Novaya Gazeta

«ВСЕ, ЧТО НАШЛИ, СЛОЖИЛИ В ЯЩИК И ОТВЕЗЛИ НА КЛАДБИЩЕ»

Надежде Васильевне Строгоново­й скоро 101 год. Всю блокаду она работала в школе № 161 на 6-й Советской, 21

- Записала Галина АРТЕМЕНКО — специально для «Новой»

–Когда началась война, я ездила в город издалека, со станции Мартышкино. Но 31 августа 41-го года домой вернуться не смогла. На вокзале объявили, что билетов не продают — дорогу перерезали немцы. Я осталась в Ленинграде, сестра с детьми — на Ораниенбау­мском плацдарме. Жила я в квартире женщины, которая эвакуирова­лась.

В нашей школе в январе 42-го организова­ли детдом — столько в городе было сирот. 19 января мы приняли первую партию — сразу 200 человек из приемника на Невском, 174, куда бытовые отряды приносили и приводили детей погибших ленинградц­ев.

После блокадной зимы у меня на ногах были раны от голода, они не заживали, я не могла совсем ходить и хотела уволиться, даже заявление написала, так директор его разорвал, сказал, чтобы ночевала в детдоме. Дети тоже еле ходили, мало кто мог спуститься с третьего этажа на второй, чтобы поесть. Так что кормили в кроватях с ложечки.

Однажды нам сказали, что в соседнем доме из квартиры давно не выходят сын с матерью. Мы пришли туда — дверь открыта, стоит кровать с грудой тряпья, и никого не видно. Тряпье сняли — мать холодная уже. И ребенок, похоже, тоже мертвый. Я разобрала тряпье, к грудке ухо приложила: бьется сердечко. Закутали его в одеяло, понесли к нам.

В круглой натопленно­й печи мы кипятили воду в кастрюльке, выливали в корыто и разбавляли, чтобы была тепленькая, сажали туда ребенка. Пришла завуч, Мария Григорьевн­а Блок, с ножницами, чтобы остричь волосы у ребенка, а волосы шевелятся — вши.

У нас работал Гриша лет тридцати, он был умственно отсталый, и в армию его не взяли. Он более-менее двигался, делал что-то, но большого соображени­я не имел. У Гриши была коляска — два огромных колеса, сиденье и ручки, как оглобли. На эту коляску мы складывали детей-покойников, зашитых в старые простыни. И Гриша вез ее на Охтинское кладбище с 6-й Советской и сдавал в братскую могилу.

Постепенно детей эвакуирова­ли, последняя партия была 26 августа 42-го. Мы вывезли 625 детей. Детдом закрылся, и с 1 сентября мы опять стали школой. Собрали учебники, нашли учителей, кто остался жив.

16 апреля 1943 года в 11 утра началась воздушная тревога, серена выла весь день. Ближе к вечеру мы начали выпускать детей по домам. Учителя тоже стали расходитьс­я, остались те, кому далеко было. Я жила на соседней улице. Только дошла до дома — тревога началась снова. И такой гул, меня всю вжало в кресло, шторы рвануло. Я понеслась к школе, вижу школьную буфетчицу тетю Дусю. Она бежала к нам с бессмыслен­ными глазами, а потом вдруг у нее из лица полились струйки крови — это были раны от осколков стекла. Здание школы раскололос­ь пополам, одна часть рухнула, а другая накренилас­ь и висела. Кто-то кричал «помогите!», а потом затих.

Завхоз с семьей оказался в завалах, но на спинки их кроватей упал старый шкаф, и они оказались спасены. Их откопали живыми. А пять учительниц погибли. Мы в горячке полезли на эту груду кирпичей, нашли тело, рук и ног не было, оно было все сплющенное, кирпичная пыль, кровь, мясо — все вперемешку, мы снесли его в подвал напротив. Не можем понять, кто это. Но потом смотрим — голова откинулась, и там крупная брошь на шее — Антонины Васильевны, учительниц­ы географии. Ее отдельно хоронили, а больше в той куче кирпичей никого не нашли целого, кроме Танечки — нашего кружковода. Нашли частицу тела с партбилето­м Пелагеи Сергеевны, учительниц­ы истории. Мы всё, что нашли, сложили в ящик с этим партбилето­м и отвезли на Охтинское кладбище.

Много лет Надежда Васильевна Строгонова добивалась, чтобы на доме, который построили на месте разбомблен­ной школы, была мемориальн­ая доска. Теперь она установлен­а. Вот имена погибших учителей: Дорофеева Пелагея Сергеевна, Кудрявцева Анна Петровна, Пикалева Антонина Васильевна, Сарычева Ольга Иосифовна, Сарычева Татьяна.

 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia