«Рос­сия лю­бит си­лу, это ком­пен­са­ция всех уни­же­ний»

Ин­тер­вью из­вест­но­го куль­ту­ро­ло­га и сце­на­ри­ста — Дмит­рию Бы­ко­ву

Novaya Gazeta - - РОЛЬ ЛИЧНОСТИ - Майя Ту­ров­ская:

Майя Ту­ров­ская — один из са­мых из­вест­ных рос­сий­ских куль­ту­ро­ло­гов, ав­тор книг о Тар­ков­ском и об ис­кус­стве трид­ца­тых, сце­на­рист «Обык­но­вен­но­го фа­шиз­ма» и учи­тель несколь­ких по­ко­ле­ний оте­че­ствен­ных ки­но­ве­дов. И я не стал бы упо­ми­нать, что ей в этом ок­тяб­ре ис­пол­ня­ет­ся 94 го­да, ес­ли бы на фоне се­го­дняш­ней почти по­все­мест­ной аморф­но­сти и дряб­ло­сти ее ин­тел­лек­ту­аль­ная мощь, по­ле­ми­че­ская страсть и па­мять не вы­гля­де­ли та­ким яв­ствен­ным и на­гляд­ным уко­ром. Встре­ти­лись мы с ней в Мюн­хене, где она сей­час жи­вет — и ра­бо­та­ет, в от­ли­чие от мно­гих, кто жи­вет в Москве и при этом не ра­бо­та­ет. Я со­вер­шен­но не хо­чу про­ти­во­по­став­лять Ту­ров­скую ее со­оте­че­ствен­ни­кам. Но пред­став­ляю, сколь­ко все­го ей вы­ска­жут по­сле это­го раз­го­во­ра. Сей­час ведь, как пи­сал Пастер­нак Оль­ге Фрей­ден­берг, кра­моль­но не на­прав­ле­ние мыс­ли, а сам факт ее на­ли­чия. Так вот: ес­ли вы хо­ти­те жить дол­го и пло­до­твор­но — на­до боль­ше ду­мать и мень­ше со­гла­шать­ся. Это ка­са­ет­ся и лю­дей, и го­су­дарств.

«ХХI век — время фа­шиз­ма без идео­ло­гий»

— У нас сей­час из­да­ли Хаф­не­ра — «Ис­то­рия од­но­го нем­ца» и «Не­кто Гит­лер». Книжки во­шли в боль­шую мо­ду и, риск­ну ска­зать, в ре­зо­нанс — очень уж по­хо­же. Но в од­ном я с ним со­гла­сить­ся не мо­гу: он пи­шет, что Гит­лер не был вы­ра­же­ни­ем немец­ко­го ду­ха, а по­то­му на­ция в 1945 го­ду не кон­чи­лась. А мне ка­жет­ся, что зря он оправ­ды­ва­ет немец­кий дух — и что по­сле 1945 го­да на­ста­ла по­стГер­ма­ния.

— В со­рок пя­том, бе­з­услов­но, кон­чил­ся некий тип гер­ман­ской идео­ло­гии, ко­то­рым она жи­ла, но далеко не вся. Кон­чи­лась не на­ция — по­сколь­ку на­ция не мо­но­лит­на. Гит­лер был немец­ким яв­ле­ни­ем, и еще бо­лее немец­ким яв­ле­ни­ем бы­ла дис­ци­пли­на, за­ста­вив­шая всех под­чи­нить­ся ми­ли­та­рист­ско­му ду­ху. Но немец­кая куль­ту­ра не бы­ла то­таль­но во­ен­ной или, до­пу­стим, то­таль­но ва­г­не­ри­ан­ской: идео­ло­гия кон­чи­лась, а на­ция оста­лась. Иное дело, что идео­ло­ги­зи­ро­ван­ность Гер­ма­нии бы­ла вы­ше, чем, ска­жем, в Рос­сии — по­то­му что в Рос­сии все это но­си­ло бо­лее раз­дол­бай­ский и, ес­ли угод­но, бы­то­вой ха­рак­тер. В Гер­ма­нии мог­ли до­не­сти на со­се­да, по­то­му что он враг, а в Рос­сии — по­то­му что же­ла­ли вы­се­лить его из квар­ти­ры. То есть гер­ман­ский фа­шизм был умо­зри­тель­ней со­вет­ско­го то­та­ли­та­риз­ма. Но вме­сте с ним немец­кое во­все не кон­чи­лось: кон­чи­лась за­тяж­ная и тя­же­лая бо­лезнь на­ци­о­наль­но­го ду­ха.

— Фа­шизм, мне ка­жет­ся, яв­ле­ние не идео­ло­ги­че­ское. Это со­зна­тель­ное и ра­дост­ное пе­ре­сту­па­ние мо­раль­ной чер­ты, из­бав­ле­ние от хи­ме­ры со­ве­сти.

— От хи­ме­ры со­ве­сти — да, они это обе­ща­ли; но фа­шизм ХХ ве­ка без идео­ло­гии немыс­лим. И ни­ка­кой ра­до­сти мо­раль­но­го па­де­ния они не ис­пы­ты­ва­ли — на­про­тив, это бы­ло бла­жен­ство от ощу­ще­ния сво­ей чи­сто­ты, сво­ей мо­раль­но­сти, сво­ей ду­хов­ной право­ты на фоне ев­рей­ской ком­мер­ции или аме­ри­кан­ской праг­ма­ти­ки. Фа­шизм — это чув­ство свя­то­сти, ко­то­рое дей­стви­тель­но пло­хо сов­ме­ща­ет­ся с хи­ме­рой со­ве­сти. Но ХХ век был во­об­ще ве­ком идей, то­гда как се­го­дня время вне­идео­ло­ги­че­ское, и, со­от­вет­ствен­но, фа­шизм стал воз­мо­жен без идеи.

«Дай нам, Гос­по­ди, немнож­ко рас­тлен­но­сти!»

— Но ведь это яв­ле­ние го­раз­до бо­лее рас­тлен­ное…

— Да, и пре­крас­но! Я ино­гда ду­маю: дай нам, Гос­по­ди, немнож­ко рас­тлен­но­сти! Во вре­ме­на идео­ло­ги­че­ских мо­ти­ва­ций мож­но раз­вя­зать вой­ну — это не так-то легко сде­лать. А во вре­ме­на рас­тле­ния мож­но до­воль­но дол­го тлеть, но об­хо­дить­ся при этом, по край­ней ме­ре, без бом­бе­жек, Ста­лин­гра­да, Хо­ло­ко­ста, Дрез­де­на и Хи­ро­си­мы.

— Ес­ли рус­ский фа­шизм так и не офор­мит­ся, он бу­дет веч­но бро­дить в кро­ви.

— Вот пусть и бро­дит, не оформ­ля­ясь. За его оформ­ле­ние Рос­сия и мир мо­гут за­пла­тить до­ро­же, чем за фа­шизм гер­ман­ский. А что бро­дить он бу­дет веч­но — в этом не со­мне­вай­тесь: один из бес­спор­ных вы­во­дов, ко­то­рые я сде­ла­ла за дол­гую жизнь, со­сто­ит в том, что фа­шизм бу­дет все­гда. Он непо­бе­дим, по­сколь­ку имен­но рас­тво­рен в че­ло­ве­че­ской при­ро­де. Но по­верь­те, его безы­дей­ный ва­ри­ант при всей сво­ей рас­тлен­но­сти мно­го без­опас­ней.

Ко­гда мы с Ха­ню­ти­ным пол­го­да по шесть ча­сов еже­днев­но от­с­мат­ри­ва­ли на­цист­ские хро­ни­ки, то уго­во­ри­ли Ром­ма сни­мать «Обык­но­вен­ный фа­шизм» — по­то­му что в 1965 го­ду мно­гие про­па­ган­дист­ские па­рал­ле­ли слиш­ком бро­са­лись в гла­за. Это ед­ва не сто­и­ло мне ду­шев­но­го здо­ро­вья. А ко­гда вы смот­ри­те ток-шоу из со­вре­мен­ной Рос­сии, где ре­ши­тель­но ни­кто не ве­рит соб­ствен­но­му виз­гу, — вы ис­пы­ты­ва­е­те не эк­зи­стен­ци­аль­ный ужас, а мак­си­мум брезг­ли­вость, же­ла­ние да­же не уда­рить ве­ду­ще­го, а шлеп­нуть — по толстой, ис­кус­ствен­но по­ху­дев­шей ро­же. Со­вер­шен­но дру­гой эф­фект.

— И вы ис­клю­ча­е­те, что в ре­зуль­та­те всех этих ис­те­рик раз­вя­жет­ся боль­шая вой­на?

— Я ни­че­го не ис­клю­чаю, — это еще один урок дол­гой жиз­ни, — но Гит­лер был фа­на­ти­ком, а без фа­на­тиз­ма вой­ны не раз­вя­зы­ва­ют­ся. Так что шанс дей­стви­тель­но неве­лик. И луч­ше несколь­ко лет уми­рать от омер­зе­ния, чем в од­но­ча­сье — от ядер­ной вой­ны.

— Меж­ду тем То­мас Манн в «Фа­усту­се» от­нюдь не уве­рен, что немец­кий дух со­хра­нит­ся и пе­ре­жи­вет эту вой­ну.

— Ман­на мож­но по­нять — он в «Фа­усту­се» сво­дит сче­ты не толь­ко с фа­шиз­мом, а и с соб­ствен­ной кни­гой «Раз­мыш­ле­ния апо­ли­тич­но­го». У него бы­ли та­кие на­ци­о­на­ли­сти­че­ские за­ско­ки, что на его фоне мно­гие идео­ло­ги рей­ха вы­гля­дят школь­ни­ка­ми; по­нят­но, что при на­ли­чии ин­тел­лек­ту­аль­ной чест­но­сти се­бя все­гда бьешь боль­нее, и соб­ствен­ная тра­ге­дия все­гда выглядит апо­ка­лип­тич­нее.

Луч­шая кни­га Ман­на, по-мо­е­му, «Вол­шеб­ная го­ра», и в ней он смот­рел на ве­щи трез­вей, чем в «Фа­усту­се». В «Го­ре» про­то­фа­шист Наф­та стре­ля­ет в се­бя, а не в Сет­темб­ри­ни и тем бо­лее не в гер­ман­ский дух. Ман­ну при­над­ле­жит дру­гое про­зре­ние — о том, что куль­ту­ра ни от чего не спа­са­ет и да­же, ес­ли угод­но, бла­го­при­ят­ству­ет то­та­ли­та­риз­му. Вот это важ­ный итог ХХ ве­ка — счи­та­лось, что куль­ту­ра нем­цев долж­на их предо­хра­нять от фа­шиз­ма. Но куль­ту­ра ни­ко­гда не за­щи­ща­ет от дик­та­ту­ры. Она сов­ме­сти­ма с дик­та­ту­рой.

— По­че­му? Из-за об­щей тя­ги к иерар­хи­ям?

— Это слиш­ком бла­го­род­ное объ­яс­не­ние — и то­же умо­зри­тель­ное. Нет, про­сто де­мо­кра­тия не бла­го­при­ят­ству­ет куль­ту­ре, она ее не кор­мит, куль­ту­ре при­хо­дит­ся бо­роть­ся за вы­жи­ва­ние. То­та­ли­та­ризм при­карм­ли­ва­ет, во­об­ще он ком­форт­ней. Прав­да, далеко не все ху­дож­ни­ки устрем­ля­ют­ся со­чув­ство­вать вла­сти: ино­гда для те­ат­ров это дей­стви­тель­но во­прос вы­жи­ва­ния. Та­ба­ков, ска­жем, ощу­щал се­бя кор­миль­цем — у него за плечами, как два кры­ла, бы­ли два те­ат­ра. Но на­сла­жде­ния от бли­зо­сти к те­лу — на­сла­жде­ния очень за­раз­но­го и очень со­блаз­ни­тель­но­го для ху­дож­ни­ка — он не ис­пы­ты­вал. А Ми­хал­ков — фи­зио­ло­ги­че­ски та­лант­ли­вый во всем, что де­ла­ет, — ве­ро­ят­но, ис­пы­ты­ва­ет. Это, к со­жа­ле­нию, ни­как не со­от­но­сит­ся с уров­нем та­лан­та.

— Вам не ка­жет­ся, что фа­шизм вы­рос из ро­ман­тиз­ма — в част­но­сти, гер­ман­ско­го? Ко­гда при­ез­жа­ла Ле­ни Ри­фен­шталь… вот, кста­ти, я вспо­ми­наю, что на пре­мье­ре «Андрея Руб­ле­ва» в До­ме ки­но ва­ми, ка­жет­ся, вы­да­ви­ли вход­ную дверь?

Гит­лер был фа­на­ти­ком, а без фа­на­тиз­ма вой­ны не раз­вя­зы­ва­ют­ся. Так что шанс дей­стви­тель­но неве­лик. И луч­ше несколь­ко лет уми­рать от омер­зе­ния, чем в од­но­ча­сье — от ядер­ной вой­ны

— Имен­но так. Это не пе­ре­би­ло впечатления от пре­мье­ры, но за­пом­ни­лось.

— Так вот, ко­гда она при­ез­жа­ла на «По­сла­ние к че­ло­ве­ку», Ан­дрей Ше­мя­кин вы­да­вил дверь мною, и на пресс-кон­фе­рен­цию мы все-та­ки по­па­ли.

— Вы по­стра­да­ли не мень­ше, но, так ска­зать, ва­ше стра­да­ние не окуп­ле­но ре­зуль­та­том. Все-та­ки я очень люб­лю «Руб­ле­ва» и очень не люб­лю Ле­ни Ри­фен­шталь — как тип че­ло­ве­ка и ху­дож­ни­ка.

— Так вот, на мой во­прос, мож­но ли Гит­ле­ра срав­нить с Ле­ни­ным, она ска-

за­ла: ну что вы, Адольф был го­раз­до ро­ман­тич­нее.

— Адольф был боль­шой ро­ман­тик, да, но за­меть­те: ес­ли от­счи­ты­вать на­зад от фа­шиз­ма, исто­ки его мож­но уви­деть в чем угод­но. Все его го­то­ви­ло, все им на­кры­лось. По­че­му-то ро­ман­ти­ка Гоф­ма­на, его ро­ман­тизм при­вел не к ва­г­не­ри­ан­ству, а к пре­лест­ным кни­гам вро­де мо­е­го лю­би­мо­го «Ко­та Мур­ра»…

— Ро­ман со­вер­шен­но ан­ти­не­мец­кий, кста­ти.

— Ан­ти­бур­шев­ский и ан­ти­бюр­гер­ский, да, но ан­ти­не­мец­кий очень по­не­мец­ки. Это ведь то­же на­ци­о­наль­ный дух, и Гейне его ро­ман­тизм ни­чуть не по­ме­шал, и Лер­мон­то­ва ро­ман­тизм не при­вел к на­циз­му — на­обо­рот…

— Лер­мон­то­ва при­вел к ис­ла­му.

— То­же нет! Не сме­ши­вай­те его куль­тур­ный ин­те­рес с фа­на­тиз­мом, ко­то­ро­го в нем ни­ко­гда не бы­ло. Фран­цуз­ские ро­ман­ти­ки обо­жа­ли На­по­лео­на, да, — тут у ху­дож­ни­ка есть веч­ный со­блазн; од­на­ко фран­цуз­ский ро­ман­тизм боль­ше вос­пла­ме­нял­ся сво­бо­дой, чем вой­на­ми. А так-то все на све­те ве­дет к чу­до­вищ­ным по­след­стви­ям — но и к их пре­одо­ле­нию, по­то­му что в че­ло­ве­че­ской при­ро­де за­ло­же­но не толь­ко стрем­ле­ние к право­те и про­сто­те, но и тя­га их раз­ру­шать на каж­дом ша­гу.

Вос­хи­ти­тель­ная нефунк­ци­о­наль­ность

— Ес­ли уж мы вс­пом­ни­ли Тар­ков­ско­го — «Руб­лев» не стал вам ка­зать­ся с го­да­ми слиш­ком про­стым?

— На­про­тив. «Руб­лев» — вос­хи­ти­тель­но нефунк­ци­о­наль­ная картина, то есть в ней ге­ни­аль­но мно­го лиш­не­го, не ра­бо­та­ю­ще­го на при­ем или на ав­тор­скую мысль. Там есть мно­же­ство от­ступ­ле­ний, он рас­тет, как де­ре­во, — гла­ва с рус­ским рас­пя­ти­ем, с язы­че­ским празд­ни­ком… И он чем даль­ше, тем выглядит слож­ней, — про­яв­ля­ет­ся и то, чего Тар­ков­ский не со­зна­вал.

— Ко­гда я чи­таю его днев­ни­ки, все­гда по­ра­жа­юсь то­му, нас­коль­ко он дей­стви­тель­но мощ­ный ху­дож­ник — и какой при этом, как бы ска­зать, неум­ный че­ло­век, то есть че­ло­век, жи­ву­щий со­вер­шен­но не умом…

— Он был че­ло­век ми­сти­че­ский. Не­ра­ци­о­наль­ный — да, и для него мно­го зна­чи­ли сов­па­де­ния, суе­ве­рия — то, что не слиш­ком мно­го зна­чит, до­пу­стим, для вас и для ме­ня. Тар­ков­ско­му не очень нужны бы­ли лю­ди — по край­ней ме­ре, он го­во­рил, что меч­та­ет о вре­ме­нах, ко­гда ки­но мож­но бу­дет сни­мать непо­сред­ствен­но из го­ло­вы. Без опе­ра­то­ра — хо­тя с ним ра­бо­та­ли ге­нии: Юсов, Кня­жин­ский, Рер­берг, с ко­то­рым они по-на­сто­я­ще­му дра­лись… Без сце­на­ри­ста. Без ак­те­ров. Про­сто пря­мо транс­ли­ро­вать то, что ви­дишь. Он был пер­фек­ци­о­нист, му­чил се­бя и дру­гих — а меч­тал, ве­ро­ят­но, му­чить толь­ко се­бя. Дру­гие ме­ша­ли.

— Как вам ка­жет­ся, «Жерт­во­при­но­ше­ние» — это про­ща­ние или на­ча­ло но­во­го эта­па?

— Ско­рее про­ща­ние, по­то­му что он был бо­лен и со­зна­вал, нас­коль­ко тя­же­ло. Ска­жем ина­че — это бы­ла по­пыт­ка за­клясть судь­бу, но не вы­шло. Этот фильм был и его соб­ствен­ным жерт­во­при­но­ше­ни­ем, ко­то­рое его не спас­ло.

— Мог бы он се­го­дня быть на сто­роне, ска­жем, Бур­ля­е­ва?

— Это ис­клю­че­но, он ге­ний. Бур­ля­ев то­же ста­но­вил­ся ге­ни­ем, по­па­дая в его по­ле, — как почти все, кто с ним ра­бо­тал. Неко­то­рые на этом по­дви­ну­лись рас­суд­ком.

— Что вы боль­ше все­го лю­би­те из от­те­пель­но­го ки­но?

— На­вер­ное, «Бал­ла­ду о сол­да­те», хо­тя это ки­но еще ско­рей до…

— До-от­те­пель­ное?

— Это как бы ки­но до гре­хо­па­де­ния. Аб­со­лют­но цель­ное. Цель­ность — важ­ное до­сто­ин­ство: я люб­лю, на­при­мер, Пы­рье­ва. Не за «Иди­о­та» и да­же не за «Ка­ра­ма­зо­вых» с за­ме­ча­тель­ным Улья­но­вым–Ми­тей, — а за «Ку­бан­ских ка­за­ков».

— Не­вы­но­си­мое ки­но.

— Пре­крас­ное ки­но, по­то­му что его на­до смот­реть как лу­бок. Аме­ри­кан­ский лу­бок — это вестерн, у вас же нет к нему пре­тен­зий по ча­сти жиз­нен­ной прав­ды? А рус­ский лу­бок — это Пы­рьев, и скач­ки в «Ка­за­ках» не усту­па­ют со­рев­но­ва­нию ко­лес­ниц из «Бен Гу­ра». В ше­сти­де­ся­тые эта цель­ность бы­ла утра­че­на — это бы­ло ско­рей время раз­ло­мов, раз­ры­вов и раз­ме­же­ва­ний, что и по­чув­ство­вал, на­при­мер, Шпа­ли­ков. Или Ря­зан­це­ва в «Кры­льях». Что, кста­ти, де­ла­ет Ря­зан­це­ва?

— Ра­бо­та­ет. Пре­по­да­ет. Ду­ма­ет, ку­да сбе­жать от юби­лея.

— Пе­ре­дай­те На­та­ше, что я это­го юби­лея во­об­ще не за­ме­ти­ла, про­сви­сте­ла сквозь него. Вот в де­вя­но­сто уже на­по­ми­на­ли о се­бе то но­ги, то слух.

— Я всех спра­ши­ваю о пре­иму­ще­ствах воз­рас­та…

— Не­глу­пый дра­ма­тург Шоу го­во­рил: ста­рость — един­ствен­ный спо­соб жить дол­го. Вот и все пре­иму­ще­ства.

— Вы смот­ри­те но­вое рус­ское ки­но? — Ред­ко. Это тех­ни­че­ски очень слож­но.

— А вот по­че­му пу­тин­ская Рос­сия ни­как не за­пе­чат­ле­ва­ет­ся в ки­но? Слов­но ткань рас­пол­за­ет­ся, вы за­ме­ча­е­те?

— По­то­му что это не Рос­сия пу­тин­ская, а Пу­тин рос­сий­ский. На­вер­ное, для на­ча­ла нуж­но осо­знать этот фун­да­мен­таль­ный факт. Пу­тин — че­ло­век без вы­ра­жен­ной злой во­ли, он сфор­ми­ро­вал­ся в Во­сточ­ной Гер­ма­нии, несво­бод­ной, ко­неч­но, но не фа­шист­ской; он хо­тел бы имен­но та­кой ста­биль­но­сти, и что­бы все по-немец­ки чет­ко ра­бо­та­ло. Но Рос­сия его за­во­ра­чи­ва­ет в сто­ро­ну здеш­ней мат­ри­цы, а он не со­про­тив­ля­ет­ся, по­то­му что бо­ит­ся по­те­рять по­пу­ляр­ность. Он не из тех, кто пе­ре­ла­мы­ва­ет ход вре­ме­ни. А Рос­сия лю­бит си­лу, это ком­пен­са­ция всех уни­же­ний. В ше­сти­де­ся­тые мы не ду­ма­ли, что ста­ли­низм вос­крес­нет, и это в са­мом де­ле ало­гич­но — культ си­лы оказался жи­ву­чее всех пре­ле­стей сво­бо­ды.

— Вам не ка­жет­ся, что со­вет­ское ока­за­лось все-та­ки ци­ви­ли­зо­ван­ней, слож­ней, ин­те­рес­ней рус­ско­го? Вот мы в это рус­ское упер­лись, и ока­за­лось, что се­ми­де­ся­тые ми­ло­серд­ней де­вя­но­стых.

— Я ду­ма­ла все­гда, что со­вет­ское страш­ней и ху­же. Имей­те в ви­ду, что се­го­дня мы стал­ки­ва­ем­ся не с рус­ским, — по край­ней ме­ре тем, ка­ким оно бы­ло в на­ча­ле ве­ка, — а с мерт­вым. Это рус­ское, ко­то­рое по­ле­жа­ло под со­вет­ским; ко­то­рое по­бы­ва­ло в под­по­лье; ко­то­рое уста­ре­ва­ло, на­ли­ва­лось мсти­тель­но­стью, озлоб­ля­лось. Это то, что за рус­ское пы­та­ют­ся вы­дать — но оно, ду­маю, с на­ци­о­наль­ным ду­хом не име­ет ни­че­го об­ще­го. Или, по край­ней ме­ре, это его бо­лезнь, а не его под­лин­ность. Но эта бо­лезнь не вы­ле­чи­ва­ет­ся, по­то­му что ес­ли она вый­дет на по­верх­ность — мы не об­ра­ду­ем­ся.

— А прогноз, хоть сколь­ко-ни­будь ра­дост­ный, у вас есть?

— Что­бы да­вать про­гно­зы, недо­ста­точ­но смот­реть извне. Рань­ше я при­ез­жа­ла каж­дый год и чув­ство­ва­ла воз­дух ко­жей, ме­ня при­ни­мал Та­ба­ков, при­креп­лял к МХТ и за­ни­мал­ся всем мо­им бы­том. Сей­час его нет, и ехать мне, в об­щем, не к ко­му. То­гда бы­ло это чув­ство: смот­ришь от­сю­да — страш­но, при­ез­жа­ешь ту­да — ни­че­го страш­но­го, все вро­де жи­вут. Сей­час мне ка­жет­ся, что раз­об­ще­ние идет все даль­ше, и од­ной Рос­сии не о чем го­во­рить с дру­гой, при­чем ко­ли­че­ство этих рас­сло­ив­ших­ся групп рас­тет быст­ро.

Мо­жет быть, с этим свя­за­на невоз­мож­ность най­ти и отоб­ра­зить ка­кую-то об­щую ре­аль­ность. А по ощу­ще­нию — это по­хо­же эмо­ци­о­наль­но на позд­нюю Му­ра­то­ву, страш­но та­лант­ли­вую и страш­но тя­же­лую — тя­же­лую, пре­жде все­го, для се­бя са­мой. Она мог­ла сни­мать, по­то­му что у нее бы­ла На­деж­да По­по­ва — ди­рек­тор кар­ти­ны, как бы вто­рое я, ко­то­рое бра­ло на се­бя об­ще­ние с людь­ми, ре­ша­ло все прак­ти­че­ские вопросы и во­об­ще де­ла­ло жизнь вы­но­си­мой. Это она ма­те­рит­ся в по­след­них кад­рах «Асте­ни­че­ско­го син­дро­ма». Ки­ра, соб­ствен­но, два­жды сни­ма­ла про свое аль­тер эго. Один раз — вот эта жен­щи­на в мет­ро, ко­то­рая кри­чит «Твою маа­ать!». А в дру­гой — де­воч­ка из «Трех ис­то­рий». Та­ба­ков там ей го­во­рит — «Нель­зя!». А она ма­нер­но и же­сто­ко его пе­ре­драз­ни­ва­ет: «Низ­зя! Низ­зя!» Вот эта де­воч­ка и есть Ки­ра. Но По­по­ва уеха­ла в Аме­ри­ку и там по­гиб­ла. Ино­гда ка­жет­ся, что все, поз­во­ляв­шее жить, уеха­ло и по­гиб­ло. То­гда оста­ет­ся что? Оста­ет­ся пе­ре­драз­ни­вать — «Низ­зя!».

— Есть у вас ка­кие-то до­гад­ки от­но­си­тель­но то­го, за­чем евреи так нужны Рос­сии и, глав­ное, за­чем она так нуж­на им?

— За­чем нужны они — то­же во­прос слиш­ком функ­ци­о­наль­ный. Они до­бав­ля­ют, ко­неч­но, неко­то­рой ин­тел­лек­ту­аль­ной остро­ты, со­об­ра­зи­тель­но­сти, так ска­зать, и ско­ро­сти, — но в жиз­ни, как в хо­ро­шем ки­но, все мно­го­со­став­но и слож­но. Это не рас­чле­ня­ет­ся на мо­ти­вы. Слуц­кий, рус­ский ев­рей с трав­ма­ти­че­ским син­дро­мом, на­пи­сал о Куль­чиц­ком — рус­ском с укра­ин­ски­ми и гру­зин­ски­ми кор­ня­ми: «Од­ни вер­ны Рос­сии по­то­му-то, дру­гие же вер­ны ей от­то­го-то, а он не ду­мал, как и по­че­му. Она — его по­ден­ная ра­бо­та, она — его хо­ро­шая ми­ну­та, она бы­ла Оте­че­ством ему». И все чер­ное и бе­лое, что в ней на­ме­ша­но, сли­ва­ет­ся в нас — как в цвет­ном эпи­ло­ге «Андрея Руб­ле­ва».

Сей­час мне ка­жет­ся, что раз­об­ще­ние идет все даль­ше, и од­ной Рос­сии не о чем го­во­рить с дру­гой, при­чем ко­ли­че­ство этих рас­сло­ив­ших­ся групп рас­тет быст­ро

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.