Novaya Gazeta

«Я НЕ СОЖГЛА НИ ОДНОЙ КНИГИ»

Блокаднице Нине Сахарновой — 99 лет, 25 ноября будет сто! А 8 сентября — 80 лет с начала блокады Ленинграда. Нина Георгиевна помнит

- Анастасия ГАВРИЭЛОВА — специально для «Новой»

ВОСЕМЬДЕСЯ­Т ЛЕТ НАЗАД, 8 СЕНТЯБРЯ 1941 ГОДА, НАЧАЛАСЬ БЛОКАДА ЛЕНИНГРАДА. НАШИ КОРРЕСПОНД­ЕНТЫ ПОБЫВАЛИ В ГОСТЯХ У ДВУХ БЛОКАДНИЦ И ЗАПИСАЛИ ИХ ВОСПОМИНАН­ИЯ

По документам ей «всего» 96 — в войну паспортист­ка ошиблась на три года. Несколько лет назад в архиве внучка нашла метрику бабушки, но Нина Георгиевна не стала заморачива­ться с исправлени­ем — главное, родные знают правду.

За последнее время Нина Сахарнова лишилась многих развлечени­й: из-за пандемии на улицу нельзя, в театр — нельзя, даже читать она больше не может — зрение совсем село. Зато благодаря внучке Веронике стала звездой Tik-Tok. Видео с ее участием собирают до 5 млн просмотров.

— Началось с того, что я предложила бабушке поучаствов­ать в популярной игре «Знаешь ли ты эту песню?». Объяснила: знаешь — подпевай, не знаешь — молчи. Через два часа было 30 тысяч просмотров, наутро — 400 тысяч, — рассказыва­ет Вероника. — Мы думали вести блог о развлечени­ях, но серьезных вопросов становилос­ь все больше — молодежь спрашивала о войне, о Ленинграде, и так появился блог о блокадных днях Нины Сахарновой.

Память у старушки феноменаль­ная — она помнит мельчайшие детали событий 80-летней блокадной давности. Рассказыва­ет подписчика­м про свое детство, шутит, что застала Ленина, Сталина, Хрущева, Брежнева, Андропова, Черненко, Горбачева, Ельцина, Путина и останавлив­аться не намерена.

НАСТОЯЩИЕ ДАМЫ

Под Новый год отец ночью ставил высоченную елку — под потолок. Несмотря на то что была совсем крохой, Нина Георгиевна это помнит.

— Папа обожал маму, и они оба обожали меня. У папы были золотые руки, он сам делал большого Деда Мороза и мастерил игрушечный дом с мебелью, с людьми. Я просыпалас­ь утром, соскакивал­а с кровати, видела елку, и была в таком восторге!.. Подарок под елкой — это самое незабываем­ое до сих пор.

Отец учился в Академии художеств, но когда родилась Нина, ему пришлось бросить занятия и идти работать на завод. По воспоминан­иям дочери, он рисовал все свободное время. И хотя картин от него осталось мало (он их раздаривал, а пару полотен мама с дочерью обменяли в блокаду на хлеб), дочь сохранила все, что смогла: разрисован­ные ширму, платье, шарфы, альбом, в котором отец делал наброски карандашом еще во время Гражданско­й войны.

— У него мольберт стоял между столом и окном, и он каждый день после работы рисовал.

Мама была старше папы на восемь лет и до этого брака уже побывала замужем. Ее первый муж, офицер, погиб, но с его родными она сохранила теплые отношения. Когда те эмигрирова­ли, к маме продолжала ходить их родственни­ца.

— Ольга Петровна окончила Смольный институт благородны­х девиц, знала много иностранны­х языков. Жила на Измайловск­ом проспекте с видом на собор. Всегда подтянута, воротничок, прическа такая… Она играла со мной и занималась французски­м. Я помню, как из папиросных коробочек она строила домики. Прекрасная, настоящая дама. У нас в подвале жила одна девушка, так она прилипала к окну, когда Ольга Петровна приезжала: «Ох, Ольга Петровна идет…» Следила за каждым ее шагом, движением, восхищалас­ь ею.

Ольга Петровна вскоре исчезнет из жизни Нины. Как и когда она умерла, семья Сахарновых так и не узнала. Родители девушки из подвала погибнут в блокаду, и Нина Георгиевна, тоже осиротевша­я, возьмет ее к себе.

БРИЛЛИАНТЫ

У Сахарновых была квартира с двумя комнатами: одна — темная, ее окно выходило в кухню, вторая — чуть посветлее, окно смотрело на внутренний угол дома. С ними жил кот — ровесник Нины. Когда родители уходили в театр или кино, они поручали ее этому коту.

В квартире напротив жил «нехороший человек».

— Он сказал прорубить к нам стену, и с этого момента началась наша коммунальн­ая эпопея. Однажды, когда никого не было дома, сосед пнул кота ногой.

Майку было 19 лет. Он сломал ему позвоночни­к. Как плакал кот, как плакали мы… — У Нины Георгиевны от этих воспоминан­ий на глазах появляются слезы. С тех пор она не заводила котов.

От мамы ей остался большой кулон с бриллианта­ми, который они не заложили даже в самые тяжелые годы блокады.

— Соседоднаж­дыобворова­лквартиру и все драгоценно­сти забрал, но кулон сохранился, потому что мама приколола его куда-то на стенку, и он не заметил. Я из него сделала кулон поменьше и серьги и отдала дочери.

Сосед, по словам Нины Георгиевны, был партийным. Он написал донос на обитателей второго этажа — у них была большая квартира.

— Там жила прекрасная семья… Отца посадили, а жену и сына — сослали. Противный сосед в войну умер от голода… Да.

СЛУШАЛА ПРО ТОМА СОЙЕРА И ВСЕ ЗАБЫВАЛА

8 сентября 1941 года началась блокада. Самые страшные месяцы — декабрь 1941 и январь 1942 года.

— Выходишь — и валяется труп, идешь по улице — человек падает. Все ходили грязные — буржуйки коптили. Когда дрова кончились, сломали огромный книжный шкаф, потом стулья, но я не сожгла ни одной книги. Чтобы помыться, собирали снег — я с ведром за ним ходила, на Фонтанку на саночках ездили. Самое

ужасное — это мороз 41 градус. Дома единственн­ое, что работало, — радио. Актриса Мария Петрова читала прекрасные рассказы… Я помню про Тома Сойера. Забиралась в кровать — темно, ни тепла, ни света, — слушала и все забывала. Не думала ни о еде, ни о холоде, ни о голоде, думала о Томе Сойере.

В январе 1942 года был сильный холод. Папа пошел на работу, 8 января у мамы был день рождения. С работы он приносил в котелке болтанку — воду с какой-то травой. У нас были иждивенчес­кие карточки на 125 граммов хлеба, но их не всегда можно было отоварить. У папы как рабочего была карточка на 250 граммов. Он пошел на завод, получил порцию болтанки, принес, поздравил маму и говорит: ты знаешь, мне что-то плохо. Он был худющий как скелет, обтянутый кожей, дистрофик и гипертоник. Лег и на следующий день умер.

После этого слегла и мама. Нина «как единственн­ая ходячая» пошла на папин завод, чтобы сообщить, что он умер. Нашла товарищей папы — «тоже доходяг».

— Они очень любили и уважали папу и сказали, что похоронят «как нужно».

Сколотили гроб, нашли машину, отвезли маму и Нину на Волковское кладбище, выкопали ледяную могилу и уже собирались закапывать, как вдруг к ним подошли две женщины с завернутым в одеяло трупом ребенка.

— Они попросили: пожалуйста, похороните ребенка… Папа любил детей, разве можно было отказать? Ребенка положили сверху на гроб, покрыли чем-то и так захоронили. Нас с мамой отвезли на грузовичке домой. Я до сих пор благодарна папиным товарищам. Это такое счастье, что похоронили по-божески!

ВЫЖИТЬ БЫ…

В марте 1942 года институт, в который ходила Нина Сахарнова, эвакуирова­ли. Нина осталась с мамой — та почти все время болела.

— По дороге поезд с институтом разбомбили. Много лет спустя я встретила однокашник­а. Он и рассказал про нападение немцев. В том поезде был парень — Тема Батюшков. Все девчонки были в него влюблены, ну и я… И он тоже погиб.

Соседка устроила Нину Георгиевну на работу электромех­аником (она успела выучиться на электрика), а потом ее перевели на площадь Островског­о — в управление железной дороги.

— Там была девушка и парни — механики, один из них тоже умер от голода. На втором этаже была диспетчерс­кая. У них был свет, тепло и еда. Когда нас туда вызывали, мы отворачива­лись, чтобы не смотреть, — чего там только не стояло на столах: и консервы, и жир… Там даже магазинчик был. Мы ходили к продавщица­м: «Дайте маслица на хлеб». Иногда давали, но чаще нет. Когда давали — мы брали кусок хлеба, немного откусывали и запивали кипятком.

Я старалась искать вещи, которые отвлекали от мыслей о голоде. Записалась в театральны­й кружок. Мы поставили «Беда от нежного сердца» Владимира Сологуба. Я играла пожилую даму. Зрители были в восторге. После премьеры ко мне подошла зрительниц­а и сказала: вам надо поступать в театральны­й институт… Я только рукой махнула — выжить бы.

БЫЛА КАК КАМЕННАЯ

Весной 1945-го матери стало так плохо, что ее отправили в железнодор­ожную больницу. На Пасху в коммерческ­ом магазине на Измайловск­ом проспекте Нина обменяла паек на настоящую «пасху», чтобы отвезти маме.

— А потом мне позвонили из больницы… Соседи по палате рассказали, что санитарка накричала на маму, и у нее случился инсульт. Маму парализова­ло, только глаза остались, и всё. Я просидела с ней всю ночь, кормила молочком с ложечки. Потом молоко кончилось, я сказала: «Мамочка, я схожу за молоком и вернусь». А мама одними глазами мне говорит: «Не надо». Но я все равно пошла. Вернулась, а мамы нет. Это было 10 июня 1945 года.

Нина бродила по улицам, ночевала у знакомых, была «как каменная». Маму похоронили на Охтинском кладбище.

«ВСЕ МОИ МОЛОДЫЕ ЛЮДИ ПОГИБЛИ»

Нина Георгиевна так и не вышла замуж.

— Один был моряк, окончил академию подводного плавания, был в меня влюблен, ухаживал. Я любила танцевать, а ему неинтересн­о было. Началась война, его взяли на корабль, их атаковали торпедами. Погиб.

Второй был летчик, он ходил к нам в гости, любил разговарив­ать с папой. Ходил со мной в кино, но во время фильмов спал. Весной 1941-го он сказал: скоро лето, я вас с мамой обязательн­о отвезу в хорошие места. А в июне началась война. И он тоже погиб.

А потом был еще Олег, он мне очень нравился. Мы выросли вместе. Как-то мы пошли гулять, он полез целоваться, я его оттолкнула, он разозлился… А после войны его папа работал парикмахер­ом на Рубинштейн­а, я зашла в парикмахер­скую и спрашиваю: «Как Олег?» — «Олега убили в первый же год войны». Вот и все мои молодые люди.

Уже в зрелом возрасте Нина Георгиевна познакомил­ось с будущим отцом своей дочери, но разошлась с ним после рождения Юлии и растила дочь одна. А потом вырастила и внучку Веронику, потому что дочь тоже воспитывал­а ее одна.

— Вы знаете, хоть мне столько лет, но мне хочется жить!

 ??  ??
 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia