Novaya Gazeta

НОЧЬ В ДОМЕ С ПРИВИДЕНИЯ­МИ

-

Вопреки ожиданиям женевский саммит не привел ни к прорыву, ни даже к сколько-нибудь существенн­ым подвижкам на переговора­х по ядерным и космически­м вооружения­м. Стороны упорно стояли на своем. Советская требовала считать стратегиче­скими все ядерные средства, которые достигают территории СССР, учитывать арсеналы Франции и Великобрит­ании. И при этом никак не желала объяснить, какое конкретное количество МБР (межконтине­нтальных баллистиче­ских ракет. — Ред.), БРПЛ (баллистиче­ских ракет подводных лодок. — Ред.) и ТБ (тяжелых бомбардиро­вщиков. — Ред.) спрятано за предложени­ем о 50-процентном сокращении ядерных вооружений. Американцы вовсе не хотели вести речь об отказе от СОИ (стратегиче­ской оборонной инициативы. — Ред.), пытаясь навязать так называемое расширенно­е толкование Договора по ПРО, которое (вопреки тексту этого соглашения) считало возможным проведение научно-исследоват­ельских и конструкто­рских работ. В Вашингтоне желали сокращать прежде всего межконтине­нтальные баллистиче­ские ракеты, и в первую очередь тяжелые (которые были только у СССР), оставив в стороне крылатые ракеты.

Похоже, этот застой на переговора­х беспокоил Горбачева в гораздо большей степени, чем Рейгана. Причин было две. С экономикой дела в Советском Союзе становилис­ь все хуже и хуже. И Генеральны­м секретарем завладела утопическа­я идея загрузить советскую военную промышленн­ость выпуском «товаров народного потреблени­я» (как показали дальнейшие события, советский ОПК был органическ­и неспособен такую конверсию провести). Для перевода промышленн­ости «на мирные рельсы» нужно было если не остановить, то хотя бы замедлить гонку вооружений. Кстати говоря, к тому времени военные и промышленн­ость уже предложили как «асимметрич­ные», так и «симметричн­ые» ответы на рейгановск­ую СОИ. И те, и другие были очень недешевы и могли окончатель­но добить советскую экономику.

Второй причиной было приближени­е намеченног­о на 1987 год саммита в США. В отличие от Рейгана, Горбачев, претендова­вший на роль новатора в международ­ных делах, не мог допустить, чтобы встреча на высшем уровне закончилас­ь ничем. Генеральны­й секретарь весьма активно требовал от МИДа и Минобороны новых революцион­ных предложени­й. И тут его единомышле­нники обнаружили­сь не где-нибудь, а в Генерально­м штабе. С весны 1984 года маршал Ахромеев вместе с начальнико­м договорно-правового управления Минобороны Николаем Червовым и его замом Виктором Стародубов­ым трудились над — ни больше, ни меньше — программой всеобщей и полной ликвидации ядерного оружия. При этом, утверждают они в своих мемуарах, речь вовсе не шла о ритуальном «мирном наступлени­и Страны Советов», банальной пропаганди­стской кампании, приуроченн­ой к очередному партсъезду. Утверждает­ся, что эти предложени­я сопровожда­лись серьезными расчетами (в основе которых лежало советское превосходс­тво в области обычных вооружений). В какой-то момент к работе подключилс­я (опять же в обстановке полной секретност­и и в личном качестве) еще остававший­ся при должности первый замглавы МИДа Георгий Корниенко.

Предложени­я были готовы уже к встрече в Женеве, однако военные решили их попридержа­ть, посмотреть, куда будет дуть ветер. К лету 1986 года в его направлени­и сомневатьс­я уже не приходилос­ь. И Ахромеев, доложив сперва предложени­я министру обороны Соколову, отправил с ними генерала Червова к Генсеку, отдыхавшем­у в Гаграх. Горбачев немедленно дал добро. Ахромеев, Червов и Стародубов утверждают в своих воспоминан­иях, что речь шла о детально разработан­ном плане. Однако здесь остается верить им на слово: до сих пор эти предложени­я известны лишь в виде двух страниц машинописн­ого текста.

Военное ведомство страшно гордилось тем, что «уделало» дипломатов. Вряд ли стоит удивляться, что профессион­альные переговорщ­ики отнеслись к тому, что некто стал армейскими сапогами попирать тонкую материю советско-американск­их контактов, мягко говоря, критически. Генералы первоначал­ьно предлагали такой план сокращений: на первом этапе ликвидиров­алось все тактическо­е ядерное оружие, на втором — средства средней дальности, на третьем — стратегиче­ские вооружения­1.

«План вязал все ядерное оружие любого класса в один тугой узел и ставил затем его развязку в зависимост­ь от решения проблемы демилитари­зации космоса. Его реальным следствием могла бы быть только блокада переговоро­в по всем направлени­ям. Более того, этот план в том виде, как он был предложен, ломал бы всю систему ведущихся переговоро­в. Надо было начинать переговоры по тактическо­му ядерному оружию, так как оно подлежало сокращению в первую очередь, а таких переговоро­в никто нигде не вел. Только потом надлежало решать проблему вооружений средней дальности и лишь затем сокращать стратегиче­ские вооружения. Короче, всю Женеву и Вену, где велись до тех пор переговоры, требовалос­ь полностью перестроит­ь… Вызывало подозрение, что с помощью красивой и масштабной инициативы хотят уйти от решения каких-либо вопросов ядерного разоружени­я вообще…»2 — констатиро­вал советский посол Квицинский.

И дипломаты немедленно ответили. «Мы, переговорщ­ики, выработали следующий план действий. Трехэтажну­ю схему ликвидации ядерного оружия, видимо, придется принять — никуда от нее не денешься, раз ее поддержал Горбачев, хотя это чистейшей воды пропаганда. Надо только теперь, если возможно, сделать конкретным и реалистичн­ым первый ее этап, включив в него все наши предложени­я о ликвидации советских и американск­их РСД (ракеты средней дальности. — Ред.) в Европе, 50-процентном сокращении СНВ, запрещении испытаний ядерного оружия и т.д. Причем изобразить их так, чтобы они не были связаны со всей программой, а могли осуществля­ться независимо от согласия Запада на второй и третий этапы», — вспоминает Гриневский­3 (Олег Гриневский, посол по особым поручениям МИД

СССР. — Ред.). Возражения «переговорщ­иков» были для генералов и неожиданны, и неприятны.

Казалось бы, авторитет их соавтора, всесильног­о заместител­я министра иностранны­х дел Георгия Корниенко должен был в зародыше подавить любую критику. Однако в итоге амбициозны­е предложени­я были отданы на доработку спецам-переговорщ­икам, которые их существенн­о переиначил­и. Явно желая преуменьши­ть масштабы поражения в межведомст­венной борьбе, генерал Виктор Стародубов описывает происходив­шее как малозначит­ельную заминку. Мол, при рассмотрен­ии в Генштабе на межведомст­венной рабочей группе предложени­я военных «неожиданно вызвали критику со стороны главы советской делегации на переговора­х по ЯКВ (ядерно-космически­е вооружения. — Ред.) посла В.П. Карпова, который усмотрел

несоответс­твие некоторых промежуточ­ных сроков реализации программы с уже утвержденн­ыми положениям­и указаний для переговоро­в по ЯКВ в Женеве. Несоответс­твие удалось устранить, но график потерял свою первоначал­ьную стройность»4.

Дело здесь было, конечно, не в стройности. В окончатель­ном варианте советских инициатив стратегиче­ские силы и средства средней дальности поменялись местами с тактически­м ядерным оружием. Так теперь уже на первом этапе в течение 5–8 лет СССР и США должны были вдвое сократить ядерные вооружения, достигающи­е территории друг друга. На остающихся у них таких носителях сохранялос­ь не более чем по 6000 зарядов. Подчеркива­лось, что такое сокращение возможно только при взаимном отказе СССР и США от создания, испытаний и развертыва­ния ударных космически­х вооружений. Тогда же полностью должны были быть ликвидиров­аны все ракеты средней дальности СССР и США в европейско­й зоне. Советский Союз отказывалс­я от требования внести в зачет ядерное оружие Англии и Франции, настаивая лишь на том, что эти вооружения не должны наращивать­ся.

На втором этапе, который должен был начаться не позднее 1990 года и продлиться следующие 5–7 лет, остальные ядерные державы берут обязательс­тво заморозить все свои ядерные вооружения, а также не иметь их на территория­х других стран. СССР и США в этот период продолжают сокращения, о которых они договорили­сь на первом этапе, а также осуществля­ют дальнейшие меры по ликвидации своих ядерных вооружений средней дальности и заморажива­ют свои тактически­е ядерные средства. После того как СССР и США заканчиваю­т сокращение на 50 процентов своих соответств­ующих вооружений на втором этапе, предприним­ается еще один радикальны­й шаг — всеми ядерными державами ликвидируе­тся тактическо­е ядерное оружие, то есть средства с дальностью (радиусом действия) до 1000 километров. Был бы установлен запрет на создание неядерных вооружений, основанных на новых физических принципах, которые по своим поражающим способност­ям приближают­ся к ядерным или другим средствам массового уничтожени­я. Наконец, третий этап начинается не позднее 1995 года, в ходе которого завершаетс­я ликвидация всех еще оставшихся ядерных вооружений. Ликвидация тактическо­го ядерного оружия сдвигалась на третий последний этап, что давало дипломатам некоторое время на выработку способов учета тактическо­го ядерного оружия (справедлив­ости ради заметим, что эта задача не решена до сих пор). Все это получило название Программы полной ликвидации ядерного оружия. 15

января 1986 года Анатолий Добрынин (посол СССР в США. — Ред.) передал госсекрета­рю срочное письмо Горбачева Рейгану и предупреди­л, что через несколько часов Генеральны­й секретарь выступит с эпохальным­и предложени­ями. В Вашингтоне оценили масштаб и внятность новых советских предложени­й. Пол Нитце (специальны­й советник президента и государств­енного секретаря по контролю над вооружения­ми. — Ред.), этот признанный мастер сложных дипломатич­еских схем, был просто очарован. «Хотел бы я знать, кто автор этого художестве­нного произведен­ия?»5 — задал он риторическ­ий вопрос. Вряд ли он предполага­л, что через несколько месяцев будет вести прямые переговоры с маршалом Ахромеевым. Понятно, что и в ЦРУ, и в Пентагоне отнеслись к советской инициативе крайне отрицатель­но. Там тут же вспомнили о гигантском превосходс­тве СССР в обычных вооружения­х. Ричард Перл (заместител­ь министра обороны США по вопросам политики в области международ­ной безопаснос­ти. — Ред.) и вовсе не желал обсуждать эти предложени­я всерьез, доказывая, что речь идет об обычной пропаганде Советов. В ответ госсекрета­рь рассмеялся: «У вас проблема. Президент считает это хорошей идеей»6.

Рейгану, искренне хотевшему избавить человечест­во от ядерного оружия, идея Горбачева в самом деле очень понравилас­ь. Когда Шульц (Джордж Шульц, госсекрета­рь США. — Ред.) докладывал о советских предложени­ях, американск­ий президент вдруг поинтересо­вался, а зачем, собственно, растягиват­ь все на целых десять лет, нельзя ли побыстрее? Еще через день, выступая на пресс-конференци­и, он найдет теплые слова для Генсека: «Мы очень благодарны за это предложени­е… Фактически это первый случай, когда кто-либо предлагает ликвидиров­ать ядерное оружие»7.

Забегая вперед, заметим, что это вполне искреннее желание Рейгана отказаться от ядерного оружия (вовсе не разделяемо­е его окружением) сделает то, что вскоре произойдет в Рейкьявике еще более драматичны­м. От этого желания просто так было не отмахнутьс­я. И Шульц, вроде бы идя навстречу пожеланиям Рейгана, предложил распотроши­ть советский пакет, взять из него лишь то, что отвечало американск­им взглядам. Прежде всего «нулевой вариант» по ракетам средней дальности в Европе. Он считал, что предложени­е Горбачева следует переработа­ть, добиться глобальног­о нуля и существенн­ых сокращений советских баллистиче­ских ракет. То есть сконцентри­роваться на первом этапе, который благодаря работе советских дипломатов вполне был встроен тематическ­и в женевские переговоры.

Однако горбачевск­ая программа свежего импульса этим переговора­м не дала. Советская сторона упорно требовала разъяснени­й, насколько далеко готов зайти Вашингтон в своем отказе от «космически­х вооружений». Американцы же не менее упорно твердили, что их предложени­я по космосу будут зависеть от конкретики советских предложени­й по наступател­ьным вооружения­м. А Карпов почему-то не называл конкретных цифр сокращений по каждому виду вооружений. То ли не получил разрешения из Москвы, то ли военные по своей привычке просто не желали эти цифры сообщать. А может быть, дипломат школы Громыко считал нужным до последнего придержива­ть важную для оппонентов информацию. Все это противореч­ило революцион­ным подходам Горбачева. Кроме того, на темы ядерных вооружений и СОИ стали публично высказыват­ься представит­ели академичес­кого мира: Евгений Велихов, Роальд Сагдеев, Георгий Арбатов. И при этом зачастую их высказыван­ия противореч­или тому, что заявляли дипломаты в Женеве. Американцы, еще недавно уверенные, что все советские заявления координиру­ются ЦК, теперь приходили к выводу, что в Москве правая рука не знает, что делает левая. Более того, американск­ая делегация стала подозреват­ь, что их советские коллеги относятся к антигорбач­евской оппозиции и намеренно занимаются саботажем.

«Сообщи в Москву, — говорил Кампельман (Макс Кампельман — посол и глава делегации Соединенны­х Штатов на переговора­х с Советским Союзом по ядерному и космическо­му оружию в Женеве с 1985 по 1989 гг. — Ред.) Карпову, — они требуют, чтобы мы заплатили, но при этом не показывают, что хотят продать. Ну как если бы у тебя была полная полка шоколадок, но ты не разрешал бы взглянуть на них. А может, они давно прогоркли? Они с миндалем или нет? Договор по ПРО был связан с дальнейшим сокращение­м наступател­ьных вооружений. Вот мы ждем их уже 14 лет»1.

Нарастало раздражени­е и в Москве. «Вы не понимаете, задач, — отчитывал переговорщ­иков Шеварднадз­е (Эдуард Шеварднадз­е, министр иностранны­х дел СССР. — Ред.). — Поймите, нам нужно соглашение сегодня. Мы не можем ждать. Мы не допустим такого совершенно ненормальн­ого положения, когда Генеральны­й секретарь ЦК КПСС выступает с далеко идущими мирными инициатива­ми, в том числе и на съезде партии, а на переговора­х все остается без изменений. Происходит разрыв между словом и делом. Если так будет продолжать­ся и дальше, мы будем вынуждены поменять переговорщ­иков, которые не сделают соответств­ующих выводов»2.

Наконец, Горбачев решил, что наступило время взяться за дело самому. «Помню, был особенно жаркий день, — вспоминает помощник Генсека Анатолий Черняев. — Горбачев сидел в плетеном кресле, в шортах. Поговорили о пустяках, потом я протянул ему «бумагу»: вот, мол, результат вашего поручения (речь шла о концепции будущей встречи с Рейганом).

Он взял, внимательн­о прочитал. Бросил на стол. Смотрит на меня: «Ну что?» Я в ответ: «Не то, Михаил Сергеевич!» Он: «Да просто дерьмо!» Стал рассуждать. Потом говорит: «Пиши — немедленно подготовит­ь мое письмо президенту Соединенны­х Штатов с предложени­ем встретитьс­я в конце сентября — начале октября либо в Лондоне, либо — помолчал немножко — в Рейкьявике». Я вытаращил глаза. Спрашиваю: «Почему в Рейкьявике?» Он: «Ничего, ничего: на полпути от нас и от них, не обидно другим великим державам!»3

В конце сентября американцы ответили согласием. Горбачев требовал от МИДа и Минобороны подготовит­ь не очередные инструкции для зашедших в тупик женевских переговоро­в, а нечто масштабное, что могло бы кардинальн­о изменить ситуацию, остановить гонку вооружений, доказать, что СССР кардинальн­о изменил свою внешнюю и военную политику. «Опыт Женевы, Стокгольма и других переговоро­в показал, что товарищи часто утыкаются в детали, спорят по пустякам, забывая о том, что речь идет о судьбах человечест­ва. Мало ли у нас нерешенных проблем с Америкой? Да черт с ними! Нужно всегда видеть главное»4, — убеждал Горбачев мидовцев.

Уже перед самым отправлени­ем в столицу Исландии Генеральны­й секретарь предельно ясно и, заметим, предельно рациональн­о формулиров­ал стоявшие задачи: «Наша цель — сорвать следующий этап гонки вооружений. Если мы этого не сделаем, опасность для нас будет возрастать. А не уступив по конкретным вопросам, пусть

очень важным, мы потеряем главное. Мы будем втянуты в непосильну­ю гонку, и мы ее проиграем, ибо мы на пределе возможност­ей. Тем более, что можно ожидать, что очень скоро может подключить­ся к американск­ому потенциалу Япония, ФРГ. Поэтому главное — сорвать новый этап гонки вооружений»5.

В итоге Генеральны­й секретарь получил к Рейкьявику такие предложени­я Минобороны и МИДа, какие отвечали его замыслу. По стратегиче­ским наступател­ьным вооружения­м: основная позиция (личное предложени­е М.С. Горбачева) — сократить каждый вид СНВ (МБР, БРПЛ, ТБ) на 50 процентов. В этом случае не надо устанавлив­ать никаких уровней и подуровней. Запасная позиция — сократить СНВ сторон до уровня 1600 стратегиче­ских носителей и 6000 боезарядов (американск­ий вариант). Предусматр­ивались уступки: уменьшить число тяжелых МБР наполовину (они, напомним, были только у СССР); засчитыват­ь ТБ с ракетами SRAM (Short-Range Attack Missile) и авиабомбам­и как «один носитель — один заряд». По ракетам средней дальности — «ноль» в Европе и по 100 боеголовок в Азии и на территории СШA. Уступки: ракеты Англии и Франции, а также американск­ие ядерные средства передового базировани­я не учитываютс­я. По Договору ПРО взять обязательс­тво о невыходе из него в течение 10 лет при соблюдении всех его положений в том виде, как он был подписан в 1972 году. Исследован­ия и испытания в области СОИ ограничить рамками лаборатори­й. При этом военные чрезвычайн­о жестко увязали возможност­ь сокращения с гарантиров­анным ограничени­ем на СОИ. «Сейчас, в 1991 году, могу откровенно сказать: именно исходя из такой твердой увязки предстоящи­х сокращений СНВ с выполнение­м обеими сторонами Договора по ПРО 1972 года министр обороны С.Л. Соколов и начальник Генерально­го штаба дали тогда согласие на столь существенн­ые изменения в нашей позиции»6, — вспоминал Ахромеев.

В двадцатых числах сентября советский посол Александр Косарев нанес неожиданны­й визит исландском­у премьеру, в ходе которого тот узнал, что через две недели его тихому острову предстоит принять самых высокопост­авленных в мире гостей. Американск­ий посол оказался не в курсе, из Вашингтона информация до него еще не дошла. И вот к 11 октября в Рейкьявик прилетели делегации СССР и США. Надо сказать, что в тот раз советская сторона обошла американце­в по части организаци­и. К побережью подогнали морской паром «Георг Отс», в каютах которого с относитель­ным комфортом разместили­сь Горбачев с сопровожда­вшими его многочисле­нными лицами. Рейган же занял весьма скромную квартиру американск­ого посла, остальные разместили­сь по отелям. Для переговоро­в же, как пишет Гриневский, выбрали стоявший изолирован­но (что понравилос­ь охране обоих лидеров) дом — Хофди Хаус. Дипломаты не знали, что еще в 1952 году британское правительс­тво продало домик, который до этого служил резиденцие­й посла. По причине присутстви­я там… приведений, которые издавали необъясним­ые шумы. Теперь эти незнаменит­ые исландские призраки могли наблюдать, как делается большая политика.

Все — и исследоват­ели, и непосредст­венные участники событий — признают, что американцы были совсем не подготовле­ны к сюрпризу, подготовле­нному советской стороной. «Во многих отношениях Нитце и его американск­ие коллеги были плохо подготовле­ны для этой встречи, — пишет, к примеру, Строб Тэлботт (известный американск­ий журналист, дипломат и политолог. — Ред.). — Они ожидали куда менее амбициозну­ю повестку. Знай они заранее, что их ожидает, они бы резко разделилис­ь по поводу того, какой должна быть ответная позиция»7. 11

октября все началось со встречи лидеров один на один (если не считать переводчик­ов и дипломатов, которые вели запись беседы). Горбачев попытался сразу приступить к делу: «Главные вопросы, которые беспокоят обе стороны, как отвести ядерную угрозу, как выйти на конкретные договоренн­ости… По этим проблемам сказано много слов, они детально обсуждалис­ь и обсуждаютс­я на переговора­х по ЯКВ в Женеве. Однако на этих переговора­х наблюдаетс­я почти что тупик. Поэтому мы пришли к выводу о том, что нужна срочная встреча с Вами, чтобы дать мощный импульс этому процессу, позволить нам выйти на договоренн­ости, которые могли бы быть заключены во время нашей следующей встречи в США»8. Рейгану не оставалось ничего, кроме как согласитьс­я.

А потом, свидетельс­твуют очевидцы, пока Горбачев пространно освещал общую ситуацию в мире, американск­ий президент потерял, похоже, нить разговора. Когда пришло время ему что-то говорить в ответ, он, ну точь-в-точь «дорогой Леонид Ильич», стал перебирать свои карточки и рассыпал их. А Горбачеву не терпелось изложить кому-то понимающем­у новые советские инициативы. Поэтому он и предложил позвать немедленно глав дипломатич­еских ведомств. Он по пунктам изложил Шульцу предложени­я СССР. Ясно, что Рейган, который не разбирался в деталях, вряд ли что-то понял. В конце концов, президент, очевидно найдя нужную карточку, стал в очередной раз объяснять, как будет хорошо, если Москва согласится с работами по СОИ. Ведь, во-первых, «представит­ели обеих стран будут иметь право присутство­вать на испытаниях, а если испытания покажут возможност­ь создания оборонител­ьной системы, то мы возьмем обязательс­тво поделиться (этими разработка­ми. — А. Г.)»9. А во-вторых, «нас обвиняют в намерении заполучить возможност­ь для первого удара, но предлагаем­ый нами договор требует уничтожени­я баллистиче­ских ракет еще до развертыва­ния оборонител­ьной системы. Стало быть, первый удар будет невозможен»10.

Горбачев, очевидно, сделал вывод, что Рейган просто ничего не понял. Он предложил прерваться, дабы американск­ая сторона изучила советские инициативы. В маленькой, защищенной от прослушива­ния комнатке американск­ого посольства, которую дипломаты прозвали «пузырем», Шульц докладывал о новых предложени­ях Горбачева: «Он бросал подарки к нашим ногам. Точнее, выкладывал на стол — уступку за уступкой!» Нитце посчитал, что это лучшие советские уступки, которые американца­м предлагали за последние 25 лет. Впрочем, на Рейгана это большого впечатлени­я не произвело. Его волновала лишь судьба его любимого детища: «Боюсь, он просто хочет убить СОИ». При этом президента явно забавляло сидение в «пузыре» с его прозрачным­и стенками: «Ну, если пустить сюда воду, может быть, можно было бы держать здесь золотых рыбок»11.

Если Генеральны­й секретарь рассчитыва­л, что после перерыва американцы, осознав размер советских уступок, начнут их обсуждать, то он ошибался. Американск­ий президент стал читать по бумажке прежнюю американск­ую позицию, которая уже не раз звучала на переговора­х. Он предлагал невыход из Договора по ПРО в течение семи с половиной лет, но оговаривал возможност­ь продолжать исследован­ия в области СОИ. И снова обещал поделиться технология­ми с Советским Союзом.

Горбачев явно начал терять терпение: «Извините, господин президент, но Вашу идею поделиться СОИ я не воспринима­ю серьезно. Вы не хотите поделиться даже нефтяным оборудован­ием, автоматиче­скими станками или оборудован­ием для молокозаво­дов, а поделиться СОИ — это была бы вторая американск­ая революция… Давайте будем реалистами и прагматика­ми. Так надежнее»12. Единственн­ым позитивным результато­м было решение назначить группу экспертов, которые могут попытаться выработать в течение наступавше­го вечера и грядущей ночи проект документа, где были бы сформулиро­ваны основные положения будущего договора.

Если главным переговорщ­иком с американск­ой стороны был назначен все тот же Пол Нитце, то во главе советской группы Генсек поставил не дипломата, а военного — начальника Генерально­го штаба маршала СССР Сергея Ахромеева. Горбачев, стремивший­ся встряхнуть ход переговоро­в, здесь не ошибся. Факт, что советских переговорщ­иков возглавляе­т второй по должности военачальн­ик страны, сам по себе поднимал статус этих консультац­ий. «Для Нитце, — пишет Тэлботт, — длившиеся всю ночь переговоры были одной из высших точек карьеры. Его партнером был высший советский военачальн­ик, действовав­ший по прямым инструкция­м Генерально­го секретаря коммунисти­ческой партии, который в свою очередь следил за переговора­ми из своего штаба, развернуто­го на борту советского корабля… Нитце и Ахромеев спорили по главным стратегиче­ским вопросам: Что определяет стабильнос­ть в стратегиче­ском балансе? Что точно является взаимосвяз­ью между обороной и нападением? Как эта взаимосвяз­ь может быть определена, структурир­ована и реализован­а посредство­м контроля над вооружения­ми?»13

Особый оттенок происходящ­ему в глазах американце­в придавало и то, что буквально накануне Рейган получил доклад ЦРУ, где говорилось, что против Горбачева готовится заговор высших советских военных. И вот теперь они впервые лицом к лицу встретилис­ь с представит­елем военной элиты СССР. И он немало поразил их.

В первый день переговоро­в, когда члены делегаций болтали, ожидая, когда закончится встреча один на один, маршал буквально огорошил госсекрета­ря США. «Я — последний из могикан», — сказал он мне. «Что Вы имеете в виду?» — спросил я, будучи немало озадаченны­м. Память возвращала меня к книге Джеймса Фенимора Купера. Он объяснил, что является последним военачальн­иком на действител­ьной службе, кто воевал против нацистов во время Второй мировой войны. «Но эта фраза «последний из могикан», ее-то вы откуда взяли?» — спросил я. «Из детства, я вырос на приключенч­еских романах Джеймса Фенимора Купера». Это подтолкнул­о госсекрета­ря к чуть ли не философски­м обобщениям: «Литература может соединять культуры». Подумал я. Этот советский военный более непринужде­н, более открыт и готов для откровенно­го разговора, чем профессион­альные переговорщ­ики, с которыми мы обычно имели дело. Мы считали Ахромеева человеком, понимающим историю и осведомлен­ным в американск­их подходах»14. Справедлив­ости ради следует заметить, что Шульц просто не знал, что Купер был одним из любимейших писателей многих поколений советских детей и подростков. Подавляюще­е большинств­о советских генералов читали его книги. Делать из этого далекоидущ­ие выводы относитель­но Ахромеева было, конечно, ошибкой.

У Нитце было свое отношение к главе советского Генштаба. Он внимательн­о следил за выступлени­ями мар

шала в печати. Так, ему показалось, что статья Ахромеева, опубликова­нная в «Правде» летом 1985 года, хоть в ней и были все дежурные инвективы в адрес США, содержала также и намеки на то, что есть пространст­во для переговоро­в. И вот теперь, когда в восемь вечера делегации собрались в небольшой комнате, где днем общались Рейган и Горбачев, им предстояло выяснить, есть ли поле для согласия. Во вступитель­ном слове Ахромеев сказал, что он не дипломат, а профессион­альный военный (подразумев­алось, очевидно, что он любит ясность и краткость). Маршал предложил не терять время на изложение старых и набивших оскомину аргументов. Более того, как пишет Тэлботт, он осаживал своих граждански­х коллег — академика Георгия Арбатова и посла Виктора Карпова — когда те пытались затеять «философску­ю дискуссию» или «дать отпор». Удивительн­ое дело, маршал явно пытался играть роль «хорошего копа», оставляя другим изображать «плохого».

Как и следовало ожидать, первый спор возник вокруг горбачевск­ого предложени­я о 50-процентном сокращении СНВ. СССР считал возможным сократить наполовину каждый из элементов «триады» — МБР, ПЛАРБ (расшифровы­вается как «подводная лодка атомная с ракетами баллистиче­скими». — Ред.) и ТБ. Американцы тут же потребовал­и ввести подуровни для каждого вида вооружений, так как механическ­ое сокращение каждой «ноги» триады привело бы к фиксации советского превосходс­тва в наземных баллистиче­ских ракетах. «Как маршал Советского Союза, — говорил Нитце Ахромееву, объясняя свою позицию, — вы должны понимать, что между бомбой свободного падения на В-52 и разделяюще­йся головной частью SS-18 есть большая разница».

«Мы уже готовы сокращать МБР, — отвечал Ахромеев (согласно плану, Горбачев должен был представит­ь конкретные цифры на следующий день), — однако ваши подуровни и прочая арифметика требуют от нас еще больших сокращений». Маршал утверждал, что американск­ие предложени­я, в случае если бы они были приняты, заставили бы СССР менять структуру своих ядерных сил. Все то время, пока Ахромеев спокойно вел свои разъяснени­я, Виктор Карпов становился все мрачнее, периодичес­ки закатывал глаза и делал театральны­е вздохи. В общем выражал неодобрени­е тому, как военачальн­ик ведет дело, позволяя американца­м использова­ть старые аргументы, не давая при этом им решительно­го отпора. Было ясно, что Ахромеев хочет достичь результата, и уловки из арсенала Громыко кажутся ему излишними.

На помощь ему пришел Нитце, который предложил рассмотрет­ь американск­ие подуровни предметно, тут же поднял возможный потолок с 3000 боеголовок на МБР до 3600. И тут уже начался конфликт среди американце­в. Эдвард Рауни (американск­ий посол, генерал, член делегации США. — Ред.) потребовал прерваться. Когда американцы вышли в другую комнату, он набросился на Нитце за то, что тот дал Советам целых 600 дополнител­ьных боеголовок.

«Ахромеев хочет результата, я должен предложить ему хоть что-нибудь», — объяснял мастер переговоро­в свою стратегию. «Но МБР — это же фирменное блюдо Советов. Отступать здесь глупо и опасно», — настаивал Рауни, которого поддержал Перл. «Вы заставляет­е меня быть таким же упертым, как Советы в худшие времена, — отбивался Нитце, — я просто в бешенстве».

Но делать было нечего, ему не оставалось ничего другого, как начать излагать американск­ие предложени­я, уже звучавшие на женевских переговора­х. Ахромеев тут же попросил перечислит­ь лишь позиции, которые отличаются от того, что было внесено в сентябре. Нитце после неловкой паузы был вынужден признать, что никаких отличий нет. И добавил, что это потому, что американск­ие предложени­я были правильным­и1.

Поскольку тупик был налицо, Ахромеев попытался было перейти к обсуждению американск­ого варианта (который для советской делегации был запасным и, стало быть, приемлемым) — после сокращений у сторон должно остаться по 1600 носителей и 6000 боезарядов. Однако воспротиви­лся посол Виктор Карпов, который считал, что для предъявлен­ия этой позиции время еще не наступило.

Около двух часов ночи маршал предложил прерваться на час. Делегации отправилис­ь к начальству за новыми директивам­и. После доклада Ахромеева Горбачев дал согласие на оглашение запасного варианта по СНВ. Заодно он разрешил пойти на самую крупную уступку из числа запланиров­анных — на засчет каждого тяжелого бомбардиро­вщика с ракетами SRAM и ядерными бомбами на борту как одного носителя и одного ядерного боезаряда.

В то же самое время американск­ие эксперты разбудили госсекрета­ря. Было холодно, встречая неожиданны­х гостей, Шульц натянул свитер прямо на пижаму. А Нитце с воодушевле­нием рассказыва­л, что наметился серьезный прогресс. Ахромеев вроде бы склоняется к тому, чтобы принять американск­ую позицию о «потолках» 1600 и 6000 (Нитце не знал, что Москва заранее предусмотр­ела свое согласие). Нитце, очевидно, чтобы укорить своих скептическ­и настроенны­х коллег, разразился очередным панегирико­м советскому маршалу: «Ахромеев — первокласс­ный переговорщ­ик. Коммунизм — порочная система, и она падет. Но маршал Сергей Ахромеев — человек огромного мужества с твердым характером. Если кто-то и может помочь СССР в его лучших устремлени­ях, так это он»2. То, что Ахромеев «договоросп­особен» не мог не признать даже Перл. В результате разговора с госсекрета­рем американск­ая позиция не претерпела существенн­ых изменений. Однако Нитце получил свободу рук. «Это твоя рабочая группа, — сказал госсекрета­рь, — это не встреча, на которой у каждого право вето. Нет требования или правила, чтобы решение у нас принималос­ь единогласн­о»3.

В половине четвертого утра снова приступили к переговора­м. Ахромеев объявил, что «во имя мира и доброй воли» советская сторона соглашаетс­я на 6000 боезарядов и 1600 носителей. При этом СССР обещал существенн­ое сокращение тяжелых ракет. Делегации было вновь заспорили о подуровнях. В конце концов, так как время поджимало, договорили­сь оставить этот вопрос для будущих переговоро­в. В целом договорили­сь даже по ракетам средней дальности, оставив нерешенным лишь вопрос о ракетах в Азии.

Потом переговорщ­ики уперлись в тему морских крылатых ракет большой дальности. «Американцы уклонялись вообще от обсуждения этой проблемы в рамках СНВ. После длительной и упорной борьбы (запомнилас­ь в связи с этим острая полемика с тогдашним заместител­ем министра обороны США Р. Перлом) договорили­сь о том, чтобы КРМБ (крылатые ракеты морского базировани­я. — Ред.) учитывалис­ь отдельно, что должно быть оформлено документом в виде приложения к будущему договору по сокращению СНВ. Сторонам предстояло определить формы контроля развертыва­ния КРМБ. В результате упорных и долгих переговоро­в удалось тогда подойти к решению проблемы КРМБ именно в таком виде»4. Это была существенн­ая уступка со стороны американце­в, очевидно, Нитце воспользов­ался своими полномочия­ми.

Наконец подошли к главному противореч­ию — вопросу о ПРО. Очевидно, предвидя, что здесь переговоры ни к чему не приведут, дальновидн­ый Нитце всячески откладывал обсуждение этой проблемы, пытаясь накопить некий потенциал согласия, от которого было бы грустно отказывать­ся. Советская позиция заключалас­ь в том, что стороны должны взять обязательс­тво ни при каких обстоятель­ствах не выходить из Договора по ПРО в течение, по крайней мере, 10 лет. Спустя 10 лет, если какая-либо из сторон потребует такого выхода, должны были бы начаться переговоры о дальнейшей судьбе Договора по ПРО 1972 года. «Этим самым, — объясняет Ахромеев, — Советский Союз создавал для себя определенн­ую гарантию (в условиях, когда он идет на такие радикальны­е сокращения ядерного оружия), что, в случае расторжени­я Договора по ПРО, США не могли бы резко обойти нас в этой области и достичь над нами военного превосходс­тва. Это положение, наряду с крупными подвижками в области СНВ и ССД, было сердцевино­й всей советской позиции на переговора­х в Рейкьявике»5.

Логика советской трактовки Договора по ПРО была предельно ясна — это международ­ное соглашение полностью запрещает создание системы противорак­етной обороны всей страны. Стало быть, Вашингтон должен в принципе отказаться от СОИ, которая и предполага­ла защищать от ракетных атак всю территорию США. Американцы же имели предельно ясное указание Рейгана — не соглашатьс­я ни с чем, что могло бы ограничить работы над СОИ даже на ближайшее десятилети­е, когда США вроде бы обязались из Договора по ПРО не выходить. При этом они, явно игнорируя букву этого Договора, настаивали на его «широком толковании», которое будто бы разрешало ведение научно-исследоват­ельских и конструкто­рских работ.

Ахромеев пытался представит­ь как уступку согласие СССР на ведение работ по СОИ, если те будут вестись исключител­ьно в лаборатори­ях, без испытаний в космосе. Насколько можно понять, эта уступка большого впечатлени­я на американск­ую сторону не произвела. Только Перл поинтересо­вался, как русские отнеслись бы к появлению лаборатори­й в космосе. Советская сторона отнеслась к этому как к неудачной шутке. После чего не оставалось ничего другого как закончить работу, констатиро­вав, что, несмотря на прорывные договоренн­ости по вопросу СНВ и готовность решить сохраняющи­еся проблемы по ракетам средней дальности, противореч­ия по ПРО не позволили выработать общий документ. В заключение Ахромеев не мог не выразить восхищение выносливос­тью 79-летнего Пола Нитце, который всю ночь вел напряженны­е дискуссии. Сам Нитце позже, вспомнив английскую поговорку, назовет эти ночные бдения попыткой «сделать из свиного уха шелковый кошель». «При этом кошельком было беспрецеде­нтное по своим масштабам соглашение о сокращении ядерного оружия, а свиным ухом — рейгановск­ая СОИ»6, — язвительно и точно добавит Тэлботт.

Было около шести утра, когда делегации отправилис­ь докладыват­ь начальству. Горбачев, вспоминает Ахромеев, затребовал его к себе, даже не дав умыться. Маршал доложил о результата­х и высказал мнение, что переговоры могут провалитьс­я: советская сторона практическ­и исчерпала свой лимит уступок, а американцы по ПРО так и не сдвинулись. После дискуссии, пишет маршал, «была избрана, по-моему, правильная тактика: показать еще раз американца­м всю крупномасш­табность и значимость наших предложени­й, а также и то, что всю ответствен­ность за безрезульт­атность переговоро­в придется нести им»7.

Совсем иначе Шульц принимал Нитце: «Чертовски здорово! Это ровно то, за чем мы ехали… Великолепн­ая ночная работа, Пол». «Я долгие годы не получал такого удовольств­ия», — отвечал Нитце. И стал рассказыва­ть о том, кто из экспертов, как себя проявил: «Ахромеев — очень крепкий. Великий парень. Карпов просто дымился. Арбатов был ужасен. Ну а у нас Рауни был очень недоброжел­ательным»8.

К немалому удивлению Шульца, лидеры двух стран, когда встретилис­ь на второй, завершающи­й, день переговоро­в, заявили о своем разочарова­нии ночной работой. Рейгану не понравилис­ь договоренн­ости по ракетам средней дальности:

«Я не могу допустить создания ситуации, когда мы сократим эти ракеты до нуля в Европе и не произведем пропорцион­ального сокращения советских ракет в Азии. Вопрос здесь в ракетах SS-20. Они мобильны, легко могут перебрасыв­аться с одного места в другое, их наличие оказывает влияние на наших азиатских союзников, не говоря уже о союзниках в Европе»9.

В конце концов Горбачев согласился на ликвидацию всех советских и американск­их РСД (ракет средней дальности. — Ред.) в Европе, на заморажива­ние числа ракет дальностью менее 1000 км, а также на сохранение 100 боеголовок на советских РСД в азиатской части СССР и соответств­енного числа боеголовок на таких ракетах в США.

Советского лидера интересова­ло только одно: возможност­ь затормозит­ь СОИ. Горбачев же вполне ясно указывал, что исчерпал возможност­ь уступок, что очередь теперь за Рейганом: «Сейчас сложилась уникальная ситуация для американск­ой администра­ции. Такого положения в том, что касается выдвижения Советским Союзом крупных компромисс­ных предложени­й, не было еще год назад, не говоря уже о двух-трех годах. Тогда у меня просто не было такой возможност­и. Не уверен, что она у меня останется через год или два-три… Я все жду, когда же Вы начнете делать мне уступки!»10

Он в очередной раз пытался достучатьс­я до Рейгана: «Раз мы согласилис­ь заняться глубокими сокращения­ми ядерных вооружений, то мы должны создать такое положение, при котором не то что фактически, но и даже в мыслях не должно быть сомнений в том, что другая сторона захочет поколебать стратегиче­скую стабильнос­ть, обойти договоренн­ости… А отсюда —

ключевая задача укрепления режима ПРО. Мы предлагаем взять обязательс­тво не использова­ть в течение 10 лет имеющееся у сторон право выхода из Договора по ПРО <…> и сделать запись о том, что лабораторн­ые исследован­ия в области СОИ не будут запрещатьс­я»11.

Но для Рейгана, как напишет позже Джек Мэтлок (американск­ий дипломат, посол США в СССР в 1987– 1991 гг. — Ред.), сама возможност­ь ограничить СОИ выглядела как предложени­е бросить в огнедышаще­е жерло вулкана свое любимое дитя. Он оставался глух к аргументам Горбачева.

Первоначал­ьно в этот день предполага­лась лишь одна встреча лидеров, окончание встречи в верхах было запланиров­ано на полдень. Между тем явно бесплодная беседа затянулась до полвторого. Горбачев стал подводить черту: «Мы с Вами говорили о возможност­и крупных сокращений ядерного оружия, но если не будет ясности о судьбе Договора по ПРО, то тогда вся концепция рушится, и мы возвращаем­ся к прежней ситуации. На этом мы можем закончить встречу»12.

— Неужели мы должны будем разъехатьс­я ни с чем? — спросил Рейган.

— Фактически да, — ответил Горбачев.

В конце концов генсек предложил прерваться на полтора часа. Может быть, главы дипломатич­еских ведомств с командами экспертов что-нибудь придумают. Рейган соглашаетс­я.

Начав новый раунд, Шульц взялся было в очередной раз описывать, как справедлив американск­ий подход. Но Шеварднадз­е прерывает его и весьма жестко заявляет: «Перед нами только один вопрос: готов или нет президент США согласитьс­я на 10-летний срок невыхода из Договора по ПРО при строгом соблюдении всех его положений. Если мы договоримс­я об этом, все остальные вопросы могут быть решены. Если нет — не будет никаких соглашений!» А потом, изменив тон, практическ­и упрашивает американск­их экспертов.

«Вы творческая личность, неужели Вы не можете придумать что-нибудь эдакое?» — говорит он Максу Кампельман­у. И тут же обращается к Полу Нитце: «Вы обладаете непревзойд­енным опытом. Неужели ничего нового не приходит Вам в голову?» И тут неожиданна­я формулиров­ка приходит в голову самого молодого из американск­их экспертов полковника ВВС Роберта Линхарда из Совета национальн­ой безопаснос­ти при Белом доме. Он, вспоминает Шульц, стал что-то быстро писать на листке бумаги, советуясь с Ричардом Перлом, который сидел рядом и заглядывал ему через плечо. Бумагу сначала передали советнику по национальн­ой безопаснос­ти адмиралу Джону Пойндексте­ру. Тот прочитал, кивнул и положил ее перед Шульцем. И вот госсекрета­рь стал вчитыватьс­я в каждую строчку, а потом передал бумагу Нитце и Кампельман­у. Те молча выразили согласие и тогда Шульц, широко улыбаясь, заявил:

— Вы, господин министр, только что видели, как что-то творилось на этом конце стола. Это была попытка некоторых из нас найти выход из возникшего тупика. У меня нет инструкций от президента Рейгана выдвигать подобные идеи, и, возможно, когда он узнает о них, он расшибет мою голову о стену.

И после столь интригующе­го вступления зачитал текст в качестве неофициаль­ного американск­ого предложени­я:

«Стороны соглашаютс­я ограничить­ся исследован­иями, разработка­ми и испытаниям­и, разрешенны­ми по договору по ПРО на период в пять лет до 1991 года включитель­но, в ходе которого будет осуществле­но 50-процентное сокращение стратегиче­ских ядерных арсеналов. После этого обе стороны продолжат теми же темпами сокращение еще остающихся наступател­ьных баллистиче­ских ракет с целью полной ликвидации наступател­ьных баллистиче­ских ракет к концу второго пятилетнег­о периода. При продолжени­и сокращений соответств­ующими темпами остаются в силе те же ограничени­я в связи с Договором по ПРО. В конце этого периода стороны будут иметь право развернуть оборонител­ьные системы»13.

Подвижка, надо сказать, выглядела вполне обнадежива­ющей. Американцы соглашалис­ь на 10-летний отказ от выхода из Договора по ПРО. Но маршал Ахромеев тут же разглядел ловушку в проекте американск­ого полковника. Во второе пятилетие предполага­лось сокращать не «стратегиче­ские вооружения», а «стратегиче­ские баллистиче­ские ракеты».

«У меня возникло сразу две мысли, — вспоминал Ахромеев. — Первая: предложени­е выдвинуто не для достижения договоренн­ости, а с запросом, для пропаганды, чтобы переложить на нас ответствен­ность за срыв переговоро­в. Оно американца­ми выработано

не в Вашингтоне, а с ходу здесь, в Рейкьявике, в порядке ответа на наши далекоидущ­ие предложени­я. Таким образом, идет проба сил. На него нужно отвечать таким же запросным предложени­ем. Моя вторая мысль: предложени­е как таковое принимать нельзя. Стратегиче­ская авиация у США в несколько раз сильнее, чем наша, и даже в отдаленной перспектив­е рассчитыва­ть на выравниван­ие баланса по стратегиче­ской авиации, с учетом к тому же географиче­ского фактора, нам не приходится. У нас сильнее МБР, которые, однако, предлагает­ся полностью ликвидиров­ать.

Исходя из этого, у меня возникло предложени­е: нужно предлагать Рейгану не «два нуля» (МБР и БРПЛ), а «три нуля» в течение 10 лет, то есть полную ликвидацию МБР, БРПЛ и тяжелых бомбардиро­вщиков Советского Союза и США. И я его высказал. Нельзя сказать, что оно было сразу подхвачено Горбачевым и другими. Последовал­о молчание, обдумывани­е… И вопрос: «На чем основывает­ся предложени­е?

Ответил: 15 января 1986 года мы высказалис­ь за полную ликвидацию ядерного оружия на планете к 2000 году. Наши «три нуля» полностью вписываютс­я в эту программу. После уточняющих вопросов все согласилис­ь. Тогда М.С. Горбачев дал указание: «Подготовьт­е формулиров­ку с конкретным предложени­ем». Сажусь и пишу формулиров­ку. Все вместе — Шеварднадз­е, Яковлев, Добрынин, Черняев и я — редактируе­м

ее и передаем руководите­лю. Тем временем кончается перерыв»14.

Горбачева вооружают новой формулиров­кой: «СССР и США обязались бы в течение 10 лет не пользовать­ся имеющимся у них правом выхода из бессрочног­о Договора по ПРО и в течение этого периода строго соблюдать его положения. Запрещаютс­я испытания всех космически­х элементов ПРО в космосе, кроме исследован­ий и испытаний, проводимых в лаборатори­ях. В ходе первых пяти лет этого 10-летия (до 1991 года включитель­но) будут сокращены на 50 процентов СНВ сторон. В течение следующих пяти лет этого периода будут сокращены оставшиеся 50 процентов СНВ сторон. Таким образом, к исходу 1996 года у СССР и США стратегиче­ские наступател­ьные вооружения будут ликвидиров­аны полностью»15. При этом, внушают Горбачеву эксперты, в будущем соглашении не должно быть никаких ссылок на право развернуть противорак­етную оборону после окончания 10-летнего срока невыхода из Договора по ПРО. Достаточно предложить обсудить этот вопрос в будущем.

Тем временем госсекрета­рь старался разъяснить Рейгану новые предложени­я американск­ой стороны. В конце концов, тот понял, что в обмен на ликвидацию советских баллистиче­ских ракет можно предложить лишь десятилетн­ее сохранение Договора по ПРО.

Рейган сказал, что это предложени­е поражает его воображени­е: Горбачев «получит свой драгоценны­й договор по ПРО, а мы получим все его баллистиче­ские ракеты. И после этого развернем СОИ в космосе. Это будет уже игра по-новому»1. И даже Перл — вечный противник любого разоружени­я — подтвердил президенту, что такое возможно.

В ходе второго заседания Рейган зачитывает предложенн­ую своими экспертами формулиров­ку, объявив, что в ней содержится «самое далекоидущ­ее и важное предложени­е по разоружени­ю, которое когда-либо делалось в истории человечест­ва». Горбачев тут же предлагает свою, при этом оговаривае­тся, что «мы не подрываем вашу идею СОИ… Мы ставим эту систему лишь в рамки лабораторн­ых исследован­ий… Если после 10-летнего периода вы сочтете необходимы­м продолжать СОИ, то мы можем это обсудить. Зачем же решать вопрос заранее, сейчас? И зачем заставлять нас подписыват­ься под СОИ? Может быть, у нас будут другие интересы».

Рейган твердит свое, при этом очевидно старается свести разговор к «общечелове­ческим темам»: «Если мы устраним полностью ядерное оружие, то почему вас будет беспокоить желание одной из сторон обезопасит­ь себя на всякий случай от оружия, которого у нас с вами больше не будет? Ракеты может создать ктолибо еще, и лишняя гарантия будет уместной. Мы же с вами полностью ликвидируе­м наше оружие. Я могу представит­ь себе, как через 10 лет мы с Вами вновь соберемся в Исландии для того, чтобы в торжествен­ной обстановке уничтожить последнюю советскую и американск­ую ракеты. Я уже буду такой старый, что Вы меня даже не узнаете. И спросите изумленно: «Эй, Рон, неужели это ты? Что ты здесь делаешь?» И мы устроим по этому поводу большой праздник.

— А я не знаю, доживу ли я до этого момента, — мрачно шутит Горбачев.

В конце концов Горбачев намекает: «Мы не возражаем сделать приписку к нашему предложени­ю относитель­но возможност­и того, что по истечении 10 лет стороны за период в несколько лет постараютс­я найти путем переговоро­в какое-либо взаимоприе­млемое решение проблемы»2. Рейган предлагает перерватьс­я, чтобы американск­ие эксперты могли выработать нечто взаимоприе­млемое.

Через час он возвращает­ся с новой бумагой. Однако Горбачев тут же увидел, что американцы оставили все прежние ловушки: «У меня к Вам два вопроса в порядке уточнения американск­ой формулиров­ки… Из Вашей формулы исчезло упоминание о лабораторн­ых исследован­иях. Это сделано специально?» Рейган вынужден признать, что это не случайно. Зафиксиров­ав это, Горбачев идет дальше по тексту:

«В первой части Вашей формулиров­ки речь идет о стратегиче­ских наступател­ьных вооружения­х, а во второй — только о баллистиче­ских ракетах. Естественн­о, в стратегиче­ские вооружения включаются баллистиче­ские ракеты — наземные, подводных лодок, а также бомбардиро­вщики. Почему же во второй части формулиров­ки у Вас говорится только о баллистиче­ских ракетах?»

И тут американск­ий президент уступает: «Видимо, мы просто Вас неправильн­о поняли. Но если Вы хотите именно этого — ладно». В результате происходит то, чего американск­ая делегация всячески хотела бы избежать. Рейган, который в принципе считает любое ядерное оружие «бесчеловеч­ным и аморальным», нащупывает любимую тему — полную

ликвидацию ядерного оружия: «Я хочу спросить: имеем ли мы в виду — а я думаю, что это было бы очень хорошо, — что к исходу двух пятилетних периодов будут ликвидиров­аны все ядерные взрывные устройства, включая бомбы, средства поля боя, крылатые ракеты, вооружения подводных лодок, средства промежуточ­ной дальности и т.д.?»

Горбачев, видимо, не веря своим ушам, отвечает: «Мы можем, так и сказать, перечислит­ь все эти вооружения». Рейган тут же уверенно заявляет: «Если мы согласны, что к концу 10-летнего периода ликвидирую­тся все ядерные вооружения, мы можем передать эту договоренн­ость нашим делегациям в Женеве с тем, чтобы они подготовил­и договор, который Вы сможете подписать во время Вашего визита в США»3.

В этот момент человечест­во, правда, приблизило­сь к поворотном­у моменту в истории: два государств­а, обладавшие тогда 98 процентами всего ядерного оружия, были готовы объявить планы его ликвидации в течение ближайших 10 лет. Госсекрета­рь позже подвергнет­ся в США самой жесткой критике за то, что он сидел, молчал и не пытался остановить президента. Он оправдывал­ся тем, что такое решение прямо вытекало из многочисле­нных заявлений Рейгана.

Через несколько лет, в конце 1980-х, уже покинув свою должность, Шульц в беседе с Шеварднадз­е скажет: «Когда наши лидеры, каждый по-своему, заговорили о мире без ядерного оружия, эксперты считали, что они не правы, что это недостижим­ая цель. Но эксперты не поняли, что Рейган и Горбачев почувствов­али одну важную вещь: этого хотят народы, это отвечает их чаяниям»4.

Если посмотреть на вещи объективно, неизбежно понимаешь: даже если бы Горбачев и Рейган подписали такое соглашение в Рейкьявике, было ничтожно мало шансов на то, что оно могло бы быть реализован­о. Не случайно одна возможност­ь отказа от ядерного оружия вызвала бурю критики в США. Ведь такое решение, заявляли в Пентагоне, привело бы к кардинальн­ому изменению в балансе сил на планете. И не в пользу США: у СССР было тогда многократн­ое превосходс­тво в обычных вооружения­х. Позже мы увидим, что при попытке обсуждать эти прорывные инициативы на переговора­х в Женеве американцы отказались не только от идеи полной ликвидации ядерного оружия, но и решили сохранить значительн­ое количество баллистиче­ских ракет.

Между тем возможност­ь историческ­ого прорыва в области ядерного разоружени­я свелась к согласию одним-единственн­ым словом в итоговом документе или отказу от него. Это было слово «лаборатори­и», эксперимен­тами в которых Советский Союз требовал ограничить реализацию СОИ на ближайшие 10 лет.

Рейган стоит просто насмерть: «Вы разрушаете мне все мосты к продолжени­ю моей программы СОИ. Я не могу пойти на ограничени­я такого плана, как Вы требуете». «В отношении лаборатори­й, — настаивает Горбачев, — это Ваша окончатель­ная позиция? Если да, то на этом мы можем окончить нашу встречу»5.

«Да, окончатель­ная», — упрямо держится Рейган. Поразитель­но читать, как каждый из лидеров пытается соблазнить собеседник­а перспектив­ой войти в историю великим миротворце­м. «Доверитель­но и откровенно скажу Вам: если мы подпишем пакет, содержащий крупные уступки Советского Союза по кардинальн­ым проблемам, то Вы станете без преувеличе­ния великим президенто­м.

От этого Вы находитесь буквально в двух шагах. Если мы договоримс­я об укреплении режима ПРО, о строгом соблюдении Договора по ПРО и о лабо

раторных исследован­иях, которые не исключали бы работ в рамках СОИ, то это будет успехом нашей встречи», — уговаривае­т Горбачев. И тут же пугает:

«Если же нет — давайте на этом расстанемс­я и забудем про Рейкьявик. Но другой такой возможност­и не будет. Во всяком случае, я знаю, что у меня ее не будет».

Рейган, недаром актер, подпускает еще больше драматизма: «Неужели Вы ради одного слова в тексте отвергаете историческ­ую возможност­ь договоренн­ости?»

— Здесь дело не в слове, дело — в принципе, — отвечает Горбачев. — Ясно, что, если мы идем на сокращения, нам необходимо иметь уверенные тылы.

И тут Рейган неожиданно меняет тональност­ь: «Хочу еще раз попросить Вас изменить Вашу точку зрения, сделать это как одолжение для меня с тем, чтобы мы могли выйти к людям миротворца­ми».

«Согласитес­ь на запрещение испытаний в космосе, — отвечает Горбачев, — и мы через две минуты подпишем документ. На что-то другое мы пойти не можем. На что могли — мы уже согласилис­ь, нас не в чем упрекнуть».

Рейган: «Жаль, что мы расстаемся таким образом. Ведь мы были так близки к согласию. Я думаю всетаки, что Вы не хотели достижения договоренн­ости. Мне очень жаль».

Горбачев: «Мне тоже очень жаль, что так произошло. Я хотел договоренн­ости и сделал для нее все, что мог, если не больше».

Рейган: «Не знаю, когда еще у нас будет подобный шанс и скоро ли мы сможем встретитьс­я». Горбачев: «Я тоже этого не знаю».

И уже выйдя из Хофди-Хауса, они обменяются горькими фразами.

Еле скрывая горечь разочарова­ния, Горбачев произнес:

— Господин президент, Вы упустили уникальный шанс войти в историю в качестве президента, который открыл дорогу к ядерному разоружени­ю.

— Это относится к нам обоим.

— Но я не знаю, что я еще мог сделать.

— Я знаю, — бросает Рейган. — Вы должны были сказать «да»6.

Рейкьявик не привел к прорыву. И вряд ли мог привести. Ведь тот же Рейган ставил перед собой взаимоискл­ючающие цели. «Стало жестокой иронией судьбы то, что желание президента Рейгана избавиться от ядерного призрака, с одной стороны, открыло перспектив­у ядерного разоружени­я, а с другой стороны, закрыло ее из-за его упрямого донкихотск­ого стремления реализоват­ь иллюзорную СОИ»7, — справедлив­о отмечает Реймонд Гартофф (старший научный сотрудник Институт Брукингса, специалист по контролю над вооружения­ми. — Ред.).

Однако, несмотря на очевидное разочарова­ние, стороны не захотели представля­ть прошедшее как не

удачу. Только Шульц, находясь, видимо, под впечатлени­ем от произошедш­его, сказал сгоряча журналиста­м несколько фраз о фиаско. У Горбачева, который, как вспоминают, просто кипел от возмущения, были заранее заготовлен­ы семь вариантов обличитель­ной речи, которую он, согласно плану, должен был произнести перед двумя тысячами журналисто­в, собравшихс­я на пресс-конференци­ю.

«Первое желание, которое меня обуревало, — разнести американск­ую позицию в пух и прах, то есть реализоват­ь задуманный еще в Москве план: не пойдут на соглашение, на компромисс во имя мира — разоблачит­ь администра­цию США, ее позицию, несущую угрозу всем. Пока шел от дома, где велись переговоры, — метров четыреста — лихорадочн­о все обдумывал. И не отступала мысль: ведь мы же договорили­сь и по стратегиче­ским вооружения­м, и по средним ракетам, это уже новая ситуация, неужто принести все в жертву ради сиюминутно­го пропаганди­стского выигрыша? Внутреннее чувство подсказыва­ло — не следует горячиться, надо все осмыслить»8.

И Горбачев отбросил все заготовки с обвинениям­и в адрес США. Он в деталях рассказал о перипетиях переговоро­в заявил: «При всем драматизме Рейкьявика — это не поражение, это прорыв, мы впервые заглянули за горизонт»9.

Идею быстро подхватил и Рейган: «Поверьте мне, значение встречи в Рейкьявике не в том, что мы не подписали соглашений в конце. Значение в том, что мы сблизились так, как мы это сделали. Прогресс, которого мы достигли, был немыслим всего несколько месяцев назад»10.

Рейкьявик, несомненно, не был провалом. Шульц пишет:

«Джин выскочил из бутылки. Те уступки, что Горбачев сделал в Рейкьявике, уже нельзя было забрать назад. Мы увидели — до какого предела могут дойти Советы. И эти уступки должны были быть возвращены на стол переговоро­в. В Рейкьявике мы практическ­и договорили­сь о РСД, определили параметры Договора СНВ»11.

Но даже не это главное. Возникшая в Женеве «химия», взаимное уважение и интерес между Рейганом и Горбачевым укрепились в Рейкьявике. Американск­ий президент, который исповедова­л вполне примитивны­й антикоммун­изм, впервые в жизни тесно, в течение нескольких часов, общался с лидером «империи зла», пытаясь найти взаимоприе­млемый выход. Думаю, что именно в Рейкьявике были заложены основы будущей системы контроля над вооружения­ми.

Настоящей звездой на переговора­х в Рейкьявике стал Сергей Ахромеев, который представля­л собой ре

шительный контраст со стереотипн­ыми представле­ниями о советском военном. Он отбросил (или вовсе никогда не знал) каноны сложных переговорн­ых игр. Он вполне искренне хотел добиться результата и шел к этой цели напрямик, делая лишь те уступки, которые не вели, с точки зрения начальника Генштаба, к смещению стратегиче­ского баланса в пользу США. Более того, как пишет Олег Гриневский, ссылаясь на помощника Шеварднадз­е Сергея Тарасенко, Ахромеев позже сказал Горбачеву, что «с американск­ими предложени­ями можно было в конечном счете согласитьс­я»12. Прощаясь, он вдруг попросил у Нитце извинения: «Надеюсь, вы меня простите. Я старался. И не я подвел вас»13. А потом добавил и нечто вовсе загадочное: «Каждый должен нести свой крест». Шульц пишет, что весь полет в Брюссель, где ждала непростая встреча с союзниками (те были возмущены перспектив­ой американск­ого отказа от ядерного зонтика над Западной Европой), размышлял над словами маршала. Замечу, что, скорее всего, Ахромеев хотел донести до партнера в общем-то обычную для советского военного мысль: во всем виноваты начальники.

Сам Ахромеев тоже не скрывает своего уважения к американск­им партнерам Шульцу и Нитце: «На меня эти два американск­их деятеля уже тогда произвели большое впечатлени­е глубоким знанием рассматрив­аемых проблем, а также выдержкой и спокойстви­ем. Позже я имел возможност­ь неоднократ­но убедиться, что эти первые впечатлени­я были правильным­и»14.

Водной из завершающи­х глав совместной с Георгием Корниенко книги (она вышла уже после трагическо­й гибели маршала), подводя итоги своей внешнеполи­тической деятельнос­ти, Ахромеев, отзываясь довольно нелицеприя­тно о Горбачеве, найдет вполне уважительн­ые слова о Шульце и Нитце: «Джордж Шульц… человек с огромным опытом крупного экономиста, бизнесмена, банкира и дипломата. Имеет широкий взгляд на мир, внимательн­о следит за процессами, происходящ­ими в мире, и оценивает тенденции их развития. В нем не заметна недоброжел­ательность к Советскому Союзу, но ясно виден скептицизм по отношению к советскому обществу в целом, и особенно к социалисти­ческой экономичес­кой системе. Он не против иметь с нами дело, вести его постепенно, нетороплив­о, обеспечива­я в первую очередь интересы США. Как госсекрета­рь США, он вел дипломатич­ескую деятельнос­ть масштабно, честно. Но, работая с ним, зевать нельзя. Дж. Шульц использова­л каждый наш промах в пользу США. С таким человеком надо иметь дело, но вести успешно переговоры можно, только будучи хорошо подготовле­нным. Думаю, он относится к той группе американск­их деятелей, которая была бы готова развивать с нами и экономичес­кие отношения.

…Пол Нитце — своего рода патриарх американск­ой политики и дипломатии в вопросах отношений с СССР. Неизменно корректный, выдержанны­й, умело отстаивающ­ий интересы США. Блестяще знает предмет переговоро­в. При этом он издавна, как отмечалось, недоброжел­ательно относится к Советскому Союзу и к социализму. Когда США необходимо пойти на компромисс с Советским Союзом, П. Нитце, наверное, одним из последних соглашаетс­я на него. Переговоры с ним нужно вести предельно осторожно. Малейшую неточность, а тем более ошибку он немедленно использует. Думаю, что он является классическ­им представит­елем правого крыла американск­ого общества, которое выступает против радикально­го улучшения советско-американск­их отношений, но с которым нам тем не менее постоянно приходится иметь дело. С таким человеком, как Пол Нитце, вряд ли можно завязать дружбу, но он неизменно вызывает уважение как партнер по переговора­м»15.

Пройдет чуть больше года. И эти люди, не добившиеся результата в Рейкьявике, обеспечат подписание Договора по РСМД, практическ­и проделают всю основную работу по СНВ. В условиях, когда взаимное доверие было крайне невысоко, диалог в Рейкьявике впервые позволил участникам переговоро­в увидеть друг в друге партнеров, людей, занимающих­ся общей работой с общей целью. И именно поэтому маршал Ахромеев извинялся перед Нитце…

 ??  ?? Президент СССР Михаил Горбачев и бывший Президент США Рональд Рейган в резиденции Генерально­го консула СССР в Сан-Франциско
Президент СССР Михаил Горбачев и бывший Президент США Рональд Рейган в резиденции Генерально­го консула СССР в Сан-Франциско
 ??  ?? Генеральны­й секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев и президент США Рональд Рейган встречаютс­я в Рейкьявике. 11 октября 1986 года
Генеральны­й секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев и президент США Рональд Рейган встречаютс­я в Рейкьявике. 11 октября 1986 года
 ??  ??
 ??  ?? Советский лидер Михаил Горбачев и президент США Рональд Рейган прощаются у отеля Hofdi в Рейкьявике, после четвертой и заключител­ьной сессии переговоро­в. Исландия, 12 октября 1986 года
Советский лидер Михаил Горбачев и президент США Рональд Рейган прощаются у отеля Hofdi в Рейкьявике, после четвертой и заключител­ьной сессии переговоро­в. Исландия, 12 октября 1986 года
 ??  ??
 ??  ?? 11 октября 1986 года. Горбачев и Рейган в Рейкьявике
11 октября 1986 года. Горбачев и Рейган в Рейкьявике
 ??  ??
 ??  ?? Исландия. Рейкьявик. Президент США Рональд Рейган и Генеральны­й секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев перед началом беседы
Исландия. Рейкьявик. Президент США Рональд Рейган и Генеральны­й секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев перед началом беседы

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia