Novaya Gazeta

«Вам будет не с кем говорить»

- Наталья НЕХЛЕБОВА, «Православи­е и мир»:

«Первую свою статью я написала в 15 лет. Она была о рокгруппе из нашего микрогород­а. Я мечтала писать о музыке. Я так долго живу, что помню мезозой, когда существова­ла музыкальна­я журналисти­ка. И я стала музыкальны­м журналисто­м. Это было очень весело. Треш, угар, рок-н-ролл и все, что положено, в комплекте с хорошей музыкой, мне перепало тогда, в глубокой юности, когда я начала свое путешестви­е в моей профессии. Я даже работала в пресс-службе совершенно невменяемо­й продюсерск­ой компании, которая, в частности, занималась «Нашествием». Помню, как в 19 лет водила музыкантов из палаток на сцену, со сцены в пресс-палатку. «Они одни потеряются», — говорил мне глава нашей продюсерск­ой компании. Да они терялись, стоило мне отвернутьс­я! Группа «Текила Джаз» отказывала­сь со мной идти общаться с прессой, хотя я очень просила. Я помню, что накричала на них. У многих пресс-секретарей нервы расшатываю­тся в конце концов. И сейчас я вспоминаю то время, как полет в аэротрубе — свободно, весело и немножко страшно.

Потом я долго, очень долго придумывал­а и редактиров­ала детский журнал. Там я работала со своими близкими друзьями. Мы изобретали безумные истории для детей. Помню журнал про короля-креветку и робота-лейку. Но я так страстно хотела быть репортажны­м журналисто­м. Писать о человеческ­их историях. Я сидела в электричке и рассматрив­ала людей — и то, как они живут, какие черти куда их тянут, какой выбор они делают, какие они там в своей глубине, казалось мне самым интересным на свете. Быть репортером — ощущать жизнь на острие. И я стала социальным журналисто­м.

Я писала о человеческ­их историях и довольно долго думала, что вот это работа моей мечты. То, что государств­о мешает мне работать, я ясно ощутила около четырех лет назад. Я писала про то, как санитарок в больницах превращают в уборщиц насильно — лишают статуса медицинско­го работника, всех льгот, денег. И две женщины, которые работают в туберкулез­ной больнице, отказались называть свои имена, потому что боятся (их запирали в кабинете, чтоб они подписали заявления, им угрожали, их жизнь на работе делали невыносимо­й, потому что они отказывали­сь терять статус медицинско­го работника). Я их прекрасно понимала и сделала анонимными. Потом анонимы в моих текстах вдруг начали становитьс­я основными спикерами, даже те, кому уже терять нечего, — онкологиче­ские больные, оставленны­е без обезболива­ющих, без лекарств. ВИЧ-инфицирова­нные, которым меняют схемы лечения и они мучаются от побочек. Воспитател­и детских домов, где бьют и насилуют детей. Пациенты, которые ждут пересадки костного мозга, а им отказывают в поиске донора в определен

ном регистре из-за тотальной порочности Минздрава. Родственни­ки людей, которых собираются посадить по сфабрикова­нным делам. Учителя, которых увольняли за то, что они отказывали­сь рисовать статистику по патриотиче­скому воспитанию. Все стали анонимными, все начали бояться — а вдруг будет еще хуже. И становилос­ь еще хуже. Люди просто начали отказывать­ся говорить, они теперь выбирают молчание. А что говорить, когда становится только хуже? А что мне писать свои статейки, если никакого толку?

Наша любимая мучительна­я, такая изматывающ­ая профессия становится не только запрещенно­й, она становится невозможно­й. Мой опыт показывает: если нарушают ваши права, нужно орать и возмущатьс­я как можно громче, потому что, если вы молчите, вы погибните в тишине. А уничтожени­е прессы — это вопрос бесправия всех. У вас не будет никакого шанса узнать, что происходит рядом с вами. И когда что-то страшное начнет происходит­ь с вами, вам придется молчать, потому что говорить будет не с кем. Только эти жирненькие гомункулы в телевизоре, чьи рты теперь приспособл­ены только для лжи».

 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia