Своя во­ля Умер Ан­дрей Би­тов

Novaya Gazeta - - СПЕЦИАЛЬНЫЙ РЕПОРТАЖ - Дмит­рий БЫ­КОВ, обо­зре­ва­тель «Но­вой»

Есть ма­не­ра — по­би­вать по­кой­ни­ком жи­вых, о чем, соб­ствен­но, еще Бо­ра­тын­ский — «что­бы жи­вых за­деть ка­ди­лом», — и тя­нет ска­зать, что все по­вто­ря­ют ба­наль­щи­ну, по­то­му что не пом­нят, ко­гда от­кры­ва­ли Би­то­ва в по­след­ний раз. От­сю­да яр­лык «пост­мо­дер­нист», ни­че­го не объ­яс­ня­ю­щее «ин­тел­лек­ту­ал» и се­то­ва­ние на те­му «ни­че­го рав­но­го се­бе ран­не­му» (или зре­ло­му). И тут бы ска­зать — все это неправ­да, а прав­ду я сей­час вам вы­ло­жу! Но Би­тов труд­но­опре­де­лим. Яс­но, что эти штам­пы ми­мо, а что не ми­мо? Не ми­мо, ду­маю, вот что: мы бу­дем по­сте­пен­но на­щу­пы­вать, в про­цес­се пись­ма, как де­лал он сам, это его ме­тод, и он сра­ба­ты­ва­ет, де­лая чи­та­те­ля соучастником; топ­чет­ся, на­во­ра­чи­ва­ет кру­ги и вдруг пря­мо го­во­рит то, что ду­мать и го­во­рить нель­зя.

Не ми­мо то, что он пи­сал так, как хо­тел. То есть был сво­бо­ден от лю­бых обя­за­тельств, вклю­чая обя­за­тель­ства пе­ред со­бой. Не хо­тел по­сле пя­ти­де­ся­ти — да­же по­сле со­ро­ка — со­чи­нять ше­дев­ры, ну и не со­чи­нял. Во­об­ще пи­сал как бог на ду­шу по­ло­жит. Он мог пи­сать очень хо­ро­шую ше­сти­де­сят­ни­че­скую про­зу, что до­ка­зал сво­и­ми пер­вы­ми дву­мя кни­га­ми, но ото­шел от нее уже в тре­тьей. Ка­ко­во ме­сто Би­то­ва в том ис­клю­чи­тель­но плот­ном ря­ду, в кон­тек­сте се­ми­де­ся­тых го­дов, ко­гда ра­бо­та­ли Ак­се­нов и Три­фо­нов, Шук­шин и Стру­гац­кие, Ка­за­ков и Рас­пу­тин? (И Ма­ка­нин, с ко­то­рым их обыч­но упо­ми­на­ли в па­ре.) Как бы­ло се­бя обо­зна­чить на та­ком фоне? Ду­маю, Би­тов был наи­бо­лее сво­бо­ден от ка­но­на, да­же соб­ствен­но­го: Три­фо­нов, на­при­мер, вы­ра­бо­тал ма­не­ру — до сих пор непре­взой­ден­ную — и этой ма­не­ре сле­до­вал. Би­тов каж­дую вещь де­лал по-но­во­му, то луч­ше, то ху­же. Мож­но бы­ло на­пи­сать не один, а пять ро­ма­нов в эс­те­ти­ке «Пуш­кин­ско­го до­ма», но Би­тов предо­ста­вил это эпи­го­нам. Мож­но бы­ло ти­ра­жи­ро­вать «Уле­та­ю­ще­го Мо­на­хо­ва», но он не стал. По­жа­луй, в позд­ней ма­не­ре, обо­зна­чен­ной «Уро­ка­ми Ар­ме­нии», в ма­не­ре сво­бод­ных пу­те­вых за­пи­сок на­пи­сал он боль­ше все­го, — но и здесь не по­вто­рял­ся. А ко­гда не хо­тел пи­сать — про­сто не пи­сал: раз­го­ва­ри­вал, пил, со­чи­нял до­воль­но де­жур­ные пре­ди­сло­вия или вы­сту­пал по ка­лен­дар­ным по­во­дам.

Би­тов был од­ним из очень немно­гих, кто пре­крас­но чув­ство­вал свое вре­мя (Три­фо­нов, кста­ти, то­же — и по­ни­мал, что ско­ро оно за­кон­чит­ся). Его вре­мя бы­ло — вто­рая по­ло­ви­на ше­сти­де­ся­тых и пер­вая — се­ми­де­ся­тых, ко­гда, соб­ствен­но, он и сде­лал все луч­шее. Это вре­мя слож­ное, мно­го­слой­ное, тя­же­лое, вяз­кое, скуч­ное сна­ру­жи, страш­но ин­те­рес­ное внут­ри: все ха­рак­те­ри­сти­ки его про­зы. В это вре­мя мож­но бы­ло впи­сы­вать­ся в си­сте­му и де­лать ра­бо­ту, а мож­но бы­ло са­мо­вы­ра­жать­ся без огляд­ки на кон­текст, что-то пуб­ли­куя, а глав­ное, дер­жа в сто­ле. Би­тов вы­брал стиль вос­хи­ти­тель­но­го свое­во­лия, от­ча­сти са­мо­раз­ру­ше­ния — не столь ра­ди­каль­но­го, как у Вен. Еро­фе­е­ва; стиль сво­бод­но­го ски­таль­че­ства по го­ро­дам и тек­стам.

Он поз­во­лял се­бе все то, че­го со­вет­ская про­за, да­же и са­мая сво­бод­ная, не поз­во­ля­ла. Счи­та­лось, что ро­ман не дол­жен быть ли­те­ра­ту­ро­цен­три­чен, — а он на­пи­сал кни­гу, слов­но на­ме­рен­но ка­жу­щую фи­гу всем, кто тре­бу­ет от ли­те­ра­ту­ры жиз­не­по­до­бия и зна­ния жиз­ни. Счи­та­лось, что ну­жен срез жиз­ни, внят­ный ге­рой — его ге­рой под­черк­ну­то вял, ре­флек­си­вен, он яв­ный и со­зна­тель­ный аут­сай­дер, не Лев, а Ле­ва, и жи­вет он в ли­те­ра­ту­ре, а не в уны­лой ле­нин­град­ской ре­аль­но­сти. Опи­са­ний ма­ло — все боль­ше мыс­ли по поводу. Би­тов­ская про­за об­хо­дит­ся без ге­роя, по­чти без дей­ствия, без бы­та по­чти — она ло­вит ав­тор­ские со­сто­я­ния, ну и до­ста­точ­но.

Би­тов вел се­бя с той сво­бо­дой, ка­кую мо­жет поз­во­лить се­бе че­ло­век, уве­рен­ный в сво­ей умест­но­сти. То есть че­ло­век, ши­ре го­во­ря, уве­рен­ный в том, что есть Бог (и до­ка­за­тель­ства это­го об­на­ру­жи­ва­ют­ся в се­бе, в сво­ей несо­мнен­ной твор­че­ской спо­соб­но­сти и сложности, а не во внеш­нем ми­ре, ко­то­рый обыч­но нена­де­жен). Он в этом ни­ко­гда не со­мне­вал­ся и пря­мо на эту те­му вы­ска­зы­вал­ся. Из всех со­вре­мен­ни­ков наи­бо­лее тес­ная внут­рен­няя связь бы­ла у него с Ри­дом Гра­че­вым (Ви­те), ко­то­рый схо­дил с ума и знал об этом. И в миг, ко­гда безу­мие окон­ча­тель­но за­стла­ло ему горизонт, — Би­тов жил уже в Москве, и вдруг его на­кры­ло при спус­ке в мет­ро от­ча­я­ние та­кой си­лы, ко­то­ро­го он не знал в жиз­ни. Ему хо­те­лось бить­ся го­ло­вой о ко­лон­ны, и ка­кой­то го­лос в нем кри­чал: без Бо­га жизнь бес­смыс­лен­на! (Так он рас­ска­зы­вал.) Спус­ка­ясь в мет­ро, он ка­ким-то об­ра­зом су­мел под­нять­ся на свет, а Гра­че­ва за­тя­ну­ло безу­мие. И Би­тов все­гда об этой воз­мож­но­сти пом­нил — почему и оста­вал­ся та­ким ра­ци­о­наль­ным да­же в соб­ствен­ных безум­ствах. В ос­но­ве все­го ле­жа­ла уве­рен­ность в осмыс­лен­но­сти и гар­мо­нии ми­ра, и по­то­му он сде­лал все, что хо­тел, а че­го не хо­тел — не сде­лал.

У ме­ня с ним бы­ло не так мно­го осмыс­лен­ных раз­го­во­ров. Од­на­жды он ска­зал фра­зу, ко­то­рая нра­вит­ся мне боль­ше всей его про­зы. Ле­те­ли мы в са­мо­ле­те с ка­кой­то книж­ной яр­мар­ки, си­де­ли ря­дом, я еще то­гда пил по­не­мно­гу. Са­мо­ле­ты я не очень люб­лю. Тут что-то в зву­ке это­го са­мо­ле­та из­ме­ни­лось, я и го­во­рю: «Ан­дрей Геор­ги­е­вич, что это?»

— Па­да­ет, на­вер­ное, — ска­зал Би­тов невоз­му­ти­мо, по­пи­вая вис­ка­рик.

— А как вы ду­ма­е­те, — спро­сил я, — вот я по­ни­маю, ко­неч­но, что душа бес­смерт­на, но ку­да де­нет­ся мое «я»?

— Твое «я», — ска­зал Би­тов, — не бо­лее чем мо­золь. Мо­золь от тре­ния ду­ши о внеш­ний мир.

Ме­ня эта фор­му­ла со­вер­шен­но успо­ко­и­ла, и я от­дал­ся на во­лю Бо­жию. И ко­гда мне раз­ные лю­ди го­во­ри­ли — а ино­гда и сам я ду­мал, — что в про­зе Би­то­ва слиш­ком мно­го ум­ство­ва­ний, а то и ум­ни­ча­нья, а то и че­са­ния ле­во­го уха пра­вой пят­кой, я воз­ра­жал (в том чис­ле и се­бе), что он мо­жет се­бе это поз­во­лить. Ес­ли у него в слу­чай­ной фра­зе столь­ко точ­но­сти и ума, то, на­вер­ное, и в этих ум­ни­ча­ньях есть ис­клю­чи­тель­ный смысл, мне неве­до­мый. Ал­ла Драб­ки­на

го­во­ри­ла мне од­на­жды, что пе­ре­чи­ты­ва­ет «Пуш­кин­ский дом» раз в пол­го­да и все­гда на­хо­дит но­вые глу­би­ны. Я пе­ре­чи­ты­вал не раз, ино­гда с удо­воль­стви­ем, но боль­ше все­го лю­бил у Би­то­ва шут­ки, необя­за­тель­но­сти, про­го­вор­ки, ино­гда до­воль­но ци­нич­ные остро­ты, и из все­го «Пуш­кин­ско­го до­ма» боль­ше все­го люб­лю «Ком­мен­та­рии к об­ще­из­вест­но­му», а из всех этих ком­мен­та­ри­ев — «Пав­лик Мо­ро­зов. Пи­о­нер, уби­тый ку­ла­ка­ми. Шекс­пир за­клю­ча­ет­ся в том, что ку­ла­ка­ми его убил род­ной дед». Эти пре­лест­ные взбры­ки как раз и есть квинт­эс­сен­ция его сво­бо­ды, он поз­во­ля­ет се­бе ска­зать — и знать за со­бой — то, че­го дру­гие ста­ра­ют­ся вслух не го­во­рить. Как в рас­ска­зе «Пе­не­ло­па» он пер­вым рас­ска­зал о муж­чине, ко­то­рый бо­ит­ся вза­им­но­сти, — так с тех пор (1962) он и рас­ска­зы­вал о стыд­ном, и рас­ска­зы­вал гор­до, по­бе­ди­тель­но, да­же наг­ло. Все сты­ди­лись, а он нет. И по­то­му бы­ло ощу­ще­ние, что он нечто те­бе поз­во­ля­ет.

Нель­зя, ко­неч­но, не ска­зать о би­тов­ских ге­ро­и­нях — вот здесь то, что он внес в ли­те­ра­ту­ру, то, что при­над­ле­жит ему и толь­ко ему, осо­бен­но на­гляд­но. Был новый тип де­вуш­ки ше­сти­де­ся­тых, ко­то­рая не зна­ет, че­го хо­чет; у ко­то­рой, по-горь­ков­ски го­во­ря, душа не по те­лу. Те­лу жить бы да ра­до­вать­ся, а ду­ше хо­чет­ся небы­ва­ло­го. Они не бы­ли ум­ны, но мно­гое по­ни­ма­ли; са­мо это несо­от­вет­ствие до­воль­но при­ми­тив­но­го ума, до­воль­но убо­го­го опы­та, но ка­ко­го-то сверх­чув­ствен­но­го зна­ния и по­ни­ма­ния бы­ло очень сек­су­аль­но. Я ду­маю, это и был го­лос сек­су­аль­но­сти, что в этом она и за­клю­ча­ет­ся — в осо­бо­го ро­да до­гад­ли­во­сти, в зна­нии жиз­ни и лю­дей, не при­об­ре­тен­ном, а врож­ден­ном. Не мозг, а ка­кой-то те­лес­ный ум. Что, Ася в «Мо­на­хо­ве» ум­на? Или Фа­и­на в «Пуш­кин­ском до­ме»? Они все­гда стар­ше ге­ро­ев, но не по воз­рас­ту — воз­раст­ная раз­ни­ца пре­не­бре­жи­мо ма­ла; они взрос­лей, ци­нич­ней, и они не сты­дят­ся се­бя. Ге­рой все­гда сты­дит­ся, а жен­щи­на эта — нет: на­обо­рот, пе­ред ней все ви­но­ва­ты. Вот про­за Би­то­ва бы­ла как эта жен­щи­на, ко­то­рая пе­ре­ста­ла се­бя сты­дить­ся и ста­ла все се­бе поз­во­лять; и, как Ле­ша ве­рит Асе или Ле­ва — Фа­ине, все тут же по­ве­ри­ли, что эта про­за осо­бо ин­тел­лек­ту­аль­на, ин­тер­тек­сту­аль­на, муд­ра… А она про­сто та­кая, как ав­то­ру хо­чет­ся; он пе­ре­стал огля­ды­вать­ся на дру­гих.

И, кста­ти, в позд­них сво­их эс­ка­па­дах Би­тов то­же был вос­хи­ти­тель­но сво­бо­ден. Вот го­во­рят — и бу­дут это вспо­ми­нать обя­за­тель­но, — что он стал чуть ли не пу­ти­ни­стом, чуть ли не крым­на­ши­стом, что от­рек­ся от соб­ствен­но­го дис­си­дент­ства, что раз­ва­лил Пен-центр, да ма­ло ли что го­во­рят. Но мне почему-то — при­ме­ни­тель­но к Би­то­ву — это нра­вит­ся; при­ме­ни­тель­но к осталь­ным — нет, а вот для него это очень ор­га­нич­но. Каж­дая но­вая кни­га раз­ру­ша­ет репутацию и со­зи­да­ет ее за­но­во. Не бо­ял­ся пи­сать ху­же — бо­ял­ся пи­сать оди­на­ко­во. Ну и вел се­бя так, как за­хо­чет­ся. Но­сталь­ги­ру­ет по им­пе­рии — не скры­ва­ет. Нена­ви­дит кол­лег — при­зна­ет­ся. На­до­е­ли ли­бе­ра­лы — рассо­рил­ся. Пе­ред вла­стью, кста­ти, то­же не при­се­дал. Во­об­ще на­го­во­рил та­ко­го, что как бы на­рыл над со­бой кур­ган; но ес­ли осталь­ные де­ла­ли это с над­ры­вом, с вне­зап­но об­ре­тен­ной поч­вен­ной се­рьез­но­стью — по­ве­де­ние Би­то­ва с дру­зья­ми и кол­ле­га­ми ча­ще все­го на­по­ми­на­ло вне­зап­ную при­дурь ал­ко­го­ли­ка: вот он толь­ко что с то­бой об­ни­мал­ся — и вдруг за­орал: по­шел нах! Ни­ко­гда нель­зя бы­ло уве­рен­но ска­зать, что вы Би­то­ву при­ят­ны, что он вам рад. Как и Ле­ша Мо­на­хов ни­ко­гда не знал, ра­да ему Ася или нет, — и еще боль­ше лю­бил Асю за это. При этом, меж­ду на­ми го­во­ря, Ася бы­ла шлю­хо­ва­та, но са­мые силь­ные чув­ства мы ис­пы­ты­ва­ем имен­но с та­ки­ми жен­щи­на­ми. Про­за и по­ве­де­ние Би­то­ва то­же вну­ша­ют силь­ные чув­ства: ино­гда это от­вра­ще­ние, но ни­ко­гда — спо­кой­ное ува­же­ние. Ува­жать это­го клас­си­ка и уми­лять­ся ему мо­гут толь­ко те, кто его не чи­тал, — как и оце­ни­вать со­вет­скую власть в ка­те­го­ри­ях «хо­ро­шо–пло­хо» мо­гут толь­ко те, кто при ней не жил. Со­вет­ская власть — это бы­ло, на­вер­ное, ужас­но, но это бы­ло слож­но и очень ин­те­рес­но, и пи­са­те­лей она фор­ми­ро­ва­ла на­сто­я­щих. Вы­рос­ши в несво­бо­де, они це­ни­ли свою во­лю — и с необы­чай­ной лег­ко­стью мог­ли в один пре­крас­ный мо­мент раз­вер­нуть свою судь­бу. Из пер­спек­тив­ных мо­ло­дых пи­са­те­лей уй­ти в дис­си­ден­ты. Из дис­си­ден­тов — в по­чет­ные юби­ля­ры. Из по­чет­ных юби­ля­ров — ма­ло ли ку­да. Ино­гда да, по­иг­рать в де­мон­стра­тив­ных, хре­сто­ма­тий­ных озлоб­лен­ных ма­раз­ма­ти­ков — про­сто ра­ди по­ис­ка но­вой ин­то­на­ции; все это с точ­ной ре­флек­си­ей, с пре­крас­ным осо­зна­ни­ем все­го, что го­во­рит­ся и де­ла­ет­ся. Ино­гда пи­са­те­лю по­лез­ней на­вле­кать на се­бя гнев, чем со­от­вет­ство­вать ре­пу­та­ции.

А ес­ли ко­му-ни­будь не нра­вит­ся все на­пи­сан­ное — пра­виль­но. Ино­гда ведь пи­шешь не как по­ло­же­но, а как хо­чет­ся. Раз в жиз­ни мож­но на­пи­сать некро­лог не по ка­но­нам жан­ра, а в со­от­вет­ствии с ха­рак­те­ром и сти­ли­сти­кой по­кой­но­го.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.