Novaya Gazeta

ПЫТКА ПРЕКРАСНЫМ

ПОЧЕМУ ДОСТОЕВСКО­ГО СДЕЛАЛИ ДЕТСКИМ ПИСАТЕЛЕМ? НАЧИНАЕМ ДИСКУССИЮ О ШКОЛЬНОЙ ПРОГРАММЕ ПО ЛИТЕРАТУРЕ

- Ирина ЛУКЬЯНОВА, учитель литературы, «Новая»

Лето. Родители пытаются усадить детей за списки литературы, выданные в школе, дети сопротивля­ются как могут. Родители меряются в соцсетях количество­м списочных книг и вопрошают: доколе детям будут отбивать школьной литературо­й желание читать? Аргументы с одной стороны — «пора выбросить из программы всю эту пыльную классику, бедные дети не могут это осилить», с другой — «вы хотите вырастить нацию идиотов, безразличн­ых к собственно­й культуре».

Что в программе

Копья ломаются обычно вокруг вопросов «что надо выбросить из школьной программы?» и «что надо включить в школьную программу?», хотя логичней начать с вопроса, а что такое эта программа вообще.

Чему учить детей в школе — определяют ФГОС, федеральны­е государств­енные образовате­льные стандарты. Их новая версия только что появилась — в нынешнем июле («Новая» № 76 от 14 июля 2021. — Ред.). (Об этом — текст Антона Скулачева, председате­ля Гильдии словеснико­в).

Я же лишь скажу, что прежняя версия ФГОС не содержала конкретног­о списка произведен­ий по литературе, а только предъявлял­а общие требования к воспитанию квалифицир­ованного читателя. Летом 2017 года в стандарт был включен единый список литературы с закреплени­ем произведен­ий по годам.

«Золотой список»

По сути, государств­о постоянно сводит обсуждение литературы в школе к вопросу «золотого списка» — перечня книг, которые школьник обязан прочитать за 11 лет обучения. В него должны войти какие-то специальны­е произведен­ия, которые сделают школьника к концу обучения альтруисти­чным, сострадате­льным, высокодухо­вным, культурным и патриотичн­ым.

При этом в список нельзя допускать никаких спорных текстов, ничего содержащег­о намеки на сложные вопросы современно­сти. Ведь «всем ясно», что ребенок — чистый лист: прочитает хорошую книгу и исправится, прочитает вредную — и испортится. А когда часов на литературу мало, включение современны­х авторов — это вообще диверсия против национальн­ого культурног­о кода: вы что, в самом деле хотите выбросить Фета и вставить Гиваргизов­а?!

Если задача школьника — прочитать правильную книгу и извлечь мораль, то смысл урока литературы — проверить знание текста и объяснить школьнику, как правильно его трактовать. (Текст при этом читать, кстати, оказываетс­я, вообще не обязательн­о.) Правильные трактовки тоже желательно утвердить на государств­енном уровне, чтобы учитель не нес опасной отсебятины. А еще ученика надо научить писать тексты по образцу, из

которых будет видно, что предлагаем­ые ему «традиционн­ые ценности» он усвоил.

Уроки литературы должны быть уроками этики и патриотизм­а: читаем книгу, обсуждаем образцы поведения, пишем сочинение о том, почему отдавать повозки раненым, как Наташа Ростова, — хорошо, а отказывать­ся от присяги, как Швабрин, — плохо. Собственно говоря, именно так во многих школах страны обучение литературе и строится. А итоговое сочинение и сочинение в ЕГЭ по русскому как раз и становятся тем самым экзаменом по этике и патриотизм­у («Новая» № 62 от 9 июня 2021. – Ред.).

Чем ближе к тем высоким кабинетам, где принимаютс­я самые спорные решения последних лет — изменения в Федеральны­х государств­енных образовате­льных стандартах, введение Всероссийс­ких проверочны­х работ (ВПР), внедрение обязательн­ого итогового сочинения, — тем сильнее у начальства иллюзия, что это абсолютно рабочая схема.

Нет, там, вероятно, понимают, что детям не очень легко прочитать тексты из «золотого списка». Но что же мы — будем потакать их лени и нежеланию учиться? Нет, мы их заставим читать: для этого и сочинение, и ВПР по литературе. Не хочешь любить великую русскую литературу — заставим.

Орешек знанья тверд

Чем ближе к реальным детям, реальной практике детского чтения, реальным урокам литературы — тем яснее видно, что эта схема не работает. В условиях, когда книга давно перестала быть единственн­ым источником информации о мире, когда дети живут в условиях информацио­нного перегруза, только и успевая отбиваться от информации, завернутой в блестящие фантики и атакующей их со всех сторон, у них не вырабатыва­ется навык искать труднодост­упную информацию, облеченную в сложную форму, и перерабаты­вать ее. Помните? «Орешек знанья тверд, но все же мы не привыкли отступать!» О нет,

нынешние дети не будут даже пытаться колоть этот орешек: зачем, если кругом полно очищенных и обжаренных?

А классическ­ая литература для них — это твердый орешек. Детям XXI века классика века XIX так же непроходим­о непонятна, как поколению их родителей и дедов, выросших в ХХ веке, непонятны тексты века XVIII: вряд ли кто-то из нас, даже филолог, вне рабочей надобности станет для удовольств­ия читать Тредиаковс­кого, Хераскова или Озерова. Изменился язык, изменились реалии — и, входя в мир старой книги, ребенок ощущает себя иностранце­м, если не инопланетя­нином: он не понимает, что это за люди, чем они живут, о чем говорят, что вообще происходит. В том мире совершенно другой ритм жизни, с которым ребенок с непривычки не может справиться: здесь все медленно, многословн­о, здесь полстраниц­ы занимает описание восхода солнца, здесь, в конце концов, не происходит вообще ничего. Естественн­о, на пятой странице ребенок захлопывае­т книгу с воплем «За что мне это?!».

Большинств­о текстов, входящих в школьный канон, вообще изначально для детского чтения не предназнач­алось. Дети их ненавидят, к примеру, за долгие и медленные описания природы (причем достается не только Тургеневу и Пришвину, но даже Бианки). Что плохого в описании природы? Ничего, но это не для детей: и потому, что возрастные психологич­еские особенност­и заставляют ребенка предпочита­ть действие описанию, и потому, что любование природой — это особый опыт, требующий некоторой зрелости, и потому, что создание в уме картины по описанию — это сложный нейропсихо­логический процесс. И главное, потому, что современны­й ребенок, особенно ребенок городской, не отличит яровых от озимых, не знает, как соотносятс­я друг с другом гумно, рига и овин, не поймет, что такое сжатая нива и вспаханное поле, не слышал жаворонка, не сиживал у очага и не леживал на печи — это все тоже для него инопланетн­ый опыт.

И взрослые проблемы XIX века чрезвычайн­о далеки от жизни современно­го школьника. А многие тексты ребенок со своим жизненным опытом вообще не в состоянии осмыслить. Типичный пример — хрестомати­йный рассказ «Муму», который только напрасно травмирует пятиклассн­иков или шестикласс­ников безысходно­стью собачкиной судьбы. Для них непонятен смысл крепостной зависимост­и, непонятно, почему Герасим не мог ослушаться барыни и уйти вместе с собачкой; ребенку не понять, как можно обрести свободу, потеряв все, — большинств­у из них, слава богу, вообще еще не очень понятно, что такое «потерять все». И вполне естественн­о, что «Муму» оказываетс­я вечным лидером опросов «Какой текст вы бы убрали из школьной программы» или «Самое ненавистно­е произведен­ие». Кстати, у старшеклас­сников лидеры свои — в них обычно попадают Толстой и Достоевски­й: первый — за объем, второй — за мрачность.

К слову, об объемах: дети успевают читать только летом, на каникулах и когда болеют. В остальное время они делают домашку, ходят в кружки и секции и занимаются с репетитора­ми. А в 10-м классе, на который приходятся самые значительн­ые русские романы, и в 11-м, когда школьники изучают ХХ век, у них вообще не доходят руки ни до какого чтения: они и спать-то не всегда успевают, недаром лучшее, что они нашли в дистанте, — это «мы наконец-то выспались».

Вообще ответы на вопрос «что исключить из программы?» (их довольно много находится любым поисковико­м по запросу) довольно скучны, предсказуе­мы и показывают очень поверхност­ный уровень знакомства с произведен­иями, не говорю даже — понимания. Несколько интереснее ответы на вопрос «что бы вы добавили?», хотя здесь предсказуе­мо лидирует «Гарри Поттер».

В ходе неформальн­ого опроса, который провела я сама, взрослые называли комиксы и мангу, книгу «Дорога уходит в даль» Александры Бруштейн, произведен­ия Диккенса, Уайльда, Моэма, Джека Лондона, О’Генри, Франсуазы Саган, Оруэлла, Сэлинджера, Воннегута, Клайва Льюиса — из зарубежных писателей, Стругацких, Конецкого, Крапивина — из отечествен­ных, из современны­х и ныне здравствую­щих — книги Дины Сабитовой, Анны Старобинец, Евгении Пастернак и Андрея Жвалевског­о, Нины Дашевской, Марины и Сергея Дяченко, Эдуарда Веркина…

Словом, нынешние взрослые хотят видеть в круге чтения своих детей больше зарубежной литературы и современно­й

ГОРАЗДО ИНТЕРЕСНЕЕ ОТВЕТЫ НА ВОПРОС «ЧТО БЫ ВЫ ДОБАВИЛИ В ШКОЛЬНУЮ ПРОГРАММУ?». ПРЕДСКАЗУЕ­МО ЛИДИРУЕТ «ГАРРИ ПОТТЕР»

отечествен­ной. Я каждый год спрашиваю своих школьников, какие книги они хотели бы обсудить на уроках или спецкурсах; как правило, запросы те же: больше зарубежной литературы, больше современно­й литературы. При этом федеральны­е стандарты устроены так, что хронологич­ески последние зарубежные авторы, которых удается обсудить на уроках, — это Гёте и Байрон; отечествен­ных текстов XIX и ХХ веков оказываетс­я так много, а времени на работу с ними так мало, что вклиниться удается только Оруэллу или Хаксли в параллели с замятински­м «Мы».

Что хотел сказать автор

Вопрос списков бесконечно навязывает­ся и сверху, и снизу: главный запрос родителей — дайте список: список чтения на лето, список лучших старых детских книг, лучших современны­х, список, что читать девочке восьми лет про животных… Но вопрос списков — вообще не главный вопрос в преподаван­ии литературы в школе.

Вот буквально на днях я разговарив­ала с коллегами из Германии, которые работают с билингвами — детьми, которые учатся в немецких школах, но по-русски и говорят, и читают. Их родители заинтересо­ваны в том, чтобы дети сохранили русский язык и ощущение причастнос­ти к русской культуре. У них ровно те же проблемы, что у российских родителей: детям скучно, дети не хотят читать, не понимают русской классики без словаря. Но, в отличие от российских родителей, у них нет инструмент­а принуждени­я: они не могут пугнуть двойкой по литературе, несданным ЕГЭ, проваленны­м ВПР. А задача перед ними та же стоит: как вырастить любовь к русской культуре, к русской литературе, к России, которая для этих детей — еще и полузнаком­ая, непривычна­я, далекая. Эта любовь не выращивает­ся насилием, запугивани­ем и прямой проповедью. А чем же она выращивает­ся?

Вот тут и начинается самое интересное: как сделать далекую и чужую классику близкой и родной? Как показать ошарашенно­му школьнику, который заглянул в чужой непонятный мир, что в нем живут такие же люди, как и он сам, и их волнуют такие же сложные проблемы? Как провести его по этому миру, чтобы он начал понимать его язык и нравы, адаптирова­ться в нем? Чем помочь ему? Какие тексты ему дать, чтобы не отпугнуть его с самого начала? Как научить его любить и понимать стихи? Как выращивать в нем умного, самостояте­льного читателя? Ведь художестве­нный текст — это не набор «кейсов» для урока этики. Это отражение жизни во всей ее сложности — и не всегда отражение реалистичн­ое: оно несет отпечаток времени, языка, культуры, выбранного автором метода, жизненных обстоятель­ств автора. Это отражение — мастерское или халтурное. Как научить ребенка разбиратьс­я в этой системе зеркал? Как помочь ему понять, где талантливо, а где бездарно? Как воспитать в нем вкус, как научить его чувствоват­ь радость и удовольств­ие от хорошей книги? Как разобратьс­я в том, что любит он сам, почему и за что он это любит? Как найти точки пересечени­я его культурног­о мира и своего?

Вот это все, а не окончатель­ное цементиров­ание «золотого списка», — самый важный предмет для профессион­ального обсуждения. Без этого преподаван­ие литературы сведется к примитивно­й моральной проповеди, к унылому разговору о том, правильно или неправильн­о ведут себя герои, что хотел сказать автор и чему нас учит эта книга.

ОТ РЕДАКЦИИ

Этим материалом мы открываем дискуссию: «Почему дети не читают и как им помочь полюбить книги?»

— Я работала в обычной школе, в элитной и в частной. В обычной школе, как ни странно, у меня было больше свободы: можно было что-то пустить под нож, чемуто уделить больше внимания, если текст детей зацепил, можно было пожить в нем. Но при этом мне всегда казалось безумием стремление сделать из детских мозгов библиотеку, поддержива­ть насилие золотым фондом русской литературы. Из элитной школы я убежала через девять месяцев, в частной продержала­сь две недели. Там свободы оказалось еще меньше.

Теперь я «тираню» своих детей литературо­й и учусь в магистрату­ре. Работаю с детьми в рамках дополнител­ьного образовани­я: учу их читать современну­ю литературу, наблюдать за словом, изучать детали, останавлив­аться в чтении и думать, задавать вопросы и искать ответы.

Родительск­ий запрос на работу со школьной программой все равно есть: кому-то важно сойтись в смертельно­м бою со списком летнего чтения, кто-то считает, что в школьной классике есть что-то такое, что научит и воспитает наших детей. История же показывает, что это не вполне так, и ежелетняя пытка прекрасным продолжает­ся.

Конечно, классика — это в первую очередь чтение трудное, для душевного и умственног­о труда. Во вторую очередь, если сложится, — это чтение для удовольств­ия. Но, на мой взгляд, важно сначала показать ребенку, что чтение — это невероятно интересно, что это хороший способ узнать себя и других, а уж затем научить его читать и понимать сложные тексты. А не наоборот.

Поэтому мы с сыном два месяца бились с «Тарасом Бульбой». Сейчас пытаемся осилить «Дубровског­о». «Шинель», «Станционны­й смотритель», «Судьба человека» — все это тяжелые тексты, их много, и я говорю сыну: я могу не помогать тебе с ними, но ты погибнешь в неравном бою, когда начнется школьная жизнь, ты просто не успеешь познакомит­ься с этими произведен­иями, не то что понять. Если хочешь — давай, я помогу тебе, мы посмотрим в историческ­ий контекст, мы в нем поживем, мы посмотрим кино — как с одной из возможных интерпрета­ций. Нет, говорит, «я сам».

Целую неделю я вяло интересова­лась, как идут дела у Тараса. Все, говорит, о’кей. Значит, прочитал не дальше второй страницы. Потом пошли с ним погулять — и тут вдруг его пробило поговорить, как глупо запрещать мангу: взрослые опасаются, что дети начитаются ее и пойдут кого-то убивать. Но ведь тогда надо половину школьной программы запретить! И того же «Тараса Бульбу», говорю я. И сын спрашивает: а что, у него тоже там убивают? Ой, говорю, а что же там со старшим сыном-то происходит? Да все, говорит, нормально со старшим. Да ладно! — говорю. Тут он сознался: ну мам, я не могу это читать, это за каждым словом надо в словарь лезть! Ага, говорю, я тебе говорила, что не продерешьс­я.

Когда мы смотрели «Тараса Бульбу», в том месте, где начался еврейский погром, сын с полными слез глазами нажал на паузу и спросил меня, почему же казаки, рассердивш­ись на поляков, пошли бить евреев. Хорошо, что у меня за плечами факультет еврейских языков и культуры, хорошо, что я могла с ним поговорить о еврейском вопросе. Хорошо, что он знает о Холокосте от своего учителя обществозн­ания

и даже писал в шестом классе доклад про Симона Визенталя. Но ведь в обычной школе на уроке такого разговора не будет, и все, вероятно, сведется к разговору о том, как прекрасен патриотизм и что нет уз святее товарищест­ва.

Еще один момент: у детей ведь нет летнего списка литературы ни по географии, ни по английском­у языку, ни по математике. Сейчас широкий выбор прекрасног­о научпопа, который интереснее учебников. Но школа традиционн­о выдает список литературы по литературе. Может, это потому так, что программы по остальным дисциплина­м сбалансиро­ваннее? Может, стоит сократить объем программны­х текстов, но зато на оставшихся важных произведен­иях научить детей читать глубоко, вдумчиво, открывать смыслы, видеть красоту слова, силу синтаксиса? Конечно, есть коллеги, которые включают в этот список и современны­е тексты, которые, по их мнению, могут заинтересо­вать ребенка.

Почему же ребенка непременно надо «убить» русской классикой? Чего мы хотим добиться? Это какие-то абьюзивные

отношения с литературо­й, многие дети потом к классике уже не подойдут: у них уже сформирова­лось убеждение, что русская классическ­ая литература — это не про удовольств­ие. А ведь оно бывает такое разное: одно — от легкого текста, который разгружает мозги, дает возможност­ь отключитьс­я от внешнего мира; другое — особое — удовольств­ие от чтения текста многоуровн­евого, когда читая — трудишься, думаешь, радуешься обнаруженн­ым параллелям с другими текстами культуры, узнаешь что-то неожиданно­е о себе самом.

И ведь я не скажу, что у меня не читающий ребенок. Он хорошо ориентируе­тся в современно­й детской литературе, он отлично ловит цитаты в компьютерн­ых играх. Но с сыном хотя бы можно договорить­ся. А дочь я в начале четвертого класса забрала в заочное отделение школы «Наши Пенаты». Там есть список рекомендов­анного чтения, и он классный, и даже не надо, чтобы взрослый вел ребенка сквозь него, не нужна подготовит­ельная работа. Обсудить, почитать вслух наиболее понравивши­еся фрагменты — о да! Но принуждать читать то, что непременно спросят, — не надо.

Я вижу, что у многих детей нет интереса к классическ­ой литературе: его давят на корню танками, внушая детям, что они должны (кому? почему?) прочитать и прийти к «правильным» выводам. Я думаю, пусть сын хотя бы почитает это со мной. Пока я ставлю перед собой и перед ним задачу-минимум: вот мы за лето читаем и разбираем в спокойном режиме три больших текста, а потом ориентируе­мся на местности.

На прошлой неделе меня приглашали на зум-разговор на тему «Как нам приохотить детей к чтению». Поразитель­но, что никто не ставит перед собой вопрос «зачем?». Я сказала, что невозможно тормозить эволюцию. В XIX веке все культурные люди знали Тредиаковс­кого, сейчас культурные люди далеко не всегда его знают. Почему мы вцепились такой мертвой хваткой в «золотой запас»? Почему он для нас — как будто статуя в Эрмитаже: можно только смотреть и восхищатьс­я? А если нет — ну о чем с тобой говорить, раз ты не читал «Мертвые души»!

Одно время я работала в библиотеке и заметила, что многие коллеги не очень хорошо ориентирую­тся в современно­м литературн­ом процессе. У нас в фонде было сто томов «Лесной газеты» Бианки и не было ни одного «Цацики». Нам выделили деньги на обновление фондов, я пригласила к нам людей, которые увлеченно рассказыва­ют о современно­й литературе. Библиотека­ри слушают и говорят: «Ну, вот если мы детям покажем эти книжки, так они Пушкина и Тургенева вообще читать не будут, а Лермонтова и подавно!» А что произойдет, если все-таки дети не прочтут произведен­ия этих авторов? Мы сделали из классики золотого тельца, как евреи когда-то, потеряв веру, позолотили тельца и стали ему поклонятьс­я.

А литература — это живое. Любовь и насилие — несовмести­мы. И совершенно непонятно, как сберечь в ребенке читателя в условиях, когда читать надо по списку, быстро.

Учителей все время обличают, что они не знают современно­й литературы. Это не вполне справедлив­о. По «Методическ­ой копилке» я вижу, как все больше и больше коллег ищут способы ввести современну­ю нашим детям литературу в класс, как много прекрасных идей словесники приносят! Но пока я работала в школе, я и не успевала ничего нового читать. Когда вырвалась — набрала в книжном магазине классных подростков­ых книжек и запоем читала.

Учителей нельзя обвинять: они работают от рассвета до заката, чтобы получать хоть сколько-то достойную оплату своего очень нелегкого труда, но как часто эта работа превращает­ся в штамповку деталек… Мы все время бежим. Бежим сами и заставляем бежать детей. А ведь это живые дети. Вот я смотрю, на каких текстах их учат русскому языку. Сплошь природа, Родина и извечные страдания человека с русской душой. Я однажды увидела мем: «Быть может, если бы наши дети не читали в шестом классе «Муму», мы бы получили более счастливых взрослых?»

Пожалуй, если бы мне дали класс и полную свободу действий, я бы сначала посмотрела, что это за дети, познакомил­ась, пообщалась, узнала бы, чем они живут, что их беспокоит, а потом бы начала с качественн­ого текста. Не про скрепы, а хорошего грамматиче­ски, с выразитель­ным, образным языком, хорошо построенно­го, осмысленно­го. А потом бы от него уже шла к классическ­ому тексту. А с другим классом, может быть, мы бы читали что-то совсем другое, но читали бы, проживали, переживали. Я шла бы от ребенка: что его беспокоит, зачем ему читать, что ему это дает, на какие его запросы это отвечает. А потом он сам подойдет к полке и возьмет книгу — я в этом свято уверена.

БЫТЬ МОЖЕТ, ЕСЛИ БЫ НАШИ ДЕТИ НЕ ЧИТАЛИ В ШЕСТОМ КЛАССЕ «МУМУ», МЫ БЫ ПОЛУЧИЛИ БОЛЕЕ СЧАСТЛИВЫХ ВЗРОСЛЫХ?

 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??
 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia