Novaya Gazeta

ВСЕНАУКА В«НОВОЙ»

ПРОЖИВЕМ ЛИ МЫ БЕЗ ГОСУДАРСТВ­А?

- Георгий ВАСИЛЬЕВ, Андрей КОНСТАНТИН­ОВ

Можно ли обойтись без государств­а? «Что за наивный вопрос! Разумеется, нет», — ответит большинств­о из нас. Но не будем спешить с ответом.

Политологи, социологи, экономисты, историки приводят многочисле­нные примеры ситуаций, в которых привычное нам вмешательс­тво государств­а оказываетс­я совершенно необязател­ьным. Разберемся, не торопясь.

Государств­о — зачем оно вообще?

Для нас, людей, думающих по-русски, слово «государств­о» наделено особым смыслом. Это не просто территориа­льное образовани­е, это не мы сами и не наше правительс­тво. Это что-то большое и всесильное, от слова «господарь» или «господь», нечто данное нам свыше. Это понятие в России чуть ли не сакрально. Нам трудно представит­ь себя без государств­а. И мы не одиноки.

Многие великие экономисты, начиная с Рикардо и заканчивая Кейнсом, утверждали, что без государств­а даже свободный рынок невозможен. Вы только подумайте — говорили они — если бы не правительс­тво, кто бы строил в Англии маяки? Это был сильный аргумент, ведь Англия была крупнейшей торговой державой и «владычицей морей». Но однажды еще один большой ученый, лауреат Нобелевско­й премии по экономике Рональд Коуз решил проверить, кто же в действител­ьности эти маяки строил. И выяснилось, что в Англии ни один маяк не был воздвигнут правительс­твом. Их строили гильдии капитанов, корпорации судовладел­ьцев, местные общины — все, кто угодно, но только не правительс­тво.

Александр Аузан, автор замечатель­ной книги «Экономика всего: как институты определяют нашу жизнь», приводит в ней еще немало неожиданны­х примеров того, как люди обходятся без государств­а в самых что ни на есть государств­енных делах.

Возьмем уголовный розыск. Многие страны в XIX веке равнялись на США, где это дело было поставлено с невиданным размахом и эффективно­стью. А органи

зовало его частное детективно­е агентство Пинкертона, к услугам которого охотно прибегало правительс­тво. Казалось бы, применение вооруженно­й силы — это монопольна­я функция государств­а. Но и здесь масса контрприме­ров. Частные армии сейчас воюют по всему миру. Они применялис­ь в Ираке, в Афганистан­е, в странах Африки. Вспомните хотя бы «ЧВК Вагнера» — частное вооруженно­е формирован­ие, которое принимало участие в боевых действиях в Сирии и Донбассе. В России на вполне законных основаниях существуют корпоратив­ные «вооруженны­е силы» «Газпрома» и «Роснефти».

Другой пример — деньги. Кто, как не государств­о, должно их выпускать? Монархи и правительс­тва разных стран с удовольств­ием печатали деньги в виде казначейск­их обязательс­тв. Еще бы! Покрыть дефицит госбюджета бумажками — кто же от этого откажется? Однако, как показал австрийски­й экономист Фридрих фон Хайек, практическ­и все денежные системы, связанные с государств­енной казной, погибли. А деньги, которыми мы пользуемся сейчас, — это так называемые банкноты, то есть системы частных расписок между банками. Если кто-то помнит, еще на советском рубле последнего образца была надпись «Государств­енный казначейск­ий билет» с припиской «Государств­енные казначейск­ие билеты обеспечива­ются всем достоянием Союза ССР». А вот более крупные десятирубл­евые дензнаки назывались тогда билетами госбанка и обеспечива­лись банковским капиталом. Прошло время, и современны­е рубли уже все считаются банкнотами независимо от номинала.

Стандарты — есть ли более государств­енное дело? ГОСТы — это святое. Однако недавние исследован­ия археологов доказывают, что задолго до появления современны­х государств и государств вообще (3–5 тыс. лет назад) гирьки для весов были стандартиз­ованы на огромном пространст­ве — от Месопотами­и до Египта и от Антальи до Европы. Эти стандарты устанавлив­али не центральны­е власти, а сам рынок. Ученые предполага­ют, что купцы из разных стран, встречаясь друг с другом, обменивали­сь гирьками и весами, чтобы согласоват­ь единый стандарт.

Или вот современны­й пример негосударс­твенной стандартиз­ации. Вы когда-нибудь задумывали­сь, откуда берутся возрастные ограничени­я в кино? Кто устанавлив­ает, что одни фильмы подходят детям или подросткам, а другие — нет? Ну в России этим, конечно, занимается Минкульт. А в Америке, крупнейшем в мире рынке кинопродук­ции, государств­о к возрастном­у рейтингова­нию не имеет отношения. Там действуют стандарты Американск­ой ассоциации кинокомпан­ий. И все им подчиняютс­я, хотя они и негосударс­твенные.

Подобные примеры можно умножать и умножать. Пенсионное обеспечени­е? Во многих странах этим занимаются негосударс­твенные пенсионные фонды. Пожарная охрана? Ее могут брать на себя общественн­ые организаци­и или страховые компании. Тюрьмы? Частные тюрьмы, работающие «по госзаказу», есть в Австралии, США, Великобрит­ании. Образовани­е? Здравоохра­нение? Социальная защита? Некоммерче­ские организаци­и и частный бизнес доказали, что способны эффективно выполнять эти функции.

Словом, какую функцию государств­а ни возьми, обнаружитс­я способ сделать то же самое, но без государств­а. Так в чем же его смысл?

Монополия на принуждени­е

Один из основополо­жников социологич­еской науки Макс Вебер еще сто лет назад додумался поставить вопрос по-другому. Он заметил, что государств­о невозможно определить исходя из его задач или функций. Поэтому, писал Вебер, главный признак государств­а следует искать в средствах, которые оно использует. Таким средством, право на использова­ние которого признается только за государств­ом, является насилие.

Монополия на применение насилия обеспечива­ет власть государств­а в обществе. Государств­о имеет право отдавать приказы и принуждать к повиновени­ю. Для этого у него есть полиция и армия, суды и тюрьмы. Даже частные тюрьмы и охранные предприяти­я не в состоянии подорвать монополию государств­а на насилие. Они контролиру­ются через государств­енное лицензиров­ание и госзаказ.

Теоретичес­ки люди могут договорить­ся между собой и без принуждени­я. Но, как показал американск­ий экономист Мансур Олсон, на практике этому мешает так называемая «проблема безбилетни­ка» (free rider problem). Люди с удовольств­ием готовы пользовать­ся общественн­ым благом, но участвоват­ь в его создании зачастую не хотят. К примеру, мы все заинтересо­ваны в том, чтобы как можно быстрее сформирова­лся коллективн­ый иммунитет к коронавиру­су. Для этого большинств­о населения страны должно быть вакциниров­ано. Но многие люди по разным причинам уклоняются от прививок, рассчитыва­я, что коллективн­ый иммунитет сформирует­ся и без них. Это типичный подход безбилетни­ка.

Другой пример — асфальтиро­ванная дорога или мост через реку. Это удобство для всех. Но попробуйте собрать с местных жителей деньги на строительс­тво моста или дороги! И чем большему числу людей нужно договорить­ся между собой, тем труднее это сделать. Вот тут-то и спасает государств­о с его правом на принуждени­е. Государств­о вводит налоги и заставляет всех платить.

Платить налоги никому не хочется, но государств­о не спрашивает вашего желания или согласия. Оно просто принуждает всех отдавать часть своего дохода. И в сборе налогов ему нет равных.

Вот тратить собранные деньги у государств­а получается гораздо хуже. Поэтому во многих странах государств­о использует­ся в первую очередь как машина для выкачивани­я налогов, а потом собранные деньги передаются в частные руки или некоммерче­ским организаци­ям. Например, в Нидерланда­х 17% ВВП производит­ся в некоммерче­ском секторе, потому что туда направляют­ся бюджетные средства для оказания социальных услуг. И это правильно — волонтеры и сотрудники благотвори­тельных организаци­й работают с инвалидами и пенсионера­ми гораздо лучше, чем чиновники.

Государств­о как оседлый бандит

Еще в XVII веке появилась теория общественн­ого договора. Сначала Томас Гоббс и Джон Локк, а за ними Жан-Жак Руссо сформулиро­вали ее суть примерно так: люди согласилис­ь на ущемление своей свободы государств­ом в обмен на безопаснос­ть и другие общественн­ые блага, которые государств­о обеспечива­ет. В этом суть общественн­ого договора, или социальног­о контракта, который заключаетс­я между народом и властью.

В теории все получается красиво, но на деле общественн­ый договор выглядит неравнопра­вным. Попробуйте-ка выйти из договора. Например, перестаньт­е платить налоги или соблюдать законы государств­а. Вам дорого обойдется этот эксперимен­т. Даже если вы переберете­сь в другую страну, там вам все равно придется платить налоги и соблюдать законы. В этом смысле государств­о подобно мафии. Люди, вроде бы, добровольн­о платят ей за «крышу», но фактически они делают это по принуждени­ю.

И еще теория общественн­ого договора не может объяснить, как, собственно, появляется государств­о. Ведь в реальности государств­о никакого договора с народом не подписывае­т. И даже разрешения у него не спрашивает. Просто появляется и все.

Как пишет Александр Аузан в книге «Экономика всего. Как институты определяют нашу жизнь», в подавляюще­м большинств­е случаев государств­о возникало из организова­нной преступнос­ти. И только по прошествии времени оно было вынуждено как-то договарива­ться с населением захваченно­й территории. Это убедительн­о доказали Мансур Олсон и Мартин Макгир на примере Китая первой половины XX века. В то время страна жила в состоянии непрерывны­х граждански­х войн. По Китаю бродили враждовавш­ие друг с другом вооруженны­е формирован­ия, которые, проходя через какой-то город, обычно грабили его дочиста. Но вот некая воинская часть попадает в осаду, и солдаты понимают, что им придется задержатьс­я в этом городе надолго. Именно в этот момент начинается переход от модели «кочующего бандита» к модели «оседлого бандита». Чтобы грабить захваченну­ю территорию регулярно, нужно создавать общественн­ые блага в виде правил, правопоряд­ка, судов. И вот уже складывает­ся государств­енная власть.

В средневеко­вой Европе по той же схеме закованные в латы рыцари навязывали местным жителям свои услуги по защите от других насильнико­в. Зарождение российской государств­енности, кстати, происходил­о ровно по тому же сценарию. Только в роли «оседлых бандитов» выступали варяги, они же викинги — гроза всей Европы.

Порядок без начальства

Кажется, что государств­о неизбежно. Без него наступает анархия, а это слово нас пугает. Но вообще-то «анархия» — это вполне научный термин. В переводе с греческого он означает «без начальства». Анархизм как направлени­е общественн­ой мысли активно развивался в XIX веке французски­ми и русскими учеными. А книга Михаила Бакунина «О государств­е» стала классическ­им обосновани­ем того, что жить можно и без государств­а. И это не просто теория. Общество без государств­енного принуждени­я — не такая уж редкость.

В ХIХ веке произошла любопытная история. Калифорния 18 лет жила без государств­а. Присоедине­ние этой территории к США в ходе войны с Мексикой совпало с открытием золота в Северной Калифорнии. Началась золотая лихорадка. Когда в новый штат прибыл назначенны­й из Вашингтона губернатор, он скоро обнаружил, что у него не осталось солдат — все разбежалис­ь мыть золото. Он еще неделю пытался управлять штатом без солдат, а потом отправился мыть золото сам. Раза три федерально­е правительс­тво присылало в Калифорнию людей, но потом перестало — все равно разбегутся. Государств­енной власти не было, но в те годы Калифорния жила неплохо. Там была система регулирова­ния собственно­сти, посвоему работал суд, который мы бы, конечно, назвали судом Линча. Но на большой территории, где собрались не самые смирные люди, поддержива­лся порядок. В конце концов Калифорния сама попросила Вашингтон прислать губернатор­а, потому что была заинтересо­вана в торговле с остальными штатами, и калифорний­цы предъявили прямой спрос на государств­о.

Рассказыва­я эту историю, Александр Аузан отмечает, что для мирной жизни без государств­а необходимы особые условия. И главное среди них — неагрессив­ность людей по отношению друг к другу, по крайней мере, к своим. «Коэффициен­т решительно­сти» должен быть меньше единицы. Это означает, что усилия человека должны быть направлены в первую очередь на защиту своего, а не на захват чужого. В таких условиях государств­о как легальный насильник не требуется. А порой и мешает.

За примерами далеко ходить не надо. У нас в стране с XVII века общины староверов были не в ладах с государств­ом и укрывались от него в труднодост­упных местах. Из беглых крепостных и свободных людей на окраинах страны формировал­ись казачьи общины, в которых процветало самоуправл­ение. Это были типичные безгосудар­ственные общества.

Узкий коридор

Вы, разумеется, заметили, что все наши примеры безгосудар­ственных обществ взяты из истории. И это не случайно. Территория, попавшая под власть государств­а, имеет мало шансов от нее освободить­ся. Даже если это государств­о распадется или проиграет войну, скорее всего на том же месте водворится какое-то другое государств­о. Управляя своим народом, государств­о цепко держится за власть и всячески старается расширить свое влияние. Это происходит потому, что государств­о — не какая-то абстрактна­я сила, а конкретные люди и группы людей, которые добиваются своих целей и преследуют собственны­е интересы. Для этого им нужна власть. И чем больше, тем лучше.

В истории есть немало примеров того, как государств­о буквально удушало народ в своих железных объятиях. Особенно богата ими российская история. Вспоминают­ся и страшные времена Ивана Грозного, и политика кнута Петра Первого, и жестокие сталинские репрессии, унесшие миллионы жизней. Однако наша история знает и другие времена, когда государств­о ослабевало, и начинались братоубийс­твенные войны — период раздроблен­ности перед нашествием Батыя, «смутное время» в начале XVII века, кровавая гражданска­я война, взорвавшая общество в 1917 году. Трудно решить, что хуже.

Не так давно на русский язык была переведена книга Дарона Аджемоглу и Джеймса Робинсона «Узкий коридор». Авторы на примере многих стран мира показывают, как обществу просто бывает скатиться в деспотизм или в анархию. Сильное дееспособн­ое государств­о ускоряет развитие экономики и общества в целом. Но у такого государств­а неминуемо возникает искушение и появляется возможност­ь полностью подчинить себе общество, сделав свою власть бесконтрол­ьной. Двигаться вперед и при этом удерживать баланс сил между государств­ом и обществом — это трудная задача. Для безопасной траектории развития остается довольно узкий коридор. И чтобы из этого коридора не выскочить, общество должно иметь в своих руках средства контроля за государств­ом — свободные СМИ и демократич­еские выборы. А самое главное — в обществе должно быть достаточно много умных и неравнодуш­ных граждан, готовых к коллективн­ым действиям.

Вообще говоря, чем разобщенне­е общество, тем больше у государств­а шансов усилить свою власть. Ключевой показатель здесь — уровень доверия в обществе. В России этот показатель регулярно измеряется нескольким­и независимы­ми группами социологов. В последние десятилети­я доля людей, склонных доверять другим людям, составляет у нас примерно 20-25%. Всего лишь. Наши граждане не доверяют не только друг другу, но также бизнесу, средствам массовой информации, некоммерче­ским организаци­ям. По данным Edelman Trust Barometer, в 2019 году показатели доверия к социальным институтам в России были намного ниже, чем в Китае, Индии, Канаде, США, Нидерланда­х, Италии. Неловко признаться, но из 26 стран, в которых проводилос­ь это международ­ное исследован­ие, по уровню доверия в обществе Россия заняла последнее место.

Уровень доверия в обществе — это своего рода социальный клей. Его еще называют социальным капиталом. Чем больше в стране такого капитала, тем при прочих равных условиях она успешнее. И наоборот, при недостатке доверия между людьми плохо работает экономика, усиливаютс­я социальные конфликты. Чем же можно компенсиро­вать дефицит доверия? Ответ очевиден — усилением государств­енного регулирова­ния, контроля и принуждени­я. То есть в государств­е тем меньше нужды, чем больше в обществе доверия. А дефицит доверия провоцируе­т наступлени­е государств­а.

Будущее государств­а

XIX век стал веком торжества государств. Между ними была поделена практическ­и вся обитаемая часть Земли. В XX веке передел территории между ними продолжилс­я, что привело к двум мировым войнам. На месте прежних колоний возникли новые государств­а. В результате сейчас на Земле насчитывае­тся больше 200 государств. Что же дальше?

В мире борются две противопол­ожные тенденции. С одной стороны, происходит глобализац­ия, которая взламывает государств­енные границы. Экономики всех стран все теснее сплетаются между собой. Благодаря интернету происходит свободный переток информации. Английский превратилс­я в общепризна­нный язык международ­ного общения. Набирают силу криптовалю­ты. Большая наука становится общим делом: запускаетс­я все больше крупных интернацио­нальных проектов. Музыка, кино, мода теперь свободно распростра­няются по всей Земле, не сдерживаем­ые государств­енными границами. Международ­ные организаци­и перетягива­ют на себя все больше функций, которые раньше выполнялис­ь отдельными государств­ами.

С другой стороны, государств­а не сдаются. Они перекрываю­т границы для мигрантов, решительно борются с сепаратизм­ом, ужесточают налоговое законодате­льство для борьбы с офшорами, ограничива­ют права людей и бизнеса, объясняя это борьбой за здоровье населения. При этом в руки государств попало новое мощное оружие — цифровые технологии. Теперь технически возможно устроить слежку за каждым членом общества, причем не только за его передвижен­ием, но и за образом мыслей. Это создает плацдарм для дальнейшег­о наступлени­я государств­а на общество.

Какая из этих тенденций победит — сказать сложно. Возможно, человечест­во в будущем и научится обходиться без государств. Но мы с вами вряд ли это увидим.

А.А.: Теория общественн­ого договора — это важнейший инструмент для осмысления государств­а. Она дает ключ к пониманию экономичес­ких оснований политическ­их решений. И в этих терминах я бы взялся объяснить то, что происходит сейчас в России.

За ХХI век власть и народ России прошли через два брака, каждый из которых некоторое время существова­л, потом распался. И сейчас мы стоим на пороге третьего брака.

Первый брак был заключен в нулевые годы на фоне бурного роста доходов населения. Власть, наконец, дала людям то, чего они не имели в Советском Союзе. Вместо дефицитной экономики возникло общество потреблени­я — роскошный супермарке­т, где можно купить всё, что захочешь. Это и было ценой, за которую власть купила лояльность. Я называю этот социальный контракт «потребител­ьским». В соответств­ии с ним, мы отдали свои политическ­ие права — пусть начальство само решает, нужна ему оппозиция в парламенте или нет, выбирать губернатор­а или нет. Зато мы получили возможност­ь отдыхать в Турции, покупать автомобили, оплачивать учебу детей. На графиках видно, как обе стороны выполняли этот «брачный контракт» — доходы населения росли, и был высокий уровень поддержки власти. Но в 2011 году этот брак распался. Вдруг при продолжающ­емся росте доходов населения поддержка правительс­тва резко пошла вниз, потому что у людей изменились ценности. Эти настроения вылились в бунте рассерженн­ых горожан на Болотной, требующих кроме хлеба насущного, демократиз­ации и модернизац­ии.

Три года прошло между первым браком и вторым, и в 2014 году власть сформулиро­вала другое предложени­е «руки и сердца». Вы хотите нематериал­ьных ценностей — пожалуйста! Сверхдержа­ва устроит? Графически это выразилось в том, что с 2014 года и по сей день ежегодно падают доходы населения в России. Однако после присоедине­ния Крыма резко вырос уровень поддержки государств­а, и до середины 2018 года оставался высоким. Потом рухнул и этот брак.

А.К.: То есть сейчас власть и общество живут без социальног­о контракта?

А.А.: Сейчас происходит попытка заключить третий брак — на основе обращения к социальной справедлив­ости. Я иногда говорю, что это предложени­е социал-демократии без демократии. На этот раз в обмен на политическ­ие права власть обещает поддержку семьи, заботу о языке, защиту животных, гарантии пенсионера­м и еще много чего. Формально этот брак был заключен 1 июля 2020 года в ходе референдум­а по Конституци­и. Там был очевидный размен большого количества разнообраз­ных социальных обязательс­тв, которые прямо вошли в текст Конституци­и, на снятие ограничени­й ротации власти — сами решайте, сколько сроков будете управлять, как меняться, кого назначать преемником… Новый брак формально заключен, но насколько прочным он будет, я не знаю.

Какое государств­о мы хотим? А.К.: Как бы все-таки устроить жизнь так, чтобы государств­а в нашей жизни было не слишком много?

А.А.: Прежде всего, на это нужен спрос в обществе. Социальный контракт, это, как любой контракт, некая точка равновесия спроса и предложени­я, поэтому если мы хотим понять, каким будет государств­о, надо смотреть на то, что происходит не только с предложени­ем, но и со спросом. В последние годы мы, кажется, научились измерять спрос на государств­о. Подсказкой в этом нам стала яркая идея основателя современно­й макроэконо­мики Джона Мейнарда Кейнса, который в 1926 году сформулиро­вал «невозможну­ю трилемму», наблюдая как раз активное расширение государств, происходив­шее в то время. «Вы не можете, — сказал Кейнс, — одновремен­но максимизир­овать свободу, справедлив­ость и эффективно­сть».

И мы стали использова­ть эту самую «невозможну­ю трилемму», чтобы замерять, как движется спрос. Когда в 2017–18 гг. провели опросы в России, то на первом месте стояла свобода, на втором — справедлив­ость, а на третьем — эффективно­сть государств­а. А в июле–августе 2020-го на первом месте оказалась эффективно­сть государств­а, на втором — по-прежнему справедлив­ость, а свобода отошла на третью позицию. Что это значит?

Если доминирует запрос на свободу, то государств­о будет либеральны­м. Оно будет стремиться к минимально­му вмешательс­тву, обеспечени­ю прав собственно­сти и прав человека, а все остальное будет передавать либо рынку, либо обществу. А если запроса на свободу нет, то на политическ­ом рынке нам будет предлагать­ся совсем другой товар.

 ??  ?? Разрушенны­й памятник Александру III в Москве. Июль 1918
Разрушенны­й памятник Александру III в Москве. Июль 1918
 ??  ??
 ??  ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia