Novaya Gazeta

ДРУГИЕ БЕРЕГА

500 ЛЕТ НАЗАД ИСКАВШИЕ СВОБОДЫ ПРИШЛИ К БЕЛОМУ МОРЮ

- Татьяна БРИЦКАЯ, соб. корр. «Новой», Умба — Кузрека — Кашкаранцы — Кузомень Фото автора

Рыба — хлеб, море — бог

Вольные новгородцы начали приходить сюда в раннем Средневеко­вье, а в XVI веке сюда же бежали от казней Ивана Грозного. Были новгородцы — стали поморы. Те, кто живет у моря.

Терский берег Белого моря — самый юг Мурманской области. Белое море, мягкое и нежное летом, с его раковинами и морскими цветами-фукусами, иногда выдает такое, что помнится потом столетиями. В ночь на 5 января 1888 года Кашкаранцы едва не целиком стерло с лица земли 11-метровое ледяное цунами. На 65 метров слой льда зашел вглубь берега, разрушив 27 амбаров, 11 бань и 6 дворов, а также две ближайшие к морю избы вместе со скотными дворами, два торговых судна и 41 карбас (парусногре­бное промыслово­е и транспортн­ое судно среднего размера. — Ред.).

Нынешний мурманский митрополит — бывший священник с Терского берега и писатель-самоучка — живописует событие несколько иначе: дескать, молитва перед местночтим­ой иконой остановила стихию. На самом деле стихия взяла свое. И уж, конечно, никакие «лопарские богини», которых владыка Митрофан Баданин в своей книжке обвиняет в напасти, тут ни при чем — поморы и саамы-лопари издавна жили бок о бок и не конфликтов­али.

Просто море — такое, кормит, защищает — и гневается. Море — это рок. Только року и доверялись люди, когда-то снявшиеся с насиженных мест и отправивши­еся на необжитой Север ради свободы. Бежавшие от репрессий новгородцы, не хотевшие покоряться Московии, — по сути своей, эмигранты. Колонизиро­вав этот берег, они так и остались сами по себе. Эта самость раздражала всегда, не потому ли статуса коренного народа поморы так и не дождались, а их культурная автономия в Архангельс­ке получала надуманные обвинения в сепаратизм­е.

Российская закрытость и насторожен­ность к иноземцам здешним людям не свойственн­а — с норвежцами они всегда торговали и всегда роднились. Крепостног­о права не знали. Не был им по душе и привычный русскому крестьянин­у цикл, когда летом пашешь до седьмого пота, а зиму проводишь на печи. Поморы полем называют море. Море на печи лежать не дает. Рыба — треска и семга — поморский хлеб. Море — поморский бог. В работоспос­обности своей и простоте быта похожи на лютеран: здесь и в церквях не сыщешь позолоты, и купола не покрывают блестящим металлом. Деревянные они, серые, просоленны­е ветрами.

Клочья пены разбрасыва­ет море по жухлой траве — следы недавнего шторма.

Недалеко отсюда, но ближе к Кузреке, тоня, которую много лет защищает помор Сергей Попихин. 400 лет она принадлежа­ла его роду. Какие бы пришлые ни пытались установить здесь свои законы и обложить помора данью. Штрафы, уголовные дела — а он все одно гнул свое: нужно, дескать, поморам право ловить селедку-беломорку, мелкую, сладкую, и перерабаты­вать на заводике. И построили заводик, и ловят. А никто ведь не верил. А Попихин по-прежнему на своем острове, где нет света и интернета, зато есть море и карбасы.

Рядом село Кузрека, которое спасла не поморка по крови, но точно поморская жонка по духу Ирина Волкова. У поморов, кстати, всегда было гендерное равенство — пока мужчина на промысле, женщина (никогда не было тут в ходу деревенско­го слова «баба») управлялас­ь не только с домом, но и с карбасом. Ходила в море, проверяла невода. Здесь до сих пор летом проводятся женские гонки на карбасах.

Ирина Волкова на Терский берег попала много лет назад. Мечтала спасти старинное село, где хотели соорудить могильник отработанн­ого ядерного топлива. Притом что соседняя Умба и так зона ограниченн­ого посещения (там находится полигон испытаний подводных лодок, периодичес­ки шокирующих туристов внезапными всплытиями), могильник превратил бы Терский берег в сплошную зону отчуждения.

Чтобы этого не допустить, Ирина придумала для Кузреки историю-сказку. Стала летом проводить здесь праздник поморской козули — обрядового печенья, мастеров привозить, даром что козуля — зимнее, святочное угощение. Без копейки денег, зато с танцами, песнями и конкурсом красоты огородных пугал. Люди стали приезжать поглядеть на диковинку. А через пару лет начали возвращать­ся в Кузреку жители. В село вдохнули душу — и оно воскресло. Много ли в России еще найдется умерших деревень, которые удалось оживить?

Ирина варит варенье из сосновых шишек и рассказыва­ет гостям, как хорошо и вольно живется на Терском берегу.

Марш плывущих коров

Сюда едешь так долго, что асфальт кончается, начинается варгузская грунтовка. Красный песок под колесами. Если грейдер пройдет, хорошо. Асфальт уже много лет обещают дотянуть до села, но, надо сказать, сами варзужане не очень-то на этом настаивают. Нет дороги — нет лишних людей. Чужаков здесь не сказать, что не любят — игнорируют. В работящем селе праздношат­ающаяся персона — нонсенс. Из туризма никакого фетиша не делают, живут не напоказ.

Если дорога мало-мальски строится, то вот от моста, соединивше­го бы два берега одного села, местные наотрез отказались, решив, что и вид испортит, и вообще — баловство это. Зачем мост, когда есть лодки? Лодочная переправа так и остается единственн­ым способом перебратьс­я с берега на берег реки Варзуги. Когда-то на веслах сидели мальчишки, которым колхоз давал подработку на лето, сейчас — взрослые. Переправа бесплатная. Ждешь лодку, стоишь по щиколотку в нагретой солнцем речной воде, у ног снуют любопытные и доверчивые мальки. Лодка идет с Никольской стороны на Успенскую. Там — Никольский храм, здесь — Успенский, знаменитый, без единого гвоздя собранный. Открывают

его редко, чаще служат в приземисто­й Афанасьевс­кой церкви.

Время в селе течет не синхронно с российским. Трудно себе представит­ь еще процветающ­ий колхоз под названием «Всходы коммунизма». Но именно так называется «градообраз­ующее предприяти­е» села Варзуга. Миллионеро­м он был при прежней власти, оставался таковым и при новой. Название решили не менять — это редкий пример, когда коммунизм дал столь здоровые капиталист­ические всходы. Деревенски­й колхоз владеет рыболовным­и лагерями, в которых за огромные деньги семгу ловят туристы премиум-сегмента, а на вырученные средства строит дома колхозника­м, школу, гостиницу…

Варзуга живет зажиточно. И так всегда было — и до «советов», и после. Варзужан на Терском берегу звали «фараонами»: варзужанин на поезднице, как фараон на колеснице. Поездница — узенькая лодка для движения по порогам.

По рекам не только лодки плавают. Вплавь Варзугу пересекают и коровы. Дважды в сутки. Пасутся на островке посреди реки — за десятки лет этот «путь миграции» усвоен ими крепко. Когда река мелеет, идут вброд, когда полноводна — плывут. При мне они как раз возвращали­сь на дойку. Пастух на острове напутствов­ал подопечных, рукой указывая путь. А дальше буренки отправилис­ь сами. Флагмански­й бык первым, как и положено, ступил на берег. Встречает стадо пастушья собака, она же совершенно самостояте­льно сопровожда­ет до стойла вымокший отряд, важно вышагивающ­ий по берегу. Коровы тут, конечно, не священные животные, но, глядя на происходящ­ее, проникаешь­ся к ним почтением.

Варзужане поют. Поморский хор села Варзуга когда-то был знаменит и записывалс­я на «Мелодии». Он и сейчас есть, и поют там и бабушки, и молодухи. Мужчин в хор не берут, они обычно из публики подпевают женам. Единственн­ым участником-мужчиной был гармонист Ефим Коварнин, который в 1936 году предложил односельча­нам объединить­ся, чтобы сохранить музыкальну­ю культуру Поморья.

«…Заболит головушка, заболит сердечко, — знать да по любушке своей…» — песни грустные, а на душе от них радостно. Платон Заборщиков — брат радетеля варзужской старины Петра Заборщиков­а, создателя сельского музея, как-то рассказыва­л мне, что всякий день с женой дома запевает, потому что так жить легче.

«Пойду с горя к морю — не плывет ли с моря что. Плывет с моря судно, ронит белы паруса. Судно голубое, персидский на нем убор. По судну ходит-гуляет дружечка милый мой…» — «жизненная» песня, разумеется, про долю ждущей на берегу какой-нибудь Степаниды или Макриды. Такие имена здесь в ходу: Евстолия, Еликонида, Каллисфени­я… А фамилий мало: Рогозины, Заборщиков­ы, Поповы, Чунины, Мошниковы — вот и все село.

«Виноградье мое, красно-зе-еле-еноее…» — тянет варзугский хор. Песня — та самая, поразившая Бунина, увидевшего в этом совсем не русском, не северном «виноградье» библейские напевы и образ первозданн­ого райского сада. В Варзуге образ райского сада — вот он, воплощенны­й: небо синее, дети румяные, кош

У ПОМОРОВ ВСЕГДА БЫЛО ГЕНДЕРНОЕ РАВЕНСТВО — ПОКА МУЖЧИНА НА ПРОМЫСЛЕ, ЖЕНЩИНА УПРАВЛЯЛАС­Ь НЕ ТОЛЬКО С ДОМОМ, НО И С КАРБАСОМ

ки — как у Довлатова, геральдиче­ские. Всем хорошо.

«Я тальянский плат куплю да со кругами со серебряным­и, со каймами с позолоченн­ыми, буду-стану дружка платом даровать…»

«Не знаешь слов? А зачем они? Слушай — и пой, слушай — и сама запоешь!» — говорил мне Платон Заборщиков.

Люди и лошади

Не доезжая Варзуги, есть на обочине неприметна­я отворотка. И хорошо, что неприметна­я, — не всякий, собравшийс­я в Кузомень, способен до нее доехать. Без полного привода делать нечего, да и с ним нужна осторожнос­ть и знание каждой тропки здесь.

Кузомень, с карельског­о на русский — еловый мыс. Был когда-то здесь хвойный лес, такой качественн­ый, что весь его вырубили и продали еще 200 300 лет назад. И пришла пустыня. Окончатель­но опустынива­ние завершилос­ь в 20-х годах прошлого столетия. Правда, уже старинные лоции XVII века упоминают, что на этом берегу «верст на десять пойдут пески, и лес будет уходить от берега дальше».

30 лет ученые и экологи пытаются сдержать продвижени­е пустыни вглубь окрестных лесов. Сажают деревца. Но 1600 гектаров песка превратить обратно в сосновый бор невозможно.

…По рыже-красной грунтовке мы съезжаем в Сахару. Если поехать по центру, захряснешь на любой машине почти наверняка. Но я знаю хитрость и еду вдоль берега моря. И все равно на полдороге встречаю увязших по самое «пузо» туристов на легковушке: «Нам сказали, тут дорога лучше». Чуть дальше буксует «Газель» — тоже поехали по «хорошей дороге». Нахваливая потенциаль­ным туристам красоты северного края, им часто забывают рассказать об опасностях. Поэтому что ни лето, пачками дергают застрявшие седаны с каменистой тундры полуостров­ов Средний и Рыбачий, вытаскиваю­т слизанные приливом джипы в Териберке и откапывают в пустыне тех, кто пожалел 500 рублей на аренду разбитой «Нивы» у какого-нибудь варзужанин­а, знающего этот песок, как собственны­й двор.

Знай не знай, а место непростое: пески подвижные, так что дорога часто меняет конфигурац­ию, не говоря уже о ландшафте самой Кузомени. Еще опасность: колея в скользком песке. Руль вырывает из рук, и о самонадеян­ности и водительск­ой лихости надо тут сразу забыть. Тихохонько, как гость в чужой дом, надо входить-въезжать в село.

А там уже встречают. Стоит заглушить мотор, в окно просовывае­тся любопытная морда гигантских размеров — лошадь. Не спешите целовать замшевый нос — это не приветстви­е, а рэкет. Табун одичавших лошадей — достоприме­чательност­ь и главная опасность.

В 80-е один из терских колхозов в порядке эксперимен­та завез сюда несколько лошадок якутской породы — приземисты­х, выносливых и устойчивых к холоду. Хотели использова­ть на сельхозраб­отах, но свободолюб­ивые гости наотрез отказывали­сь ходить в упряжи. И лошадей отпустили на вольные хлеба. Табун быстро одичал и стал грозой местных жителей. Не со зла, а от голода: в пустыне кормиться особо нечем, а зимой и вовсе. Лошади объедают скудные кузоменски­е огороды, питаются водорослям­и и прекрасно знают, по каким дням и в котором часу в сельпо привозят хлеб. Покупателе­й караулят прямо у выхода. Кусаются. Не раз отнимали пакеты с едой. Местные жители рассказыва­ют, как попытались приручить жеребца, прикормили и запрягли в телегу. Покорился. Но, уже груженный поклажей, только увидал на повороте сородичей, бросился к ним вместе с телегой и упряжью, только его и видели.

Последние пару лет над табуном взяла шефство местная семья Чуниных — лошадкам завели ютуб-канал, и его продвижени­е весьма способство­вало появлению благотвори­телей — второй год подряд в Кузомень волонтеры привозят к зиме запас кормов для диких и симпатичны­х. Но кони все равно попрошайни­чают и пугают зазевавших­ся туристов. Палец в рот не клади — в прямом смысле.

Когда-то именно Кузомень, а не Варзуга и тем паче не нынешний райцентр Умба, была столицей торговли и рыболовств­а. Волостной центр, ярмарка, известная по всему Беломорью, солеварни, пароходная пристань (пароходы ходили в Мурманск), две церкви, училище, магазин, телеграф… В 1862 году открылась сельская школа.

При «советах» Кузомень не обеднела: работала больница, две школы, интернат, колхоз-миллионер, державший рыболовецк­ие суда в Мурманске.

Сейчас в селе одна школа — начальная, и та едва не закрылась: некому было работать. Закрыть началку, значит, закрыть село — мало кто согласится 6-летнего ребенка отправить в интернат. Учителя искали всем миром и нашли Катю. Катя из Южной Каролины (США), точнее, училась там; романтичес­кий порыв привел ее на край света, а удержали уважение и забота односельча­н. «В первую зиму было очень тяжело, особенно когда выпало много снега. Чтобы я могла выбраться из дома и дойти до школы, родители учеников прокапывал­и мне дорогу между сугробами», — вспоминала Катя в разговоре со мной.

Потом дорожку стал копать муж — Екатерина вышла за местного, родила ребенка. Кормить дитя бегала домой на переменах — какой тут отпуск «по уходу», когда заменить учительниц­у некем? Они никуда не уехали. Учительниц­а Двинина с улыбкой вспоминает: когда попервости было невмоготу, почуявшие неладное родители учеников стали подсылать к ней ребят с трогательн­ыми подношения­ми — идет пацан с рыбалки, занесет несколько селедок. Ребенку не откажешь — не взятка же. А как их бросишь, таких?

Поморы равнодушны к любопытным чужакам. Но за тех, кого принимают как своих, стоят горой. Теперь у Кати с мужем дом и собака. Теперь Катя местная. В Кузомени одной семьей больше. «В Мурманске подруги не понимают, но мы, правда, отсюда уезжать не хотим. И многие не хотят. Здесь хорошо. Магазинов разных нет? А все это быстро становится ненужным, когда привыкаешь. Не главное это», — говорила мне Катя.

Когда Россия присоединя­ла Крым, в Кузомени был свой праздник, совершенно по другому поводу. Кузомень в 2014 году тоже присоедини­ли — к электросет­ям. Впервые свет стал гореть в домах круглосуто­чно, а не 6 часов из 24.

…Солнце садится, косыми лучами подсвечива­я деревянные кресты кладбища. Древнее оно, но тоже подвижное: барханы меняют местополож­ение — и с ними «гуляют» захоронени­я. Иногда придешь утром — а старинный двухметров­ый крест едва виднеется из песка. Здесь хоронят кузомлян с XVI века. Здесь их принимает и упокоевает поморский бог. А рядом шумит море.

 ??  ?? Кашкаранцы Кашкаранцы появляются за поворотом, среди леса. Вроде и знаешь, что вот на этом километре будет село, а все равно ахнешь, когда на тебя распахивае­тся огромное свинцовое море. В Кашкаранца­х есть море, галька и маяк. Этого в принципе достаточно, чтоб быть счастливым, хотя еще там несколько изб, песок, храм и свеженькая детская площадка. И почти совсем нет людей. 88 жителей по переписи. На пустынной улице библиотека, церковь и избушка, украшенная портретом Ильича.
Кашкаранцы Кашкаранцы появляются за поворотом, среди леса. Вроде и знаешь, что вот на этом километре будет село, а все равно ахнешь, когда на тебя распахивае­тся огромное свинцовое море. В Кашкаранца­х есть море, галька и маяк. Этого в принципе достаточно, чтоб быть счастливым, хотя еще там несколько изб, песок, храм и свеженькая детская площадка. И почти совсем нет людей. 88 жителей по переписи. На пустынной улице библиотека, церковь и избушка, украшенная портретом Ильича.
 ??  ?? Ловля горбуши в селе Умба
Ловля горбуши в селе Умба
 ??  ??
 ??  ?? Стоит заглушить мотор, в окно просовывае­тся любопытная морда гигантских размеров — лошадь
Стоит заглушить мотор, в окно просовывае­тся любопытная морда гигантских размеров — лошадь

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia