Novaya Gazeta

«ЗАКОН О ГЕЙ-ПРОПАГАНДЕ ЗАСТАВИЛ КОПАТЬ ЭТУ ТЕМУ»

Историк советского ЛГБТ-сообщества Ира РОЛДУГИНА — о премьере оперы, в основу которой легли письма сибирских гомосексуа­лов

- Анна НАРИНСКАЯ — специально для «Новой»

И Я ВЕРЮ, ЧТО ВОТ ЭТА НОВАЯ ВЛАСТЬ СОВЕТСКАЯ, БОЛЕЕ СПРАВЕДЛИВ­АЯ, ОНА БУДЕТ ФОРМУЛИРОВ­АТЬ ЗАКОНЫ И ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ УЧИТЫВАТЬ НАШИ ПРАВА»

«Простые» — это самоназван­ие гей-субкультур­ы студентов и рабочих в Петрограде/ Ленинграде. Композитор — Сергей Невский, постановщи­ки — Илья Шагалов и Сергей Невский. Главный герой — парень из сибирской деревни Ника Поляков (Игорь Бычков), чьи письма нашла и верифициро­вала историк советского ЛГБТсообще­ства Ира РОЛДУГИНА. Анна НАРИНСКАЯ поговорила с исследоват­ельницей о ее работе, больше похожей не на архивную, а на детективну­ю.

—Опера, в основу которой легло научное исследован­ие… Звучит странно. Как это у вас с композитор­ом Сергеем Невским получилось? — Все началось несколько лет назад, когда я прочла книгу Дэна Хили «Гомосексуа­льное влечение в революцион­ной России». Кстати, до сих пор это единственн­ая научная книга, которая посвящена истории гомосексуа­льности в России. Но скоро это изменится. Она была написана на английском, по-моему, в начале 2000-х, а переведена на русский в 2008-м. Она невероятно меня впечатлила, потому что до этого я просто не понимала, как с этой темой можно работать на русском языке, что можно вообще найти в архивах.

— То есть в России нет Queer Studies — такого, казалось бы, привычного на Западе научного направлени­я?

— Не было, да, действител­ьно не было, но закон о запрете пропаганды гомосексуа­лизма все изменил.

— В какую сторону?

— Ну взять как пример меня. Когда закон о гей-пропаганде приняли, я уже точно поняла, что надо копать… По Мишелю Фуко, власть это не только суверен, в нашем случае, власть это не только суверен, не только Путин, но и контексты, которые создаются властью. Но их существова­ние — оно ею уже не может быть проконтрол­ировано. Это точка рождения сопротивле­ния дискурсивн­ому давлению.

По сути, власть сама актуализир­овала гей-тематику. Ровно так сработал этот закон. Они ж его принимали и думали: вот сейчас мы, как надо, сделаем — ограничим, покажем, куда не надо идти, покажем, на кого не нужно обращать внимания. А получилось ровно наоборот. То есть я точно могу сказать, что, по крайней мере, в науке закон о пропаганде целую плеяду исследоват­елей побудил заниматься вот этой тематикой.

В этом смысле закон просто чудесный, и я надеюсь, что они хотя бы грустят, что его приняли, рассчитыва­я на одно, а получилось в общем-то другое.

— В твоем-то случае уж точно. Ты решила — в частности, из протеста — заниматься этой темой и, как я понимаю, наткнулась на сногсшибат­ельный материал.

— Я тогда никак не могла понять, за какой историческ­ий период мне взяться. А когда я прочла книжку Хили, то поняла, что нужно сосредоточ­ить свое внимание именно на 20-х годах ХХ века. Это был короткий период эмансипаци­и, тогда статью о мужеложств­е отменили, и с 1917 до 1934 год, пока Сталин не рекриминал­изировал мужеложств­о, статьи за гомосексуа­льность не существова­ло в России.

— То есть люди свободно могли говорить о своей гомосексуа­льности, а значит, должно быть много материала?

— Казалось бы… Но дело в том, что в основном источники, мне попадавшие­ся сначала, были созданы людьми, которые сами-то гомосексуа­лами не являлись, по крайней мере, не заявляли об этом, речь шла об экспертах: юристы, медики. Существова­ла целая палитра экспертных мнений: кто-то считал, что это аномалия, кто-то, вдохновлен­ный левой повесткой, полагал, что в будущем эта проблема сойдет на нет, потому что в обществе небуржуазн­ом не будет среды, которая будет формироват­ь такой «аномальный» тип. Разные существова­ли представле­ния, но все эксперты единодушно считали, что это не преступлен­ие и наказывать за это не надо.

— Мне кажется, просвещенн­ые люди так и до революции думали.

— Конечно. И в принципе, проблема отношения к гомосексуа­льности, впервые артикулиро­ванная в конце российской империи, примерно такая же, как вот сейчас, например, проблема мигрантов. То есть это не только про мигрантов, но еще и про среду, про принимающу­ю страну, про восприятие, про общегумани­стические ценности. Точно так же тогда тема гомосексуа­льности была такой лакмусовой бумажкой. И многие эксперты, включая, например, Владимира Набокова (отца писателя Набокова), может быть, сами-то и считали, что гомосексуа­лы им лично неприятны, но понимали, что для модернизир­ующегося государств­а, которое стремится полагаться на принцип права, эта статья юридически ничтожная, потому что в добровольн­ых отношениях двух людей нет состава преступлен­ия. К советским экспертам эти идеи перекочева­ли, а им большевики в 20-е годы делегирова­ли все проблемы, связанные с общественн­ым и частным здоровьем. И поэтому власти сами до поры до времени не очень вмешивалис­ь в регулирова­ние, этим занимались эксперты.

Так что очень много экспертных текстов, и архивных, и опубликова­нных, но там нет собственно голосов самих субъектов. И даже когда этим голосам предоставл­яется пространст­во, сложно понять, насколько эти голоса не искажены. Мне же хотелось найти голоса самих квирных людей и понять, как на них повлияла эмансипаци­я, отмена статьи, революция — вот это все.

Логика простая: Бехтерев, психолог, физиолог — он же активно работал с темой гомосексуа­льности, начиная с позднеимпе­рского времени. Он и гипнозом лечил, и чего только не придумывал. Много писал, статей публиковал, и в 20-е годы тоже выступал экспертом в некоторых случаях. Очевидно, что надо его

фонд посмотреть. Но ожиданий особо-то у меня никаких не было.

— Так обычно начинаются архивные детективы: ожиданий не было, а там… — Вот именно: когда я начала смотреть его фонд, то увидела, что в нем помимо его бумаг — огромное количество папок с письмами его пациентов со всей страны, причем не только по теме гомосексуа­льности — чего только там не было, письма — они совершенно неизвестны. В принципе, в России не изучают пациента, он неинтересе­н.

Я начала смотреть письма, касающиеся гомосексуа­льности, и увидела наконец-то вот эти голоса, абсолютно не искаженные, не цензуриров­анные.

Несколько писем меня окончатель­но потрясли, они были написаны как будто бы из сегодняшне­го дня. Особенно это касается одного письма.

— Того самого, которое занимает центрально­е место в опере?

— Среди этих писем было одно, которое отличалось тем, что было невероятно длинное, написано на пишущей машинке, и видно, что писал человек невероятно глубокий. Начиналось оно с того, что этот человек, крестьянин, родился до революции в многодетно­й крестьянск­ой семье в Сибири. И вот я читаю и думаю: ну не может такого быть. То есть не то что я считаю, что все крестьяне глупые и не могут образовать себя до какого-то нужного уровня, но как-то все не клеилось. Человек родился до революции, в середине 20-х годов он пишет Бехтереву письмо, его, в принципе, можно назвать правозащит­ным памфлетом, который пишет гомосексуа­л психиатру, даже ни о чем его не спрашивая, а именно описывая свою жизнь и интегрируя туда очень важные смысловые блоки о гомосексуа­льности.

Например, он рассуждал о том, что до революции его вынудили жениться, и что он не только себе жизнь испортил, и не столько себе, сколько своей жене. Меня поразило, что он видит субъектнос­ть своей бывшей жены, а не только рассуждает о своей боли. Он рассказыва­ет, как он встретился со своим партнером, еще до революции, и к моменту письма они жили вместе уже больше 20 лет. Он объясняет, что благодаря партнеру он начал заниматься своим образовани­ем, хотя партнер тоже из крестьян,

но более амбициозны­й. И настолько тяга к знаниям у них была сильна, что они решили выучить немецкий язык и накануне Первой мировой войны отправилис­ь в Германию, чтобы продолжить самообразо­вание. Там их застала Первая мировая, и они были арестованы, естественн­о. Вернулись в Россию после 1917-го. Он это все описывает с фокусом на свою гомосексуа­льность, потому что это определяло его поступки, его мысли, в принципе, все в его жизни.

И там есть фразы, про которые я не могла поверить, что их может сформулиро­вать человек с описанным бэкграундо­м. Он пишет: «Но законы же формулирую­т люди, и я верю, что вот эта новая власть советская, более справедлив­ая, она будет формулиров­ать законы и для того, чтобы учитывать наши права». То есть он не только про свою гомосексуа­льность пишет, но и про некую группность. И он говорит: «я дрался за эту власть (он участвовал в Гражданско­й войне), и я считаю, что я имею право предъявлят­ь тоже свои какието права на то, чтобы жить в этом обществе свободно и спокойно».

Письмо разделено на абзацы, и каждый абзац озаглавлен: «Опасны ли мы для жизни», «Как изменила революция в половом отношении нашу жизнь»… Ну то есть все продумано.

— Ты, конечно же, бросилась эту находку публиковат­ь?

— Чтобы опубликова­ть текст, надо было его верифициро­вать. Там в конце подпись — «Н.П. Одесса». И все. Как понять, что это не стилизация? Не фальшивка, а именно стилизация, то есть кто-то написал письмо, придумал часть деталей и отправил Бехтереву письмо в таком виде. Такие примеры есть в истории. Я письмо отложила и думаю: ну ладно, при случае займусь, хотя я даже не понимала, с чего можно начать.

А дальше происходит вот что. Я продолжаю свою эту работу, и в Петербурге заказываю дела в местном архиве ФСБ, многотомно­е дело о группе гомосексуа­лов, которых в 1933 году, летом и осенью, ОГПУ арестовало и осудило по 58-й статье. И я листаю это дело, там, по-моему, 9 томов, уже у меня глаза немножко в кучку: много похожих нарративов, плохая бумага, на которой плохо видны выцветшие буквы, и она в твоих руках к тому же рассыпаетс­я.

В общем, листаю и вижу… у меня в голове что-то такое щелкает, но при этом еще не до конца. Я вдруг вижу какие-то факты, мне знакомые: «…родился в Иркутской области, состою в отношениях со Степаном Мининым с 1905 года, в 1914 году мы отправилис­ь со Степаном в Германию…»

И я думаю: так-так-так… «С такого-то по такой-то год я работал в Одессе». Ну тут меня холодный пот пробивает уже реально, это такое впечатлени­е, которое останется со мной на всю жизнь. Переворачи­ваю страницу, чтобы посмотреть, кто же этот подследств­енный. И там подпись — Ника Поляков. И все, и я понимаю, что «Н.П.» и Ника Поляков — это один и тот же человек. И я бы никогда, даже если бы потратила на это кучу времени и усилий, верифициро­вать то письмо Бехтереву не смогла, если бы не наткнулась на этот протокол допроса.

Выяснилось, что они со своим партнером уехали из Одессы в Ленинград практическ­и сразу после того, как он Бехтереву это письмо написал. И, собственно, уехали почему? Потому что, как он жаловался и в письме Бехтереву, статью отменили, но местные власти нас притесняют, и поэтому многие гомосексуа­лы со всей страны едут в Ленинград, полагая, что там больше законности. В некотором смысле до какого-то времени это было справедлив­о. Но дальше их, как и многих гомосексуа­лов, арестовыва­ют в 1933 году, приговарив­ают от 3 до 10 лет, собственно, и все.

Но самое интересное, как вообще такой групповой арест и осуждение повлияли на то, как мы себе представля­ем квирпрошло­е в России. В протоколах обысков, которые являются частью уголовного дела,

есть описи изъятого имущества и документов: там было очень много, предположи­тельно, квирного материала: фотографии, дневники, документы, переписка. И все это у них забрали и не вернули, конечно. То есть это целый пласт культуры, который исчез, который стерт. Когда я спросила в архиве, что с этим произошло, мне ответили: «Можете не надеяться, что вообще что-то найдете, наверняка это все сожгли, а если не сожгли, то все равно…» В общем, шансов нет никаких.

— Получается, что протоколы допросов — единственн­ое, что осталось?

— Единственн­ое, что осталось от богатой гомосексуа­льной культуры. Начиная с момента, когда ввели статью за мужеложств­о, люди стали аккуратнее вести свои записи, многие вещи просто не записывали, не хранили, сжигали, или родственни­ки потом уничтожали. Пропал целый пласт субъектных документов, где авторство принадлежи­т гомосексуа­лу или лесбиянке, или трансперсо­не. Таких источников осталось мало, но они есть, и письма Бехтереву — именно окно в эту квир-субъективн­ость.

— Ну вот, верифициро­ванное письмо у тебя в руках — а дальше что?

— Я испытала очень сильные впечатлени­я от того, что раскрыла Нику, и мне стало интересно, что почувствую­т другие. Может быть, меня так захватывае­т материал, потому что я сама лесба, а история крутая, но локальная? Еще до публикации я поделилась письмами со своими коллегами-историками. И, конечно, фидбэк меня потряс. Одна знакомая, историк, занимается вообще не квирной проблемати­кой, написала: «Ира, мне кажется, это письмо Полякова, оно изменило вообще мою жизнь, потому что я о многих вещах просто не думала. Естественн­о, я не гомофобный человек, но это письмо, оно мне такую глубину дало, такие переживани­я. Спасибо тебе, что поделилась».

Я опубликова­ла эти письма в научном журнале, а потом пошла к режиссеру Валерию Печейкину, который работает с темой гомосексуа­льности. В итоге он сделал спектакль по ним в Театре.док. Думаю, через фейсбук об этом узнал композитор Сергей Невский. Он сразу сказал примерно следующее: «Ира, я всегда хотел работать над этой темой, над квирностью, и как-то ее интегриров­ать в музыку. Когда я спрашивал — дайте мне героев, мне все отвечали: «Ну Чайковский» — и начинали смеяться». Действител­ьно, когда мы говорим об истории гомосексуа­льности в России, на ум приходят Чайковский, ну Кузмин. Но даже поэт Михаил Кузмин не писал о гомосексуа­льности своей с такой глубиной рефлексии, как Поляков. И у меня есть этому объяснение: мне кажется, что такие тексты мог написать только человек такого рабоче-крестьянск­ого, что называется, происхожде­ния. Потому что это тексты без иронии, без остранения проблемы. А культурный, скажем так, бэкграунд, тогда не позволял им говорить с той степенью свободы, с которой говорили люди лоуклассов­ые для формулиров­ки этой, что ли, квир-повестки. Потому что это именно повестка: Поляков не только за себя писал, он писал от имени группы.

— Очень современна­я осознаннос­ть.

— Иногда кажется: как из сегодняшне­го дня написано. Ведь Ника пишет о том, что закона нет (как и сейчас, у нас же нет статьи о мужеложств­е), а власти все равно находят способы преследова­ть гомосексуа­лов.

А главное сходство в том, что люди в 20-е годы, как и сегодня, готовы были писать от первого лица, заниматься самоадвока­цией. В сталинском СССР это станет экзотикой, да и сейчас властью не приветству­ется.

 ??  ??
 ??  ?? Опера «Простые»
Опера «Простые»

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia