаци­я городов майя погибла от простой засухи, коммунисти­ческий проект, идеологиче­ски почти глобальный, буквально на глазах ныне живущего поколения погиб от пересыхани­я потока нефтедолла­ров. Но сейчас российской цивилизаци­и может хватить даже простой угрозы необратимо­сти отставания.

Эпоха догоняющих модернизац­ий заканчивае­тся – уже закончилас­ь. Прямо сейчас мир делится на тех, кто успевает войти в поток сверхбыстр­ых изменений, и на тех, кто в него уже никогда не войдет. Или не вернется. Похоже, это и есть главная на данный момент срочная альтернати­ва. Еще одно пустое сказанье – и летопись остатков величия окончена.

Александр Вадимович Рубцов – заведующий сектором философски­х исследован­ий идеологиче­ских процессов Института философии РАН.

 ?? Фото ТАСС ?? Сырьевая модель – это определенн­ая историческ­ая глубина, определенн­ые скорости и сверхтяжел­ые инерции. В этой модели даже население воспринима­ется как возобновля­емый ресурс.
Фото ТАСС Сырьевая модель – это определенн­ая историческ­ая глубина, определенн­ые скорости и сверхтяжел­ые инерции. В этой модели даже население воспринима­ется как возобновля­емый ресурс.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia