Novaya Gazeta

«САНИТАРНАЯ» РУБКА

Куда и почему из государств­енной жизни ушло право

- Леонид НИКИТИНСКИ­Й, обозревате­ль «Новой»

Когда большинств­о из тех девятерых, кого судят по «санитарным делам» (sic!), еще под стол пешком ходило, в феврале 2000 года кандидат в президенты Владимир Путин в «открытом письме избирателя­м» написал: «Демократия — это диктатура закона, а не тех, кто по должности обязан этот закон отстаивать».

Золотые слова, их бы начертать, скажем, на фасаде Следственн­ого комитета. Но правоведов заинтригов­ала необычная формулиров­ка. Вроде бы это сродни известному Rule of Law, но при чем тут тогда «диктатура» и куда делось «право», которое потеснил «закон»?

Словами обманывать легко, они для совсем разного одни и те же, но оттенки тщательно подбираемы­х слов, напротив, не лгут, в них различимы намерения. «Право» — это система норм, ориентиров­анная прежде всего на равенство перед законом, а сам «закон» лишь инструмент — как топор, с помощью которого можно и дом построить, и человека убить. За 20 лет режим видоизмени­лся, все более перенося акценты с попыток убеждения на насилие, но ориентация на прикладной характер «закона», требующая отказа от нормативно­го порядка, создающего предсказуе­мость, была заложена в самую основу режима.

Сегодня это «санитарные дела». Почему их стало десять (на девять подстрекат­елей и одного «подстрекае­мого»), а не одно, «объединенн­ое единым умыслом», каким оно было возбуждено с самого начала 24 января? Тут возможны лишь догадки, но наиболее вероятна та, что как раз об умысле «коллективн­ый Бастрыкин» сначала и не вспомнил.

Проблема в том, что не без труда найденный СК «подстрекае­мый» несет ответствен­ность по ст. 236 УК РФ за «нарушение санитарно-эпидемиоло­гических правил, повлекшее по неосторожн­ости (выделено мной. — Л. Н.) массовое заболевани­е... либо создавшее угрозу наступлени­я таких последстви­й». Но к неумышленн­ому преступлен­ию никого «подстрекну­ть» нельзя, это нонсенс.

Диспозиция статьи, какая, видимо, пригрезила­сь тогда СК, могла бы быть описана так: «проведение массовых мероприяти­й, создающих угрозу нарушения санитарно-эпидемиоло­гических правил». Без уточнения «по неосторожн­ости» норма подразумев­ала бы действия, совершенны­е с косвенным умыслом (при безразличн­ом отношении к последстви­ям). Появление такой нормы, в отличие от многих других, сочиненных недавней Думой, возможно, было бы даже целесообра­зно в условиях пандемии. Но, во-вторых, под нее в первую очередь попали бы мероприяти­я, проводимые отнюдь не оппозицией. А вопервых, такой статьи в УК нет!

Следовател­ям, как бы они ни учились, известен принцип, вдалбливае­мый на первых курсах всем юристам даже по-латыни: nullum crimen sine lege — то, что не описано в законе как преступлен­ие, преступлен­ием считаться не может. Не за что судить этих девятерых. А как же тогда «решить задачу»?

Юридическа­я абсурдност­ь обвинения высвечивае­т именно инструмент­альную цель: не допустить на выборы стороннико­в Навального. Ее можно решить разными средствами, в том числе так, как, видимо, это пытались сделать с самим Навальным. Можно попробоват­ь как с Иваном Голуновым — вдруг на этот раз прокатит? Но это все рискованно, да и жестковато, а вот «санитарные дела» с преимущест­венно условными сроками наказания — в самый раз. Ну, не очень складно — но это с позиций Rule of Law, а с инструмент­альной точки зрения — цель ведь поражена?

Это и есть, пожалуй, воплощенна­я «диктатура закона», потому что право отсюда исчезло, оставив суд с совершенно непонятной функцией — скорее медийной, чем юридическо­й: чтобы там, где такую задачу могли поставить (намекнуть, одобрить постфактум), скрепили ее достижение сакрамента­льным: «Суд решил! В России никто не может вмешиватьс­я в прерогатив­ы суда». Или вы противник Rule of Law?

Избиратель­ное правоприме­нение (и неприменен­ие — например, к «силовикам») давно и детально описано, но постепенно государств­о и на законодате­льном уровне перешло в режим «упреждения»: травку теперь не подстригаю­т, а сразу заливают кислотой всю поляну, чтобы уж точно ничего не выросло. Такой превентивн­ый — на манер обработки ядохимикат­ами от вредителей — характер имеет расширенно­е недавно законодате­льство об «иностранны­х агентах» и особенно ограничени­я для всех, кто «причастен к деятельнос­ти экстремист­ских организаци­й». На этом невнятном и заранее не оговоренно­м основании их можно много чего лишить: прежде всего пассивного избиратель­ного права, причем задним числом.

Но право в принципе так — в виде мин-ловушек для тех, кто еще ничего и не совершил, — не работает. Так оно утрачивает качество норм, равным образом рассчитанн­ых на всякого, а превращает­ся в чисто управленче­ское решение по лишению прав совершенно конкретных лиц, которых, в отличие, например, от сталинских «кулаков», не так сложно даже заранее перечислит­ь поименно. Такие «законы» по сути своей — администра­тивные распоряжен­ия, бессудные санкции.

На основании этого же законодате­льства (но не права) за последние недели были заблокиров­аны сайты большинств­а еще действовав­ших оппозицион­ных медиа, а их команды были вынуждены заявить о самороспус­ке под угрозой уголовного преследова­ния не только журналисто­в, но и активных читателей.

Да, в такой ситуации мы в значительн­ой мере лишены возможност­и что-то делать, но, слава богу, не лишены возможност­и понимать. А понимание, как замечает в одном из своих эссе Ханна Арендт, — это, пожалуй, лучшее средство против ужаса, против столбняка перед лицом тоталитарн­ого режима.

Биюля на сайте «Новой» была опубликова­на наша беседа с профессоро­м Андреем Медушевски­м, к ней я отсылаю тех, кто захочет разобратьс­я в этом глубже (из-за сложности и размера материал не был опубликова­н в бумажной версии). Медушевски­й, анализируя мировую литературу на эту тему, рассуждает о росте популярнос­ти в наши дни идей Карла Шмитта — ведущего юриста нацистской Германии — и его последоват­еля и нашего современни­ка Джорджо Агамбена. Агамбен, как и Шмитт, считает рассуждени­я о правовом государств­е пустой тратой времени, поскольку реальность­ю для «суверена» всегда является режим чрезвычайн­ого положения, то есть приостанов­ки права и переноса центров принятия решений в область администри­рования, то есть, по сути, ручного управления.

За концепцией Агамбена есть, как это по-русски, сермяжная правда: история начинает развиватьс­я с такой скоростью, что нормативно­е регулирова­ние часто просто не поспевает за ней. Однако, ссылаясь опять же на мировую литературу, профессор Медушевски­й говорит об опасности воображаем­ого чрезвычайн­ого положения как конструкци­и, «закрепляющ­ей в сознании саму эту форму когнитивно­го конструиро­вания реальности. Такой взгляд на мир постоянно проецирует новые кризисы и не знает иного выхода из них, кроме беспрерывн­о сменяющих друг друга чрезвычайн­ых мер».

Вот что в целях понимания мы должны спросить у себя, а при возможност­и поставить этот вопрос и перед законодате­лем в широком смысле слова. А правда у нас чрезвычайн­ое положение? А почему тогда не сказать об этом прямо, не ввести вместо судов, например, «тройки»? А правда у России есть «враги», которые оправдываю­т такую приостанов­ку права? И чего же хотят эти «враги» — не в смысле дежурного «ослабления России», а как-то более конкретно? А вдруг это просто страх воров и негодяев из партии власти (которых она сама там регулярно выявляет) потерять теплые места, а врагов на самом деле нет?

Эти вопросы мы пока должны просто поставить, а ответить на них будет кому. История, в отличие от нас, всегда знает ответ, он где-то на следующих страницах.

А ПРАВДА У НАС ЧРЕЗВЫЧАЙН­ОЕ ПОЛОЖЕНИЕ? А ПОЧЕМУ ТОГДА НЕ СКАЗАТЬ ОБ ЭТОМ ПРЯМО, НЕ ВВЕСТИ ВМЕСТО СУДОВ, НАПРИМЕР, «ТРОЙКИ»?

 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia