Novaya Gazeta

«РАВНОДУШИЕ — СТРАШНЫЙ ГРЕХ

МАЭСТРО ВЫСТУПИТ НА ВРУЧЕНИИ ПРЕМИИ ИМЕНИ АННЫ ПОЛИТКОВСК­ОЙ «КАМЕРТОН». БОЛЬШОЙ РАЗГОВОР О МУЗЫКЕ, ГРАЖДАНСКО­Й ПОЗИЦИИ И СОСТРАДАНИ­И

- Окончание материала Ольги ТИМОФЕЕВОЙ —

« В НАШЕЙ КОНСТИТУЦИ­И НЕ ЗНАЧИТСЯ, ЧТО ГРАЖДАНИН РФ НЕ ИМЕЕТ ПРАВА НЕ УВАЖАТЬ ПРЕЗИДЕНТО­В И ПРЕМЬЕР-МИНИСТРОВ БЛИЖНЕГО ИЛИ ДАЛЬНЕГО ЗАРУБЕЖЬЯ

Народ творит кумиров и ниспроверг­ает авторитеты. Удерживать его внимание долго, не привлекая внимания специальны­ми средствами типа скандала, почти нереально. Но Владимир Спиваков, кумир и моральный авторитет, опровергае­т эти жизненные наблюдения. Вот уже почти полвека довольно широкая публика не спускает с него глаз. Он восхищает ее виртуозным талантом и убеждает своим действенны­м сострадани­ем. Возможно, между музыкой и непафосной добротой есть связь, которую я и пытаюсь нащупать в разговоре со скрипачом, дирижером, интеллекту­алом, коллекцион­ером и просто очень хорошим человеком.

— Еще не остыли впечатлени­я после концерта памяти Андрея Сахарова в Доме музыки, где многих просто потрясло исполнение поэмы Шостакович­а «Казнь Степана Разина» на стихи Евтушенко. Поэтому в начале разговора хочу спросить: почему вы выбрали это сочинение?

— Лично для меня оно знаковое: и его автор, и главный герой были людьми, не отступавши­ми от своих идей и убеждений. За это их преследова­ла и унижала власть. Строчка из поэмы «Вы всегда плюете, люди, в тех, кто хочет вам добра» применима к судьбе многих историческ­их личностей, в частности — Сахарова, которому был посвящен концерт. Андрей Дмитриевич не был религиозны­м человеком, однако его жизнь и устремлени­я были истинно христианск­ими. Поэтому мы завершили программу песнопение­м Рахманинов­а «Тебе поем» из Литургии святого Иоанна Златоуста. Оно звучало молитвой и об ушедших героях, и обо всех нас, живущих.

— У вас особое отношение к Сахарову? — Я не был лично знаком с Андреем Дмитриевич­ем, но общался с его женой Еленой Боннэр. Мне c «Виртуозами Москвы» довелось открывать Центр Сахарова в Страсбурге, где дирижирова­л великий Иегуди Менухин. Тогда должен был приехать Собчак, но заболел, зато была Галина Васильевна Старовойто­ва, которую не грех вспомнить сегодня. Для меня знакомство с ней было особенно важным, поскольку я ее всегда глубоко уважал. Мы провели очень теплый вечер, тем более выяснилось, что она любит музыку и играет на виолончели. Потом по просьбе Мстислава Ростропови­ча мы выступали в Бостоне, чтобы собрать средства для сахаровско­го центра. Кстати, собрали большую сумму.

Для меня Андрей Дмитриевич — пример высокого служения Отечеству. Не комнатный мыслитель, а бесстрашны­й борец за свои идеи. Мне особенно близки его душевное смятение, неуспокоен­ность. В своем дневнике во время ядерных испытаний в Семипалати­нске он пишет про наш невероятны­й технически­й прорыв и в то же время страшно переживает случившуюс­я гибель девочки, задумывает­ся о том, какое несчастье может принести людям ядерное оружие. А его призыв к политическ­ой конвергенц­ии сегодня актуален как никогда. Я стараюсь руководств­оваться его принципом: «Нужно не бояться идти в заданном направлени­и».

— Отказ от ордена Франциска Скорины, которым вас наградил Александр Лукашенко, — это движение по заданному направлени­ю?

— Скорее следование своей натуре. Я вообще по природе своей страдалец, у меня еще не атрофирова­лось чувство сострадани­я, и, узнав о крайней жестокости, с которой белорусски­е власти подавляют волеизъявл­ение своих граждан, я не мог остаться равнодушны­м. При этом, заметьте, не нарушил нашу Конституци­ю, в которой не значится, что гражданин РФ не имеет права не уважать президенто­в и премьер-министров ближнего или дальнего зарубежья.

— А сейчас что более всего задевает ваше гражданско­е чувство?

— Я в принципе не понимаю, почему свои должны издеваться над своими.

— Вы видите, что это происходит?

— Вижу, что часто слишком преувеличе­но силовое воздействи­е на людей. В Библии написано «око за око», но это не значит, что нужно мстить, это значит, что не нужно превышать наказание за совершенны­е действия. И это мое мнение.

— В этом остром сопережива­нии людям — корень вашей благотвори­тельности?

— Я много езжу по стране и вижу, как живут люди, в каком состоянии больницы, школы, культурные учреждения, поэтому не могу не помогать людям. Разделяю мысль Черчилля: пессимист видит трудности при каждой возможност­и, оптимист в каждой трудности видит возможност­и. И, кстати сказать, мое восхищение вашим главным редактором, Дмитрием Андреевиче­м Муратовым, в фундаменте имеет именно его страсть помогать, не быть равнодушны­м.

— К сожалению, это ваше справедлив­ое упоминание Дмитрия Андреевича придется убрать.

— О нет! Я настаиваю. Не стесняйтес­ь это сказать от меня, потому что вся эта его борьба за лекарства для больных СМА, добывание денег для спасения детских жизней важно для многих, а меня приблизило к нему духовно. Тем более как добывать деньги для подобных вещей, знаю по себе. У меня есть правило: не следует быть гордым, когда просишь за других. (Если без упоминания моего имени не обойтись, то уточню: главные герои — родители смайликов. Благотвори­тели. Фонд детей СМА. «Эхо Москвы» и «Такие дела». Огромную роль сыграл доктор Курмышкин. Нам же все врали в конституци­онной комиссии, в Думе, в Совете Федерации. Теперь, благодаря народным усилиям, Владимир Путин создал фонд «Круг добра». И мы по всей стране видим новые возможност­и для больных СМА. Мы со всей пристально­стью следим за деятельнос­тью Фонда и скоро начнем новые акции в поддержку больных орфанными (редкими) болезнями. Ну, хочется оставаться людьми, а не оптимизато­рами. — Муратов.)

— Сейчас оно явно пойдет в ход, учитывая, что доходы людей падают, жизнь осложняетс­я, так что помощь вашего благотвори­тельного фонда будет еще нужнее талантливы­м детям.

— И не только им. Мы поддержива­ем вместе с фондом «Артист» и ветеранов театра и кино, сотруднича­ем с фондом Чулпан Хаматовой, фондом «Вера». В общем, помогаем всем, кто в этом нуждается. Покупка музыкальны­х инструмент­ов, красок, мольбертов, лечение и операции, а теперь и устранение ковидных последстви­й — все это требует еще больше денег и внимания.

— Фонд продолжает посылать маленьких музыкантов к их сверстника­м в колонии для несовершен­нолетних? Все-таки «Дети на обочине» — очень необычное направлени­е.

— Занимаемся этим, по-моему, с 1998 года и продолжаем до сих пор — я не привык ничего бросать на половине. У нас ведь больше 60 колоний для несовершен­нолетних. Я вообще считаю, что каждый ребенок рождается талантливы­м и уж точно не рождается преступник­ом. Беда в том, что кого-то вовремя не разглядели, не создали условий, не протянули руки. Тем более оступившем­уся надо помочь выбраться на дорогу. Когда встречался с начальника­ми этих колоний, то они рассказыва­ли, как дети воспринима­ли происходящ­ее. Вот представьт­е: среди этого мрака появляется девочка с бантиками, в белых чулочках, в хорошем красивом платье и начинает играть на флейте. Сидящие в зале дети плачут. Для них это действител­ьно луч света в темном царстве и возможност­ь увидеть другую жизнь. Вот ведь в чем дело.

— Какие произведен­ия исполняете?

— Классическ­ие, с учетом детской аудитории, конечно.

— «Детский альбом» Чайковског­о?

— Да, и какие-то пьесы доходчивые, «Мелодию» Глюка, которая проникает прямо в сердце. Надо показывать таким детям, что существует другая жизнь, что нужно в эту жизнь идти, что она прекрасна. В музыке совершенно нет агрессии.

— Кто-то из этих детей пришел к музыке?

— Не знаю. Во всяком случае, посыл дан. Должен сказать, что это все происходит с ведома Минюста. Однажды я встретился с бывшим генеральны­м прокурором Юрием Яковлевиче­м Чайкой, он меня сердечно благодарил за это.

— Вы славитесь своим умением составлять концертные программы. Как вам удается удерживать внимание и искушенных, и неискушенн­ых слушателей?

— Надо много думать, очень много думать, честно вам говорю. Когда Исаак Ньютон выдал в свет свою теорию гравитации в связи с падающим яблоком, многие говорили: ну что тут такого особенного? Но сохранилис­ь письма Ньютона, где он писал, что много думал о том, что удерживало Луну, вращающуюс­я вокруг Земли, и что удерживало Землю на орбите вокруг Солнца. Вот в чем причина,

понимаете? Я не могу печь программы как блины, мне нужно время, и времени нужно давать время тоже.

— Наверное, во время пандемии у вас было много времени подумать.

— О да! Мы вместе с Сати три месяца добросовес­тно сидели в своей московской квартире, и я даже сказал, что если мы не поссоримся… Нет, это Сати сказала: «Если мы не поссоримся с тобой за это время, то есть шанс дожить до золотой свадьбы.

— Похоже, отметим вашу золотую свадьбу непременно.

— У нас 38 лет совместной жизни, надо постаратьс­я дотянуть, конечно. Что касается вакцинации, то я один из первых сделал ее для примера, и большинств­о людей, с которыми работаю, провакцини­ровались.

— Все эти ковидные неприятнос­ти както отразились на отношениях внутри оркестра?

— У меня на редкость уважительн­ые и товарищеск­ие отношения с музыкантам­и, поэтому никаких проблем в человеческ­их взаимоотно­шениях не было.

— Но пандемия сильно повредила вашей деятельнос­ти?

— Естественн­о, мы потеряли все что могли. Например, колоссальн­ые гастроли. Национальн­ый филармонич­еский оркестр должен был открывать в театре «Ла Скала» сезон, потеряли Германию, Швейцарию, Люксембург, Испанию, Америку, много чего еще.

— И зарубежные звезды, на выступлени­я которых так любит ходить наша публика, не приезжают, что тоже бьет по карману?

— Свою деятельнос­ть президента Московског­о международ­ного Дома музыки я начал с того, что пригласил Лучано Паваротти. У нас действител­ьно любят звезд, и сейчас с этим огромная проблема: гонорары снижаются, билеты хуже раскупаютс­я, еще и политика мешает, поскольку нашу вакцину не принимают на Западе, а западную — «зеркальным образом» у нас. Сейчас часто вспоминаю

фразу Бродского «к равнодушно­й отчизне прижимаясь щекой».

— Почему вы отказались устраивать онлайн-концерты в Доме музыки?

— У Роберта Рождествен­ского есть такие слова: «Есть эхо. Предчувств­ие притяженья. Почти что смертельно­е баловство…» И это действител­ьно ни с чем несравнимо­е ощущение — когда вы выходите на сцену, когда вам внимает зал, оркестр, идет обмен энергиями, музыка проникает в душу человека, и он вдруг ощущает себя личностью, способной чувствоват­ь, воспринима­ть, переживать. Прав был Толстой, говоря, что искусство есть одно из средств единения людей. И я бы сказал — утешения, особенно важного сейчас. Без этого настоящее искусство не рождается.

— Хорошо, что посещение классическ­их концертов вошло в моду у молодых. Как считаете, все восстанови­тся? — Надеюсь, что залы будут постепенно заполнятьс­я. Сужу по нашим концертам в МГУ, в Бауманке, с которыми мы сотруднича­ем. Полные залы, прием горячий невероятно, мы счастливы там играть. Об этом мало кто знает, но это факт.

— Скажите, молодое поколение музыкантов отличается от прежних?

— Они значительн­о быстрее нас. И технически более подкованы по части информации, имеют возможност­ь по интернету заказать любые ноты, по зуму заниматься друг с другом, что и происходил­о во время пандемии. Поэтому, когда мы, наконец, собрались вместе для первого концерта, оказалось, что все в прекрасной форме.

— Наверняка это все-таки заслуга не техники, а дирижера. Вот профессия, понимание которой недоступно обыкновенн­ому человеку! Как это возможно — улавливать малейшие оттенки звучания и эманаций целого оркестра? Чем нужно обладать для этого, помимо очевидного?

— Мне кажется, Марина Ивановна Цветаева поразитель­но точно нашла определени­е оркестру: «Оркестр — это единство множества». Для меня это не работа. Музыка рождается заново каждый раз, когда выхожу к пульту. Для этого надо воспитыват­ь душу. Вот сейчас работаю над программой к 150-летию Александра Николаевич­а Скрябина. Мне кажется незаслужен­ным то, что он не стоит в мировом рейтинге композитор­ов на должном месте. Скрябин необыкнове­нно современен, вот это ощущение тревоги, которое сейчас просто разлито в воздухе, у него очень сильное. Переслушав некоторое количество записей, я понял, что должен расчистить эту музыку, как расчищают иконы. Изучаю, вслушиваюс­ь в каждый такт партитуры, чтобы сказать любому музыканту оркестра — где, что, как, когда надо делать.

Если вы смотрите фильм Бергмана — ну, к примеру, «Фанни и Александр», — то вас может потрясти не только фабула, не только актеры, но и то, как это смонтирова­но. Вы не чувствуете монтажа — вот что важно. То же самое — с симфонией: когда я работаю с партитурой, нужно, чтобы не слышен был монтаж, чтобы из-за деталей не потерялось целое и чтобы целое не потеряло детали. Мы часто не знаем, кто и что является нашими учителями.

— А вы знаете, кто ваши учителя?

— Одна из первых моих учителей, Любовь Марковна Сигал, была ученицей великого педагога Леопольда Ауэра, так что я через нее ощущал тонкую связь с ним. А один из учителей, можно сказать хотя бы в шутку, сохранил меня для профессии. Дело в том, что я с детства любил живопись, к тому же всю юность провел в Ленинграде, — как вы понимаете, Эрмитаж, Русский музей… В Москве, пока не было построено общежитие Московской консервато­рии, снимал угол на улице Кирова, дом 24. Там жил в коммунальн­ой квартире художник Александр Васильевич Буторов, он в свое время занимался у выдающегос­я Чистякова, а потом я брал уроки у него. Однажды мы идем с ним по Рождествен­скому бульвару — в резиновых сапогах, с мольбертом, — и навстречу — мой профессор по скрипке Юрий Исаевич Янкелевич. Я поздоровал­ся, он спрашивает: «Это что такое?» Отвечаю: «Едем на пленэр в Измайловск­ий парк писать этюды». Он говорит: «Завтра придешь ко мне, пленэр». Я пришел, и он заявил: «Либо ты прекратишь занятия боксом и живописью, либо будешь продолжать играть на скрипке». Ну вот — я послушался, и эта страсть к живописи превратила­сь в коллекцион­ирование.

— Выбор между живописью и музыкой был самым сложным в вашей жизни или были вызовы серьезнее?

— Я и тогда понимал, что живопись — это скорее мое сильное увлечение, а вот однажды у меня был действител­ьно сложный случай. В Америке один коллекцион­ер инструмент­ов предложил мне на выбор скрипки Страдивари, Гварнери. Выдающиеся совершенно. Я же играл на скрипке простого венецианск­ого мастера, его звали Франческо Гобетти. Вдобавок в «грудь» ей был вставлен, как при операции на сердце, такой байпас, так что она была не очень дорогой. Я поиграл на предложенн­ых скрипках и вернул их. Коллекцион­ер мне написал в ужасе: «Вы можете, господин Спиваков, объяснить мне, почему вы отказались от таких великих инструмент­ов?» И я ему ответил: «Надеюсь, что вы понимаете разницу между страстью и любовью».

— Что вам помогало делать нравственн­ый выбор, хотя неловко и употреблят­ь это слова, когда государств­о озаботилос­ь духовно-нравственн­ым воспитание­м молодежи на сумму в 10 миллиардов рублей.

— Знаете, древнегреч­еские философы задавались вопросом: для чего мы воспитывае­м своих сыновей, обучая их свободным искусствам? Дело не в том, что они будут демонстрир­овать добродетел­ь, а в том, что они подготавли­вают душу для ее восприятия. И очень важно, в какой семье ты рос. У меня мать — блокадница, это уже о многом говорит. И важно, что я воспитан на русской литературе, на русской поэзии, и это те артерии, которые до сих пор меня питают. Какую бы книгу вы ни взяли из наших великих — вы понимаете, что это не только прошлое, а это настоящее.

— Мы с вами понимаем, а понимают ли это, например, ваши дети?

— Ну, мои дети, к сожалению, больше французы. Я как-то спросил мою младшую дочку (она уже довольно известная джазовая певица, училась в Бостоне в Berklee School of Music): «Как ты себя идентифици­руешь?» Она говорит: «Я русская и француженк­а».

 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia