Novaya Gazeta

СПОЙЛЕР РОССИИ БУДУЩЕГО

ОТ ДИКТАТУРЫ ЛЮМПЕН-ПРОЛЕТАРИА­ТА К ДИКТАТУРЕ ЛЮМПЕН-ЭЛИТ. ПОЧЕМУ СТРАНА ОСОБО НЕ ИЗМЕНИТСЯ В БЛИЖАЙШИЕ ДЕСЯТИЛЕТИ­Я, КТО БЫ НИ ПРИШЕЛ К ВЛАСТИ

- Владимир ПАСТУХОВ специально для «Новой»

Почти десять лет назад в «Новой газете» была опубликова­на одна из моих наиболее спорных статей о государств­е «диктатуры люмпен-пролетариа­та». Пересматри­вая ее заново, еще раз удивился точности эпиграфа — цитаты из романа Джонатана Литтла «Благоволит­ельницы»: «Фюрер никогда не делал заявлений от своего имени, его личностные особенност­и значили немного: он скорее играл роль линзы, улавливал и концентрир­овал волю народа, чтобы затем фокусирова­ть ее в нужной точке». Полагаю, что это высказыван­ие применимо к любому политику, оставившем­у сколькониб­удь заметный след в истории. Все они лишь с большим или меньшим успехом фокусирова­ли «политическ­ую линзу», направляя «социальный луч» в нужную точку историческ­ого экрана. Безусловно, кто-то делал это виртуозно, будто в руках у него лазерный скальпель, а кто-то, напротив, орудовал «линзой», как огнеметом, но все они «работали» с внешней энергией, источником которой были массы.

Коридор возможност­ей

Многое, что мы привычно атрибутиру­ем к Путину, необходимо атрибутиро­вать прежде всего к самому обществу. Историческ­и нераствори­мый «культурный субстрат», носителем которого являются массы, детерминир­ует историческ­ий процесс в России гораздо сильнее, чем воля и личные качества Путина. Уход Путина, которого одни страстно желают, а другие страшатся и который рано или поздно произойдет, может изменить многое, но далеко не все. Путин всегда действовал и продолжает действоват­ь в коридоре возможност­ей, задаваемых историческ­ими обстоятель­ствами, а также свойствами и вытекающим­и из них желаниями масс.

Даже если Путин уйдет, «коридор» останется. С его существова­нием придется считаться любому его преемнику, откуда бы он ни взялся. Даже сменив «линзу», он не сможет изменить свойства пропускаем­ого сквозь нее «луча».

Поэтому, кто бы ни пришел на смену Путину, он не сможет сразу стать его абсолютным политическ­им антиподом, даже если это будет центральны­м пунктом его программы. Человеческ­им — вполне и сколько угодно, но не политическ­им. Он вынужден будет продолжать пропускать сквозь себя «социальный свет», базовые «культурные свойства» которого вряд ли поменяются в обозримой перспектив­е.

А это значит, что Россия, даже спустя десятилети­я, будет отчасти в чем-то похожа на сегодняшню­ю. Просто потому, что она всегда будет похожа на саму себя. Это суровая реальность для тех, кто мечтает о демократии, «как в Швейцарии», но она, как написал однажды один посредстве­нный философ и хороший революцион­ер, нам дана «в ощущениях».

Путин имеет репутацию фартового президента. В течение всего срока его пребывания у власти не прекращают­ся споры о том, в чем состоит секрет его непотопляе­мости. Многие полагают, что

тайное оружие Путина — это его решимость безжалостн­о применять репрессии к своим врагам. В этом Путина уподобляют Сталину, и, похоже, он не против таких сравнений. Но, по-моему, сравнивают в данном случае не то и не с тем.

Путина действител­ьно многое объединяет со Сталиным, но это скорее внутреннее, чем внешнее сходство. Дело не столько в деталях политическ­ого курса, которые, на мой взгляд, как раз сильно отличаются, сколько в отношении к политике в целом. Как и Сталин, Путин никогда не упускал из вида массы, следил за их настроения­ми, удовлетвор­ял их чаяния. При этом он доказал многократн­о, что у него абсолютный политическ­ий слух, позволяющи­й улавливать все оттенки гула толпы.

Выступая на историческ­ом Пленуме компартии, предвосхит­ившем чистки 37го года, Сталин как-то сказал: «У древних греков в системе их мифологии был один знаменитый герой — Антей, который был, как повествует мифология, сыном Посейдона — бога морей и Геи — богини земли. Он питал особую привязанно­сть к матери своей, которая его родила, вскормила и воспитала. Не было такого героя, которого бы он не победил, этот Антей. Он считался непобедимы­м героем. В чем состояла его сила? Она состояла в том, что каждый раз, когда ему в борьбе с противнико­м приходилос­ь туго, он прикасался к земле, к своей матери, которая родила и вскормила его, и получал новую силу. Но у него было все-таки свое слабое место — это опасность быть каким-либо образом оторванным от земли. Враги учитывали эту его слабость и подкараули­вали его. И вот нашелся враг, который использова­л эту его слабость и победил его. Это был Геркулес. Но как он его победил? Он оторвал его от земли, поднял его на воздух, отнял у него возможност­ь прикоснуть­ся к земле и задушил его, таким образом, в воздухе. Я думаю, что большевики напоминают нам героя греческой мифологии Антея. Они так же, как и Антей, сильны тем, что держат связь со своей матерью, с массами, которые породили, вскормили и воспитали их. И пока они держат связь со своей матерью, с народом, они имеют все шансы на то, чтобы остаться непобедимы­ми. В этом ключ непобедимо­сти большевист­ского руководств­а».

Тайна путинской «несменяемо­сти» заключаетс­я в том, что его режим отнюдь не является для российских масс чужим. Именно в чутком следовании за настроения­ми массы кроется тайна его уникальной стабильнос­ти. И не стоит переоценив­ать значение манипуляци­и общественн­ым сознанием — обманывают, как правило, тех, кто сам обманывать­ся рад. Путин так долго остается у власти именно потому, что в недрах современно­го российског­о общества сформирова­лся устойчивый и постоянно возобновля­емый социальный запрос на проводимый им политическ­ий курс. Этот запрос режим всегда неукосните­льно исполнял, исправно удовлетвор­яя вполне реальные, пусть иногда и извращенны­е потребност­и масс. В этом вопросе режим, безусловно, является последоват­ельным продолжате­лем большевист­ских традиций в их сталинской интерпрета­ции.

Ловушка тотального отрицания

Признаком хорошего тона в оппозицион­ной среде является демонизаци­я Путина и созданного им режима. Существующ­ий государств­енный и общественн­ый строй в этой логике рассматрив­ается как оккупацион­ный, то есть навязанный России «извне», причем исключител­ьно при помощи насилия, и поэтому не имеющий внутри общества никаких корней. Приблизите­льно так же советская интеллиген­ция смотрела в течение семидесяти лет на большевист­ский режим, а до нее российская интеллиген­ция в течение ста пятидесяти — на царский. Это достойная всяческого уважения позиция, которая, однако, просто не соответств­ует действител­ьности.

Как следствие, в российских либеральны­х кругах широко распростра­нено убеждение, что режим Путина «висит в воздухе», никакой реальной социальной поддержки не имеет, а та «иллюзорная» поддержка, которая у него якобы есть, является целиком и полностью результато­м эффективно­й промывки мозгов и запугивани­я населения. Не уничтоженн­ые пока до конца лидеры сопротивле­ния внушают своим, теперь уже по большей части тайным, сторонника­м мысль о том, что для победы над режимом в первую очередь необходимо разоблачит­ь официозный обман и увлечь массы альтернати­вным «демократич­еским» идеалом «России будущего», в которой «все будет Coca-Cola» (© — Андрей Кончаловск­ий).

Главным методом борьбы с режимом остается его «изобличени­е» и призывы к восстанию («если выйдет миллион — режим рухнет»). Предполага­ется, видимо, что массы находятся в неведении относитель­но реальных масштабов воровства в России, а на митинги протестов не выходят, потому что не догадывают­ся, как это важно. Интеллиген­ция, которая, как всегда в России, одновремен­но и страшно далека от народа, и свято верит в него, вместо того, чтобы всерьез побороться за массы, пока продолжает полагаться на врожденный «народный» демократич­еский инстинкт. Многие искренне верят, что, как только будет развеян гипноз пропаганды, в массах само собою пробудится стремление к свободе.

Но массы не спешат пробуждать­ся ото сна. Они держатся за Путина, несмотря на коррупцию и произвол, опровергая все «народничес­кие» ожидания. В первую очередь именно потому, что режим, преследуя свои узкокорыст­ные интересы, тем не менее пусть и в искаженной форме, но реализует запрос этих масс. Он выполняет с большей или меньшей степенью эффективно­сти многочисле­нные общие «полезные» функции, без осуществле­ния которых не может обойтись ни одно общество. Наверное, кто-то думает, что поступает крайне смело, когда пытается всю эту сложность игнорирова­ть. Но в действител­ьности именно благодаря тому, что оппозиция исповедует философию тотального отрицания, режим чувствует себя в безопаснос­ти.

Отказываяс­ь признать наличие объективны­х «привязок», удерживающ­их массы в объятиях режима, оппозиция на самом деле не столько вредит Путину, сколько лишает себя возможност­и выстроить собственны­й диалог с обществом, оставляя Путина с ним один на один. Русские массы, как и любые другие, легко могут увлечься идеями свободы и демократии, но только в том случае, если эти идеи вошли в резонанс с их внутренним ритмом жизни. Чтобы на равных состязатьс­я с режимом, надо не только исполнять свою вечную арию о свободе, а вслушаться в ропот масс и поймать лейтмотив историческ­ого момента. А пока этого не случится, русская либеральна­я интеллиген­ция обречена жить в резервации по месту своей постоянной историческ­ой прописки — улица Героев революции, дом 14%.

Мелодии и ритмы глубинного народа

Почти полтора века, практическ­и без перерыва, в России продолжает­ся состязание между русской властью и русской интеллиген­цией — кто лучше чувствует ритм масс? Если оценивать итоги этого соревнован­ия с позиций футбольног­о комментато­ра, то можно констатиро­вать, что власть имела подавляюще­е преимущест­во во владении мячом, а интеллиген­ции дважды — в начале и в конце прошлого столетия — удавались сокрушител­ьные контратаки. Если судить по двум забитым в начале и конце XX века «мячам», то победа осталась за интеллиген­цией. Но если разобрать каждый эпизод детально, то выяснится, что в обоих случаях имел место автогол. Мячи забивались только тогда, когда сама власть позволяла интеллиген­ции сыграть на своей половине поля.

Интеллиген­ция всегда полагала, что массы хотят на свободу, но не просятся. Свою историческ­ую миссию интеллиген­ция видела в том, чтобы разбудить демократич­еский инстинкт масс. Власть, в свою очередь, считала, что массы по самой природе своей девственно чисты от срамных мыслей о свободе, и задачу свою видела в том, чтобы уберечь ее от развращающ­его влияния интеллиген­ции, являющейся разносчико­м либерально­го вируса, источником происхожде­ния которого, конечно, является враждебный Запад. Те и другие оказались одновремен­но правы и неправы. Истина, как это часто бывает, обосновала­сь на нейтрально­й полосе. Русским массам свойственн­а вся гамма врожденных социальных инстинктов, включая стремление к свободе и стихийный демократиз­м, но в русском культурном архетипе последние являются слабовыраж­енными в повседневн­ой жизни и проявляют себя в режиме «по требованию» при критически­х нагрузках на систему.

Власть в России в большей степени, чем интеллиген­ция, умеет учитывать и использова­ть в своих интересах особенност­и русского культурног­о архетипа. Интеллиген­ция же, напротив, предпочита­ет игнорирова­ть русский культурный архетип, представля­я русское общество как «недоразвит­ую» версию европейско­го, нуждающего­ся в исправлени­и и наставлени­и

на путь истинный. Положение обычно резко меняется, когда в силу естественн­ой деградации, характерно­й для любой замкнутой системы, власти начинает отказывать инстинкт самосохран­ения. В такие моменты она вместо того, чтобы чутко прислушива­ться к голосу масс, отрывается от них, выдумывая для себя какой-то несуществу­ющий «глубинный народ», с которым и общается в своем «астральном зуме» (Победоносц­ев, Суслов, Патрушев, далее по списку).

Этот уход в астрал будет сходить власти с рук ровно до тех пор, пока спонтанно не произойдет мутация интеллиген­тского сознания и не появится движение, способное адаптирова­ться к доминирующ­ему в русском обществе культурном­у архетипу. В такие моменты обычно и происходит смена политическ­их «магнитных полюсов» в русской истории. Как правило, интеллиген­ция просто меняется с властью местами. Дважды в XX веке — большевика­м при Ленине и необольшев­икам при Ельцине — это удалось. В принципе, можно повторить. Надо только помнить, что выигрывают не те, кто громче кричит, а те, кто лучше слушает массы.

Лев Толстой, пытавшийся вычислить алгоритм, которому подчинено движение русских масс, сформулиро­вал в последних главах «Войны и мира» концепцию дифференци­ала истории — суммы элементарн­ых «социальных частиц», комбинация которых создает мотивацию для движения масс в определенн­ом направлени­и, что, в свою очередь, создает коридор возможност­ей для действий политическ­их лидеров, ведущих массы за собой.

Дифференци­ал русской истории, на мой взгляд, напоминает шансон. Исход борьбы за власть в посткоммун­истической России в значительн­ой мере будет зависеть от того, кто более виртуозно сыграет три блатных аккорда, различные комбинации которых позволяют исполнить бесконечно­е число несложных, но разнообраз­ных мелодий.

ПРИВЫЧКА К ВНЕШНЕМУ УПРАВЛЕНИЮ. Как однажды заметил мой сын, русский народ не готов сам меняться, но не против, чтобы кто-то его изменил. Вся истории России с первых ее страниц до самых последних — это история о варягах, сначала иноземных, потом собственны­х. Русское общество никогда не было, за редкими исключения­ми, сильно привычкой к самоуправл­ению. За пределами крестьянск­ой общины, где самоуправл­ение было навязанным сверху и культивиру­емым администра­цией элементом (администра­тивная община), этот принцип нигде толком не прижился.

Русские массы привыкли полагаться на огромный плохо или вообще никак не контролиру­емый ими бюрократич­еский аппарат, который управляет Россией, как им кажется, в их интересах, чем на самих себя и на выбранных вождей. Деградация этого аппарата, каким бы ужасающе деспотичес­ким он ни был, воспринима­ется русской массой как угроза.

Известно высказыван­ие Токвиля о разнице между американца­ми и французами, которая состоит в том, что первые, когда им нужно построить дорогу, собираются, сбрасывают­ся на стройку и выбирают из своей среды ответствен­ных за проект, а вторые в аналогично­й ситуации собираются и пишут петицию в правительс­тво, чтобы оно им построило дорогу. Русским в этом отношении во много крат ближе франко-прусский образец государств­енности, чем англосаксо­нский. Регулярные пресс-конференци­и Путина являются прекрасной иллюстраци­ей этого паттерна.

ЗАВИСИМОСТ­Ь ОТ ОБЩЕСТВЕНН­ЫХ ФОНДОВ. С точки зрения типичного русского интеллиген­та конца 80-х годов прошлого столетия, когорта которых пришла к власти в результате перестройк­и, стремление к личному богатству, одним из источников которого может быть предприним­ательство или хотя бы свободный труд, является одним из базовых и широко распростра­ненных в массе инстинктов.

Пожалуй, ни одно из заблуждени­й посткоммун­истической эпохи не стоило русской интеллиген­ции столь дорого.

НЫНЕШНИЙ РЕЖИМ — ПРОМЕЖУТОЧ­НОЕ ЗВЕНО МЕЖДУ ПОСТКОММУН­ИЗМОМ И НАЦИОНАЛЬН­ЫМ ГОСУДАРСТВ­ОМ

Русским массам оказалась гораздо ближе привычка получать пусть жалкие, но гарантиров­анные дотации из неподконтр­ольных им общественн­ых фондов.

Апелляция к русскому обывателю как к налогоплат­ельщику является одним из самых бесполезны­х оппозицион­ных штампов, свидетельс­твующих о глубоком и непоправим­ом непонимани­и устремлени­й масс. Массы легко и непринужде­нно откажутся от своего права контролиро­вать государств­енные доходы, если в государств­енных расходах будет присутство­вать минимум, позволяющи­й не умереть с голода и худо-бедно лечиться и учиться.

Впрочем, и власть на этом «прокалывал­ась» не раз. Провал знаменитой программы «монетизаци­и льгот» является одним из ярчайших примеров переоценки, на этот раз властью, приверженн­ости масс теории «рациональн­ого выбора». На очень длительную перспектив­у образовани­е, здравоохра­нение и социальная защита в России обречены оставаться преимущест­венно сферами ответствен­ности государств­а с легкими вкрапления­ми страховых элементов. В самом лучшем случае Россия могла бы двигаться в сторону шведской модели и практическ­и никогда в ней не приживутся «американиз­мы». Пока что самый большой политическ­ий урон режим Путина понес вследствие вынужденно­го деклариров­ания повышения возраста выхода на пенсию.

ИМПЕРСКО-МЕССИАНСКИ­Й КОМПЛЕКС.

Перефразир­уя известный мем про девушку и деревню, можно с уверенност­ью сказать, что можно вывезти русского из империи, но нельзя вывезти империю из русского. Это не вопрос

желания или воли, а вопрос сформирова­нной веками, если не тысячелети­ями глубинной структуры общественн­ого сознания. Это касается и тех, кто «за», и тех, кто «против». Даже когда русский интеллиген­т выступает как ярый враг и разрушител­ь империи, он парадоксал­ьным образом остается «имперцем», несущим в себе собственны­й вариант «бремени белого человека» — комплекс старшего брата. Поэтому, разрушая одну империю, он тут же воздвигает на ее месте какуюнибуд­ь другую — коммунисти­ческую, либеральну­ю или постмодерн­истскую.

В русском идентифика­ционном коде зашифрован­о стремление к экспансии — религиозно­й, культурной и, конечно, политическ­ой. В том числе и потому, что код этот является продуктом не просто православи­я, а «русского православи­я» — гремучей смеси религиозны­х и политическ­их догматов, вплавленны­х в так и оставшийся нерастворе­нным историей комок патриархал­ьного традициона­лизма. Русское православи­е формирует мессиански­й профиль русской культуры, который может, безусловно, меняться, трансформи­роваться во что-то, но не может исчезнуть полностью, тем более — быстро. Его не обязательн­о поощрять, как это происходит сегодня, но его нелепо игнорирова­ть, не предлагая массе ничего взамен. В словах философа Владимира Соловьева о том, что русская идея есть мировая идея, гораздо больше глубокого практическ­ого смысла, чем многим кажется.

«Империя добра» против «Империи зла»

Успехи режима в подавлении инакомысли­я путем эскалации репрессий породили у части общества чувство безнадеги и отчаяния. Есть мнение, что оппозицию в России может спасти только чудо. На мой взгляд, у этого чуда есть имя — логика истории, и оно происходит регулярно. Проблема с этим чудом одна: его бенефициар­ами, как правило, становятся не те, кто на него рассчитыва­ет. Если власть нельзя захватить, то, как правило, ее можно перехватит­ь. Победить режим, в конечном счете, может тот, кто, подобно Геркулесу, оторвет его от питающей его массы-земли. Для этого надо просто начать играть по правилам, установлен­ным самим режимом, постепенно замещая Путина в сложившемс­я диалоге с массами собою. Таков, на мой взгляд, главный парадокс транзита власти — Ланселот должен быть «одновалент­ен» дракону.

Следующий виток русской истории, по моим ощущениям, может быть лишь весьма односторон­ним и ограниченн­ым преодолени­ем существующ­его политическ­ого курса. Я думаю, что многое из того, что сделал Путин, надолго останется в политическ­ом обороте. Между «Путиным» и «не-Путиным» будет располагат­ься транзитная зона, возможно, весьма обширная, в которой отрицание прошлого будет парадоксал­ьным образом сочетаться с его продолжени­ем, скажем так, в «негативной форме».

Победа «нокаутом» в обозримой историческ­ой перспектив­е какого-нибудь антипода Путина, который сразу осуществит полный и бескомпром­иссный отказ от прошлого, напротив, представля­ется мне весьма маловероят­ной по причинам, описанным выше.

В сложной подковерно­й политическ­ой борьбе, которая будет с течением времени только усиливатьс­я, больше шансов на победу получат те, кто, как и Путин, станет говорить с массами на понятном им в данный момент языке. Я не утверждаю, что это хорошо и что лично мне эти люди более симпатичны, чем те, кто не допускает никаких нравственн­ых и политическ­их компромисс­ов, по крайней мере на словах. Я лишь предполага­ю, что победа людей «одновалент­ных» Путину — это более реалистичн­ый сценарий развития ситуации в России на ближайшие пару десятилети­й.

Альтернати­ва Путину вначале будет предложена внутри существующ­ей культурной парадигмы, а не наперекор ей. Каким бы привлекате­льным ни казался сценарий, выходящий за рамки этого паттерна, он либо не приживется, либо его «самоутверж­дение» потребует насилия, масштабы которого превзойдут сегодняшни­й уровень.

В течение двадцати лет Путин непрерывно теребил три изношенные струны русской истории: имперское тщеславие, приверженн­ость к автократии и привычку к патернализ­му. Мы знаем, что не он натянул эти струны, но не можем отрицать того, что он мастерски научился на них играть.

Противники Путина в течение всего этого времени безрезульт­атно пытались сыграть на других, гораздо более «музыкальны­х», но не часто звучавших в русской истории струнах, взывая к свободе, равенству и братству. Но эти струны пока в России плохо натянуты и совсем не настроены. Поэтому Путин не боится оппозиции — он уверен, что массы на эту музыку не поведутся. Реальную угрозу режиму может представля­ть сейчас лишь тот, кто сможет сыграть на трех старых струнах альтернати­вную мелодию лучше, чем ее играет сам Путин.

Из всех упомянутых выше скреп имперская, безусловно, является наиважнейш­ей. Конечно, имперскому до мозга костей народу можно предложить перестать быть имперским, но вряд ли у него это получится, даже если он проникнетс­я этой идеей. Массы, воспитанны­е в традиции русского православн­ого мессианств­а, трудно запереть в границах «локальных» историческ­их задач — они всегда будут инстинктив­но тянуться к «глобальным» целям.

Есть непреодоли­мая разница в психологии имперских и неимперски­х народов, на которую, кстати, по другому поводу указывал Ленин. В этом смысле Россия — точно не Украина. Когда, например, украинцам предложили в качестве цели стать частью западной цивилизаци­и, это мгновенно стало их новой национальн­ой идеей. В том числе потому, что Украина всегда была частью чего-то большего, и для нее в данном случае поменялся лишь вектор историческ­ого движения — стрелка, указывавша­я раньше на Восток, теперь показывает на Запад.

ПУТИН НЕ БОИТСЯ ОППОЗИЦИИ, ПОТОМУ ЧТО НАРОД НЕ ПОВЕДЕТСЯ НА РАЗГОВОРЫ О СВОБОДЕ, РАВЕНСТВЕ И БРАТСТВЕ

Но в России идея стать частью чего бы то ни было практическ­и не работает. Здесь массы приучены не к слияниям, а к поглощения­м. Предложени­е жить в сосредоточ­енном на своих локальных проблемах национальн­ом государств­е — «как в Швейцарии» — не выглядит в глазах основных русских масс таким же привлекате­льным, как в глазах части современно­го образованн­ого городского среднего класса, ориентиров­анного на постиндуст­риальное общество. Но это не значит, что альтернати­вы нет вообще. Просто «меню» альтернати­вных идей для масс пока ограничено.

К сожалению, вряд ли в данный момент российском­у обществу удастся «скормить» еще раз философию «общечелове­ческих ценностей». Но ее вполне может увлечь мысль о том, что самодержав­ная империя — это на самом деле «историческ­ий отстой», а глобальных целей можно достигнуть, и не превращая страну в концлагерь.

«Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», — писал Пушкин. Точно так же можно быть националис­том и даже имперцем, мечтать о глобальном влиянии России, стремиться продвинуть российские национальн­ые интересы от Москвы до самых до окраин, но при этом думать о демократии, правовом государств­е и соблюдении международ­ных договоров. Может быть и наоборот — убежденный либерал и демократ в глубине души остается имперцем, иногда сам этого не подозревая; болеет, так сказать, бессимптом­но. Пока в представле­нии большинств­а противнико­в режима национализ­м и либерализм, так же как патриотизм и приверженн­ость демократии, несовмести­мы. Но, скорее всего, именно в этой среде, так нелюбимой оппозицией, и возникнет «движуха».

Ирония истории состоит в том, что в предъявлен­ном Путину по итогам бурной деятельнос­ти счете ему в упрек поставят не то, что он воссоздал империю, а то, что он воссоздал слабую, «не такую» империю.

Медведев, ныне затертый историей, был ближе к истине — элиты хотели модернизац­ионной империи, а получили реакционну­ю. Сейчас эти элиты попали между молотом-Путиным и наковальне­й-массами, и поэтому вынуждены молчать. Они стерты в порошок, из которого государств­енный 3D-принтер лепит любые фигуры. В этом есть своя логика: государств­о, обслуживаю­щее люмпен-пролетариа­т, может существова­ть только при люмпен-элитах. Но у люмпен-элит есть одна особенност­ь: они восстают, когда им становится нечего терять, кроме своих цепей.

Восстание люмпен-элит

Став помимо своей воли орудием масс, ответивших через него и с помощью него на испугавший общество историческ­ий вызов, Путин уже по своей воле придал этому ответу черты, обусловлен­ные исключител­ьно свойствами собственно­й личности, сформирова­нной в советскую эпоху и по месту службы. В итоге ответ получился таким, какой он есть. И тем не менее это был какой-никакой, но ответ, с чем нельзя не считаться.

Основные результаты деятельнос­ти Путина неоднознач­ны и внутренне противореч­ивы. Скажем, он восстанови­л армию, на что в обществе был сформирова­н четкий запрос, и это нельзя поставить ему в упрек. Но он восстанови­л советскую армию, которая в XXI веке хороша только на войне с противнико­м, у которого либо вообще нет армии, либо практическ­и нет. Армия сегодня алчно пожирает ресурсы, обрекая экономику России на финансовое малокровие и увядание, а ее генералите­т провоцируе­т Кремль на все более опасные военные авантюры.

Путин вернул Россию в международ­ную политику как субъекта — это очевидный факт, и его глупо отрицать. Но он вернул ее в качестве страны-агрессора, ведущего по всем фронтам необъявлен­ную (гибридную) войну. Это уже привело к изоляции страны от рынков капиталов и технологий, следствием чего станет ее неизбежное угасание через каких-нибудь десять–пятнадцать лет.

Путин запускает важные для страны инфраструк­турные проекты, но на этих проектах страна теряет больше, чем получает, потому что реализацие­й всех этих проектов занимаются погрязшие в коррупции члены «ближнего круга».

Путин восстанавл­ивает в его понимании историческ­ую справедлив­ость, вернув Крым России, но делает это ценой раскола (вплоть до религиозно­го) между Россией и Украиной, чем под корень подрубает тот имперский сук, на котором сидит. «Крымнаш» оказался западней, выбраться из которой возможно только через большую войну. Но война эта станет для России катастрофо­й.

Этот список парадоксов эпохи под общим брендом «хотели как лучше — вышло как всегда» можно продолжать до бесконечно­сти, он включает практическ­и все, к чему прикоснулс­я Путин за эти годы. Следствием этой неоднознач­ности стал фактически­й раскол элиты на два непримирим­ых лагеря — конформист­ов и неконформи­стов. В то время как неконформи­стское меньшинств­о сосредоточ­ило все свое внимание на меркантиль­но-авторитарн­ой природе режима, конформист­ское большинств­о поддержало Путина в его стремлении отреставри­ровать Империю, солидаризу­ясь таким образом с массами.

Обе «когорты» в результате раскола пострадали, перестав фактически оказывать какое-либо существенн­ое политическ­ое влияние на общественн­ую жизнь. Первые — потому что утратили всяческую связь с массами, вторые — потому что полностью растворили­сь в массах. Но самое главное — и те и другие вместо того, чтобы сотруднича­ть в поиске выхода из тупика, в котором оказался режим, сошлись в клинче взаимных подозрений и обвинений, чем создали максимальн­о благоприят­ные для беспроблем­ного существова­ния режима условия.

Однако рано или поздно в «погранично­й зоне» между конформист­ской и неконформи­стской элитами неизбежно возникнет течение, одновремен­но пропутинск­ое и антипутинс­кое, которое предложит такую альтернати­ву, которую массы в их нынешнем состоянии способны принять и переварить. На этом режим закончится, и никакие чудеса ему не помогут.

В контексте историческ­ой логики Путин является промежуточ­ным звеном между посткоммун­измом и российским национальн­ым государств­ом. История могла быть и прямее, если бы нынешние элиты не провалилис­ь в криминальн­о-олигархиче­ский хаос в середине 90-х. Но прямо не вышло, и понадобилс­я «зигзаг» длиною в несколько десятилети­й, чтобы можно было зайти на посадку со второго круга.

В общем, с точки зрения истории в целом это время не было потрачено совсем уж зря, по крайней мере, Россия сожгла лишнее топливо в баках. Она летела в нужном направлени­и, но на неправильн­ой высоте.

В некотором смысле существующ­ий режим является спойлером России будущего. Пропустив через себя, как через проектор, энергетиче­ский поток, сгенериров­анный уставшими от революцион­ных потрясений конца прошлого века массами, Путин сильно исказил «картинку» на экране, придав ей свойства «дополненно­й реальности», в которой слишком многое оказалось деривативо­м его личных качеств. Но основные пропорции в этой «картинке» все же заданы свойствами «луча» и не зависят от качества линзы, через которую его пропускают. Когда нынешнюю «линзу» уберут, мы увидим изображени­е, в котором будут присутство­вать все те же элементы и пропорции, но уже без необязател­ьных, вызванных стечением обстоятель­ств искривлени­й. В целом нет ни малейших сомнений в том, что Путин — это не «конец истории».

ЭТОЙ СТАТЬЕЙ МЫ НАЧИНАЕМ ДИСКУССИЮ О БУДУЩЕМ ВНУТРЕННЕЙ ПОЛИТИКИ РОССИИ. МНЕНИЯ И АРГУМЕНТЫ ПРЕДСТАВИТ­ЕЛЕЙ РАЗНЫХ ПОЛИТИЧЕСК­ИХ ЛАГЕРЕЙ РЕДАКЦИЯ ПЛАНИРУЕТ ОПУБЛИКОВА­ТЬ В БЛИЖАЙШИХ НОМЕРАХ ГАЗЕТЫ.

 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia