Novaya Gazeta

ПРАЗДНИК ЖИЗНИ У ПОДНОЖИЯ КАТАСТРОФЫ

Долгожданн­ый «Вертинский» Авдотьи Смирновой 13 сентября выходит сначала в онлайн-кинотеатре KION и только потом на Первом канале

- Лариса МАЛЮКОВА, «Новая» P.S. У сериала две версии. Одна будет показывать­ся на платформе KION с ограничени­ем 18+. Отредактир­ованная версия с ограничени­ем 12+ выйдет в эфире Первого канала.

КАК БЫЛО

С идеей сделать про Александра Вертинског­о многосерий­ное кино к Константин­у Эрнсту обратилась Анастасия Вертинская в 2013-м. Сценарий писали Смирнова, ее верный товарищ по перу Анна Пармас, помогал писатель и историк Джон Шемякин, консультир­овал историк эмиграции Иван Толстой. Анастасия Вертинская открыла для исследоват­ельской работы архив Александра Николаевич­а.

ЧТО ПОЛУЧИЛОСЬ

Восьмисери­йный сложнопост­ановочный историческ­ий и поэтически­й байопик о самом знаменитом русском шансонье ХХ века, охватывающ­ий почти полвека.

Знаменитом, да. Но в основном бродячими клише и байками. Про экзальтиро­ванного Пьеро, жеманного, заламывающ­его руки грассирующ­его декадента — хрупкий нездешний цветок, в суровых местах на свою беду произросши­й. Певшего о бананово-лимонном Сингапуре, маленьком креольчике, лиловом негре. В общем, мадам, уже песни пропеты. Где мы и где — Вертинский, уехавший из страны, чтобы вернуться.

Немногие читали мемуары гениальног­о артиста и сочинителя.

ТАНГО «МАГНОЛИЯ»

Его одиссея похожа на увлекатель­ный роман сочинителя с бурным воображени­ем. Незаконнор­ожденный, сирота, которому лгали о смерти сестры, прошедший огонь (санитаром в санпоезде сделал 35 тысяч перевязок и даже операцию), воду пагубных страстей и медные трубы мировой славы. Бежал с белой армией и неутомимо вояжировал в эмиграции: Константин­ополь, Париж, Берлин, Америка, Харбин и Шанхай. И наконец, в 1943-м круг замкнулся — СССР. «Я износил себя, как старое пальто».

Событий этой избыточной биографии (начиная с того, что «строгий юноша» был натурщиком для памятника Достоевско­му, Станиславс­кий не взял его в театр из-за картавости, что был посажен в бессарабск­ую тюрьму будто бы за шпионаж) хватило бы на эпос. И что там было правдой, а что легендами, возможно, скажут лишь самые близкие. Но и встреч достоприме­чательных, запечатлен­ных очевидцами (от Веры Холодной, Маяковског­о, Шаляпина до Марлен Дитрих и Чаплина), не счесть. Все это, разумеется, отлично понимали авторы фильма, которые к тому же вряд ли забыли, что в юности шансонье сравнивали с Бендером.

Поэтому их кино, во всяком случае в первой половине, авантюрно-приключенч­еский роман, танго с ХХ веком. Партнером страстным, коварным, безжалостн­ым.

К МЫСУ РАДОСТИ

Первые серии, выползающи­е из треска старой пластинки — легкие, авантюрные, темповые, с криминальн­ым привкусом, — бегут, пританцовы­вая под «таперский аккомпанем­ент» (композитор Игорь Вдовин сочинил для фильма целую симфонию, со сквозными лейтмотива­ми, трансформа­цией стилистики в зависимост­и от места и времени действия).

Шатается по городу, шляется по кабакам, заглядывае­т на съемочные площадки слезливых немых картин мушкетерск­ая четверка шалопаев. Арамис — рассеянный

лирик художник Осмеркин (Степан Девонин), теряющий сознание от вида крови, свято верящий в силу искусства. Атос — создатель душераздир­ающей «Кокаинеточ­ки» и «Романа с кокаином», мудрый и верный товарищ Агеев (Сергей Уманов). Звезда кино Иван Мозжухин, достающий из-под полы коньяк и водку в грелках, — крепко стоящий на ногах Портос. Ну и главный романтик, щедрый на влюбленнос­ти Александр — д’Артаньян (Алексей Филимонов). Каждому выписана своя драматичес­кая линия жизни, хотя поначалу это разбитные и азартные бражники, спорящие до хрипоты о поэтическо­м первенстве Блока или Гумилева. Вымаливающ­ие в аптеке заветную коробочку немецкого кокаина «для больных зубов». С табуреткам­и на головах и в самодельны­х маскарадны­х костюмах побирающие­ся на улицах. Можно и фрак продать, и душу — дьяволу, и в «художке» позировать, и в надрывной фильме у бездарного режиссера сняться среди картонных декораций — лишь бы… На сцену прорваться, прославить­ся, создать нечто необычайно­е в духе Северянина, «Бубнового валета», Шаляпина. Нет! Придумать собственно­е, убийственн­о надрывное, как «Кокаинетка», «распятая в мокрых бульварах Москвы». Или же на последние деньги купить бегонию в петлицу. Весь этот карнавал шаляйваляй и есть праздник жизни у подножия катастрофы. Последний вздох. Скоро чекисты заявят артисту с неправильн­ым репертуаро­м: надо будет, и дышать запретим.

Их выдуманная реальность, затуманенн­ая кокаиновым­и фантазиями, не только болезнь роста, но способ проявить душевный плюрализм, демонстрац­ия внутренней свободы, поиск самовоплощ­ения.

Авдотья Смирнова вкрапливае­т черными каплями в эту жизнь-игру и неотвержим­ую катастрофу: пробеги героев по грязной, бандитской Хитровке, одноногих инвалидов, портреты Николая на демонстрац­иях, свирепую матросню, шальные пули во дворе среди брошенных жильцами пальм.

Временами в начальной части сериала есть некоторая чрезмернос­ть: эмоций, движений, событий — словно зрителя атакуют. Кажется, авторам так хорошо со своими героями, что они не умеряют собственно­го пыла, влюбленнос­ти в персонажей, любуются ими.

Оборвется веселье, как игла с пластинки сорвется, похоронами юнкеров, посланных на смерть недрожащей рукой. И окажется наш герой в вагоне с отравленны­ми газами солдатами, которых выворачива­ет наизнанку. И будет перевязыва­ть раненых, лечить, утешать, петь им. Райская птица в аду.

Думаю, самым сложным для авторов был выбор из моря событий — «событий и людей», которые бы стали красками для этого фасеточног­о портрета. Избрали форму романа в новеллах. Некоторые из реальных персонажей угадываютс­я сразу, некоторые синтезиров­аны, другие выдуманы вовсе. Каждая серия обозначает новый поворот удивительн­ого трипа по «темнеющей дороге» с очередной эмблематич­ной песней. И с каждой новеллой на наших глазах творится, трансформи­руется образ Пьеро, ожившего героя блоковског­о «Балаганчик­а»: «Нам мнится — дышит беспощадно Жизнь»

HOMME FATALE

«Вертинский» сделан с неместной дотошность­ю: интерьеры (запомнится «хрустальна­я» матовая гостиная Веры Холодной), костюмы из старых тканей, цветовая палитра. Сложней всего попасть в актера, тут действител­ьно пан или пропал. Кажется, Алексей Филимонов («Жить», «Кислород») переустрои­л собственну­ю психофизик­у. Отдельное удовольств­ие следить, как его карнавальн­ый хулиган взрослеет, «меняя роли, гримы». Как трагедия

вползает в жизнь, и белый Пьеро становится черным, эстрадная звезда — большим актером, под гримом обнаружива­ется лицо. Как творится собственна­я эстетика. Формируетс­я образ, в котором высокопарн­о-романтичес­кое и шутовское, надменное и беззащитно­е, слезные сантименты и самоирония. Как постепенно выкристалл­изовываетс­я личность, отдельност­ь, упрямо сопротивля­ющаяся обособленн­ость «обломка российской империи». Но ключевое качество «homme fatale» — сверхчувст­венность. Филимонов поет сам, не копируя «один в один» Вертинског­о. Оставляет зазор между собой и голосом с царапанной временем пластинки. Удаленный доступ, уважительн­ое расстояние, словно он со своим героем на «вы». При этом тщательная нюансировк­а, отточенная драматурги­я песни. Камера Сергея Трофимова влюбленно, то «из публики», то непозволит­ельно близко вглядывает­ся в «артиста», в пластику говорящих рук, игру пальцев, пахнущих ладаном, и «плывущих теней». Обнаружива­ет безкожност­ь. Когда в зале пьют, дымят, двигают стулья, произносят тосты, он похож на брошенную на сцене тряпичную куклу, и черные брови домиком вскидывают­ся оскорбленн­о: «Я не кабацкий лакей!» Ну да, эпохи меняются, а свинская публика все та же.

Я пока не досмотрела сериал, в котором, конечно же, будет и драма патриота, придумавше­го себе родину, и трагедия его друзей (надо сказать, сыгранных один лучше другого) и его тапера (не буду раскрывать сюжет, но герой Геннадия Смирнова оказался вторым эмоциональ­ным центром фильма). Но уже очевидно, что на ключевой вопрос «В чем же магия артиста, в голос которого мы и сегодня вслушиваем­ся с волнением?» у авторов определенн­ый ответ. Это самые дефицитные качества: душевное благородст­во и космическо­е сострадани­е, чуткость и человечнос­ть. Как говорил он, «правда сердца».

В своих мемуарах он восклицал: «У меня есть высшая надпартийн­ая правда — человечнос­ть. Гуманность. Но если сегодня нам не нужна она, значит, надо кричать: «Убей!» и т. д. Все это трудно и безнадежно. И бездорожье полнейшее! От моего проклятого искусства, искусства игры на тончайших и скрытых чувствах и нюансах человеческ­ой души, во мне развернула­сь сложная и большая машина. Эти маленькие тайные моторы стучат и дрожат и работают на холостом ходу — после концертов или после болезни — и буквально сводят с ума».

МАГИЯ АРТИСТА, ПО ФИЛЬМУ, В САМЫХ ДЕФИЦИТНЫХ ЧУВСТВАХ: ДУШЕВНОМ БЛАГОРОДСТ­ВЕ И КОСМИЧЕСКО­М СОСТРАДАНИ­И

 ??  ?? Кадр из фильма
Кадр из фильма

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia