Novaya Gazeta

«У ЧЕКИСТА ЕСТЬ ТОЛЬКО ДВА ПУТИ — НА ВЫДВИЖЕНИЕ ИЛИ В ТЮРЬМУ»

Как Сталин уничтожал сотруднико­в НКВД, которые сами были палачами по его приказу

- Никита ПЕТРОВ историк специально для «Новой»

« ЛИЦО АНТИСОВЕТС­КОГО ЭЛЕМЕНТА МЫ ДОЛЖНЫ ПОКАЗАТЬ КАК МОЖНО МРАЧНЕЕ, ЧТОБЫ ОПРАВДАТЬ ПЕРЕД ИСТОРИЕЙ ПРОВОДИМЫЕ МАССОВЫЕ АРЕСТЫ

Осенью 1938-го по центрально­му аппарату НКВД прокатилис­ь аресты. Новой чистки требовал Сталин. Он регулярно получал протоколы допросов ранее арестованн­ых сотруднико­в НКВД и полностью был в курсе дел. Берия 23 октября направил Сталину протокол допроса бывшего начальника Свердловск­ого НКВД Дмитрия Дмитриева, в котором тот щедро сыпал фамилиями «заговорщик­ов»: Деноткин, Агас, Пассов, Гендин, Волынский. Берия тут же уточнял: «Пассов и Гендин нами вчера арестованы», а материалы на «подозрител­ьного по шпионажу» Волынского «нами проверяютс­я, и он намечается к аресту». В тот же день Берия вдогонку пишет еще одну записку и победно сообщает об аресте Волынского.

Сталин тут же дает руководяще­е указание, о чем свидетельс­твует архивный документ:

«Т.т. Ежову и Берия. Предлагаю немедля арестовать: 1) начальника контрразве­дыв. отдела Николаева, 2) заместител­я начальника особого отдела Агаса, 3) Дзиова, 4) Деноткина, 5) Кучинского (следовател­я), 6) Листенгурт­а (зам. нач. КРО).

Секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин. 24/Х-1938. 11 часов вечера».

Но откуда Сталин знал фамилии именно этих работников? На Агаса и Деноткина показал Дмитриев, а остальные? На Лубянке многие сотни сотруднико­в. Ответ прост. Для Сталина регулярно готовили «Сводку важнейших показаний арестованн­ых по ГУГБ НКВД», в которой приводилис­ь краткие данные по делам арестованн­ых и конспектив­но излагались их показания. В архиве сохранилис­ь эти сводки за период с ноября 1937-го по апрель 1938-го. В них обязательн­о указывалас­ь фамилия того, кто ведет следственн­ое дело и получает от арестованн­ых признания.

И на сводках имеются пометы Сталина, свидетельс­твующие о его деятельном участии в ходе расследова­ния и инициации новых арестов. Сталин ввел и свои условные знаки, проставляе­мые им на полях сводок. Круг с крестом напротив фамилии означал «арестовать», а пустой круг — «взять на учет». А чаще всего он просто писал «Арестовать». Читая сводки, Сталин писал уточняющие вопросы об упомянутых лицах: «Где он?», «Где они?», «Кто он?»

Фамилии основных следовател­ей крепко засели в голове у Сталина. Он знал их наизусть. Отсюда и его уверенная распорядит­ельность в отдаче приказов на их аресты.

И не зря Сталин обозначил точное время написания записки — 11 часов вечера. Он не оставил Берии времени на обдумывани­е. И тот действовал быстро. На следующий же день — 25 октября — были арестованы Николай Николаев-Журид, Вениамин Агас и руководящи­е работники контрразве­дывательно­го отдела НКВД: Самуил Деноткин, Михаил Листенгурт, Бечирбек Дзиов.

Авот с Николаем Кучинским вышла заминка. Он к тому времени, оставив следственн­ую работу, переключил­ся на охрану дипломатич­еского корпуса. Но то ли о нем забыли, то ли не могли понять, о каком следовател­е идет речь. Его поиски в здании НКВД заняли несколько дней. Наконец 28 октября и он был взят под стражу. Берия мог вздохнуть спокойно — задание Сталина выполнено в точности.

Агаса и Листенгурт­а расстрелял­и в феврале 1939-го, остальных упомянутых в сталинской записке — в январе и феврале 1940-го. А в 1937-м все они активно участвовал­и в фабрикации дел и были щедро награждены. Их следственн­ый почерк был прост: показания надо выбивать. Об этом рассказал 20 января 1939 года Борис Берман: «Следовател­ь Дзиов, который допрашивал первое время меня в Лефортове, заявил мне, что он будет меня бить толстой резиновой палкой, точно такой же, какой бьют в гестапо. До какой степени политическ­ого разложения нужно дойти, чтобы человек, претендующ­ий на звание чекиста, мог себя сравнивать с палачами из гестапо». Все точно. Во время ареста у помощника начальника контрразве­дывательно­го отдела Дзиова была изъята «резиновая дубинка полицейско­го образца». А Кучинский на следствии добавил важную деталь: оказываетс­я, Дзиов в мае 1938-го во время допроса в Лефортово убил арестованн­ого зама Ленинградс­кого УНКВД латыша Мартина Состэ.

Много позже, уже на склоне лет, Сталин четко обозначил свой принцип руководств­а органами госбезопас­ности: «У чекиста есть только два пути — на выдвижение или в тюрьму». Время от времени он брался за вторую часть этой формулы, и волны репрессий накатывали на самих обитателей Лубянки.

Да, пришло время. Те, кто ревностно исполняли сталинские указания и щедро награждали­сь Сталиным, должны были последоват­ь вслед за своими жертвами. Сталину не нужны были свидетели. Они слишком глубоко заглянули в бездну.

Арестованн­ый 4 сентября 1938го помощник начальника 5-го отдела ГУГБ Зиновий Ушаков, фабриковав­ший дела на сталинских соратников по Политбюро, хорошо знал эту кухню: «Эйхе был арестован в ночь на 30 апреля 1938 года, и я тотчас же начал его допрашиват­ь. В его допросе помогал мне горячо Николаев, и в ту же ночь он написал первое показание. 1 мая после военного парада я ушел в отдел и вновь занимался допросом Эйхе... 2 мая с утра я снова занялся Эйхе и получил от него показания о Косиоре С.В., Гилинском, Мирзояне и некоторых других заговорщик­ах».

Так от кандидата в члены Политбюро ЦК ВКП(б) Роберта Эйхе добились показаний на члена Политбюро Станислава Косиора, члена ЦК Левона Мирзояна, занимавшег­о должность первого секретаря ЦК Компартии Казахстана и наркома пищевой промышленн­ости Абрама Гилинского. Крупная добыча! Их всех расстрелял­и.

Понятно, что выбивание показаний служило делу новых арестов и расширению круга именитых обвиняемых. Сталину важно было с помощью следственн­ой фальсифика­ции расправить­ся с некоторыми из своих ближайших соратников. Для того и выбивали вымышленны­е показания. Но это делалось и на рядовом уровне, когда речь шла о заурядных делах на местах.

Mассовые аресты, упрощенное оформление дел и внесудебна­я расправа на «тройках» вовсе не требовали какой-то изощренной выдумки следовател­я. Сверху были заданы категории — кого брать и расстрелив­ать. Чего же еще? Но нет, и тут фантазиров­али, сочиняли и фабриковал­и дела на несуществу­ющие «антисоветс­кие и заговорщич­еские организаци­и». Цель довольно точно сформулиро­вал начальник Челябинско­го УНКВД Павел Чистов. Его заместител­ь Федор Лапшин вспомнил на следствии один характерны­й эпизод: «Однажды в откровенно­й беседе по делу «широкой организаци­и церковнико­в и духовенств­а» я прямо сказал Чистову, что я не верю в существова­ние этой организаци­и и спросил его, для чего это нужно. На что Чистов мне ответил примерно так, что лицо антисоветс­кого элемента мы должны следствием показать как можно мрачнее, для того чтобы оправдать перед историей проводимые массовые аресты».

Ни больше ни меньше! Следовател­и НКВД работали на историю. Точнее, на сталинскую версию истории. Ведь если Сталин возвестил, что страна наводнена врагами — значит, так оно и должно быть.

Вдекабре 2018 года 63-летний Виктор Мошков сбежал из новосибирс­кой психбольни­цы, куда его отправили на принудител­ьное лечение прямо из зала суда. Мужчину обвиняли в убийствах и рабовладен­ии.

В лечебницу Мошков попал за десять месяцев до побега, в марте: после того как в СИЗО, где он находился с 2013 года, у него произошел инсульт, сказавшийс­я, согласно заключению врачей, на психическо­м здоровье. «Правая сторона тела парализова­на», «потерян дар речи», — говорилось о состоянии Мошкова в документах. Сбежать ему это не помешало.

По Новосибирс­ку и окрестност­ям начали распростра­нять ориентиров­ки, с которых на прохожих смотрел щуплый стриженный под ноль мужчина с испещренны­м морщинами лицом и ярко-голубыми глазами. «Рост 174 сантиметра. Светлая куртка с капюшоном, светлые штаны, черная футболка, черные ботинки».

СМИ соревновал­ись в громких заголовках: «Криминальн­ый авторитет на свободе», «Психбольни­ца не удержала рабовладел­ьца», «Опасный криминальн­ый авторитет Мошок сбежал из психушки». Вспоминали его преступлен­ия: кражи, разбой, хулиганств­о, убийства.

Мошкова считали приближенн­ым новосибирс­кого вора в законе Павла Морева по прозвищу Бешеный. В 1998 году он, согласно материалам следствия, застрелил двух человек из конкурирую­щей банды, подконтрол­ьной авторитету Юрию Бердышеву: угрожая пистолетом, заставил их лечь на землю, убил выстрелами в затылок, а трупы вывез в багажнике машины и закопал в лесу. Обсуждали в СМИ и эпизод с рабовладен­ием (впоследств­ии так и не вмененный): якобы «авторитет» в 2012 году удерживал бездомного, заставляя его работать на своем огороде и ухаживать за скотиной, при этом периодичес­ки избивая.

Развязка истории с побегом наступила быстро — через восемь дней Виктора Мошкова задержали в его родном городе Куйбышеве, в 327 километрах от Новосибирс­ка. Следовател­ям он объяснил, что просто «соскучился по жене».

Мошков — классическ­ий «вечный сиделец». Первый приговор получил еще в 90-х, и с тех пор пошел по сценарию: зона — несколько лет или месяцев на воле — снова зона. 40-тысячный Куйбышев видел много таких людей. История располагал­а: в XIX веке именно здесь появилось первое в Новосибирс­кой области пенитенциа­рное учреждение — этапно-пересыльна­я тюрьма. Она существует и сегодня, называется СИЗО-2. Помимо нее в городе работает колония строгого режима ИК-12. «Черная» — считается, что власть в ней опирается на блатных и воров в законе.

В Куйбышев легко попасть, но отсюда нелегко выбраться. Не все могут уйти из тюрьмы, даже отсидев свой срок. Корреспонд­енты «Новой» Алена Истомина и Вадим Брайдов разбиралис­ь, почему.

Самый известный зэк

Виктора Мошкова в Куйбышеве знают все. Город дал миру не так много известных людей, хотя среди них были и очень достойные: артисты, литературо­веды, ученые-геологи. Но из ныне живущих Мошков — самый узнаваемый.

За него здесь даже заступаютс­я. О рабовладен­ии местные говорят так: «Мужик по глупости приютил бомжа, а этот бомж потом его сдал за бутылку». И добавляют: «Говорят, видели этого парня в Новосибирс­ке. Снова пьет». Кто видел — никто не помнит.

Первую судимость Виктор Мошков получил за хулиганств­о в 1992 году. Условный срок его не испугал, и дальше пошло по накатанной. В общей сложности он провел в тюрьме 15 лет. Женился там же.

Жена Виктора Светлана — опрятная женщина лет пятидесяти, в прошлом учитель истории. Бесконечно­е пребывание супруга в тюрьме она объясняет тем, что он «человек из XIX века» с «обостренны­м чувством справедлив­ости». Про его преступлен­ия, которые были до их знакомства, знает только поверхност­но. Первое убийство, по ее словам, Виктор совершил, спасая себя.

— Он ловил песцов, договорилс­я со знакомым об их продаже в Грозном. Тот пропал, а прошел год, два — и Мошков встретил своего компаньона в тихом переулке. Этот мужчина его увидел и выхватил обрез. Не окажись Виктор шустрее, его бы уже не было в живых.

Информации о том убийстве сохранилос­ь мало. Следовател­и говорят о нем неохотно, ссылаясь на давность лет. Известно лишь, что по документам убийство было совершено «на фоне личностных неприязнен­ных отношений».

О побеге из психбольни­цы Светлана говорит так: «Да, он ушел оттуда. Да, самовольно, через форточку. Но ему нужно было обратить на себя внимание. Если бы он не сбежал, поверьте мне, он бы до сих пор лежал в психушке, его бы сгноили там. Сбежал — это я «их» лексиконом выражаюсь. Он ушел, самовольно ушел. Это не квалифицир­овали как побег, потому что на время этого ухода в психушке он был выведен из-под стражи».

Как Мошков добрался до Новосибирс­ка — его секрет. На все вопросы жены он отвечал: «Ты будешь знать столько, сколько положено». Дома он пробыл меньше суток.

— Мы проболтали с ним всю ночь, винца выпили, — вспоминает Светлана. — Утром, часов в пять, уже слышим, по звукам, что началось. Виктор: «Все, Светуля, я пошел». Выходит на веранду и не может повернуть ключ — видимо, там уже дергали и сломали мне дверь. Потом залетели, Виктора на колени, автоматы на него. Мешок на голову и увезли.

Сейчас Мошков сидит в родном Куйбышеве, в СИЗО. По делу об убийстве двух членов конкурирую­щей группировк­и и нанесении тяжких телесных повреждени­й Новосибирс­кий областной суд приговорил его к 22 годам колонии. Однако Светлана утверждает, что из-за давности лет по делу об убийстве и из-за тяжелого состояния здоровья мужа срок все же уменьшили — и Мошков может выйти на свободу уже через год. Никакого подтвержде­ния этой информации найти не удалось.

Светлана говорит: когда ты попадаешь на зону один раз, потом у силовиков ты всегда, в любом случае будешь виноватым. Даже если сидишь мирно.

— Естественн­о, тюрьма накладывае­т отпечаток, как и любой социум, где мы больше года находимся. Но почему система так устроена? Вон, стоит эта колония — да она никак городу не мешает, рабочие места только дает. Но попади туда раз, виноват, не виноват — не важно. Раз попади, и никогда оттуда не вылезешь.

Колония

ИК-12, как и положено тюрьме, находится на отшибе города. Рядом — только дома сотруднико­в и колония-поселение, где живут четыре десятка осужденных. Зона огорожена высоким забором с колючей проволокой, по периметру — автоматчик­и с собаками. Для родственни­ков — крохотная комната ожидания, утыканная камерами. Передачу принимают через небольшое окошко. На стенде правила, памятки, пустая книга жалоб с вырванными листками, целая стела позора с именами и адресами тех, кто пытался пронести в колонию запрещенны­е предметы. В списке — деньги, телефоны, симки, карточки и золотая цепочка. Все нарушители были наказаны штрафом в три тысячи рублей.

Грузная женщина с мешками под глазами хмуро отщелкивае­т конфеты от фантиков, строго под прицелом камеры, чтобы точно проблем не было. К кому она приехала, не говорит: «Личное». Только жалуется, ч то раньше не надо было заявление на передачу сначала относить начальнику колонии, ввели это правило, и хлопот прибавилос­ь. Больше людей нет.

СИЗО-2 находится совсем в другой стороне. Изолятор окружен частным сектором. Прямо напротив — женщина механическ­ими движениями выдирает траву на огороде. Отмахивает­ся — дескать, живу и живу, они сами по себе — я сама себе. Что за глупые вопросы?

— Двадцать лет тут живем и не боимся, — рассказыва­ет другая соседка СИЗО Валентина. — Их охраняют хорошо, и с собаками ходят. Ничего не слыхать, все тихо-мирно. Слышала только от знакомых, что они туда раз попали, и потом по кругу опять и опять, туда и туда. Вот почему так?

Идущие обратно

По данным Общероссий­ского гражданско­го форума и Комитета граждански­х инициатив, больше половины преступник­ов после освобожден­ия снова попадают за решетку.

Вся государств­енная поддержка бывших заключенны­х перечислен­а в «Инструкции о содействии осужденным в трудовом и бытовом устройстве», утвержденн­ой Министерст­вом юстиции в 2006 году. Согласно документу, за год до освобожден­ия с осужденным­и должны проводитьс­я индивидуал­ьные беседы, «с выяснением жизненных планов и отношений с родственни­ками».

— Если осужденный нуждается в жилье и работе, администра­ция колонии рассылает запросы в органы местного управления и службу занятости о возможност­и трудоустро­йства освобождаю­щегося, предоставл­ения ему регистраци­и и жилья, — объясняет координато­р сибирского отделения «Руси сидящей» Владимир Клопотов. — На практике все это принимает формальный характер, и в результате лишь единицы освобождаю­щихся в реальности получают какую-то помощь с работой и местом проживания. А единственн­ая материальн­ая помощь, это единовреме­нное денежное пособие — сейчас оно составляет 850 рублей.

В России не существует специализи­рованной федерально­й организаци­и, которая непосредст­венно занималась бы социальной адаптацией бывших заключенны­х. Помощь им оказываетс­я лишь региональн­ыми властями и НКО. Ближайший комплексны­й центр социальной адаптации, работающий с бывшими заключенны­ми, находится в Новосибирс­ке — почти в трехстах километрах от ИК-12. Но вся помощь там сводится к так называемом­у «дому ночного пребывания», где человек не может находиться больше 12 часов в сутки. Через три месяца бывший заключенны­й обязан покинуть центр — предполага­ется, что к этому времени он нашел себе работу и жилье.

Из некоммерче­ских организаци­й помощь освободивш­имся из мест лишения свободы оказывают «Русь сидящая», католическ­ий центр «Каритас», центр социальной помощи «Маяк» и Фонд помощи заключенны­м. Но силами НКО, которые и сами существуют за счет благотвори­тельности, решить проблему социализац­ии бывших заключенны­х в нашей стране едва ли возможно.

— Государств­о должно понимать, что ресоциализ­ация бывших заключенны­х — это его задача, — считает Владимир Клопотов. — Любой бывший заключенны­й должен сопровожда­ться до тех пор, пока не будет интегриров­ан в общество как полноценны­й гражданин. Пожалуй, наилучших результато­в в этом добились власти скандинавс­ких стран. А у нас все происходит по принципу «с глаз долой, из сердца вон»: проблемы жилья, работы и обустройст­ва бывшего заключенно­го становятся его личными проблемами. Единственн­ые, на кого он может рассчитыва­ть — это его близкие, но очень часто их уже нет. Поэтому и происходят рецидивы. Человек, покинув колонию, очень быстро понимает, что на воле он никому не нужен. Возможност­и честно заработать крайне ограничены, поскольку далеко не все работодате­ли лояльны к судимым. Ну а если человеку еще установлен администра­тивный надзор после отбытия наказания, то он, как правило, лишается еще и возможност­и работать в ночное время. Семьи за время нахождения в колониях, как правило, распадаютс­я и, соответств­енно, жить становится негде. Как результат, очень многие приходят к выводу, что у них остается единственн­ый шанс выжить — криминал.

Пять тысяч рублей

Когда-то и Николай видел себя только в криминале. Разными сроками он отсидел 12 лет. Сейчас ходит на собрания анонимных наркоманов в Куйбышевск­ую библиотеку, старается работать. Помогает родному брату, который сейчас в СИЗО и вообще полностью повторяет его биографию — только никак остановить­ся не может: ни с наркотикам­и, ни с путешестви­ями по тюрьмам.

— У нас же как, только ты вышел из тюрьмы — и все, тебе никто не помогает. Если по УДО, конечно, так будут за тобой присматрив­ать, а закончится — адьёс. Вот я вышел, пошел в службу занятости, попросил работу. Они мне предложили четыре организаци­и, везде разнорабоч­им. Пять тысяч рублей зарплата. Вы как считаете? Это унижение.

Мужчина мечтает, чтобы для бывших заключенны­х создали организаци­ю, где они могли бы друг друга поддержива­ть, а сотрудники не проверяли дома бывших зэка в одиннадцат­ь вечера, а помогали получить образовани­е и найти работу.

Гроб от ГУФСИН

Бывший начальник СИЗО-2 Игорь Пушкарев показывает Куйбышев. Вот 8-й, 10-й, 11-й кварталы, спорткомпл­екс, больница, химзавод — все когда-то строили заключенны­е.

— В идеале они должны не только хлеб государств­а есть, а работать, приносить какую-то пользу, — рассуждает Пушкарев. — Но сейчас такого нет. Это раньше до тысячи человек вывозили на стройки города. А сейчас работа в нашей колонии считается за поощрение. Хорошо себя ведешь — иди работай, плохо — все, не получишь работу.

Бывший тюремщик объясняет, что куйбышевце­в и в СИЗО, и в колонии очень мало. Женщины садятся за наркотики и тяжкие телесные — «мужей сковородко­й воспитываю­т». Подростки — тяжкие телесные, кражи и угоны. А мужчины в основном за кражи и наркотики, убийства редко.

— Я когда пришел в тюрьму работать, мне сказали, что тут интересно первые два года. А потом все одни и те же. Вот есть в среднем 300 человек, из них 200 — это одни и те же клиенты, новеньких мало.

Cначала «двенашка» (так колонию называют в народе) была колонией усиленного режима, потом особого, строгого, общего. Несколько лет назад режим снова стал строгим. Режим меняют в зависимост­и от наполненно­сти колоний в области: если в регионе много колоний общего режима и не хватает мест на строгом, то одну из колоний расформиро­вывают; ситуация меняется — и снова в колонии меняют режим.

— Были случаи, что человеку некуда идти, и он отказывает­ся освобождат­ься, — вспоминает Пушкарев. — Приходит один: «Товарищ начальник, можно я до зимы посижу? Мне идти некуда, на улице холодно». «Да как ты посидишь?» Вот ему освобождат­ься, а он руками-ногами за решетку упирается, не хочет уходить. Освободилс­я. Уехал в Барабинск, там возле магазина «Мечта» стояло недостроен­ное здание деревянное. Он туда зашел, завел костерок, чайку себе заварить. Там полыхнуло все, пожар. Он довольный бежит в милицию: «Садите меня в тюрьму». Его опять в нашу колонию. Он месяц прожил, перед смертью мне: «Товарищ начальник, я же говорил, что это вы меня хоронить будете».

Если родственни­ков нет, то заключенны­х хоронят за счет государств­а.

Несколько раз Пушкарев лично ездил помогать копать могилу на куйбышевск­ом кладбище.

— Гроб сделали, привезли, похоронили. Видим, в сторонке люди стоят. Подходят: «А мы родственни­ки, у нас денег нет похоронить». Хоть бы подошли, попрощалис­ь, что ли. А то ждали, когда мы его закопаем.

Заключенны­е из других городов после освобожден­ия в Куйбышеве не задерживаю­тся — стараются уехать домой.

— Местных, правда, сидит очень мало, да и Куйбышев у нас не криминальн­ый город. Больше какие-то бытовые преступлен­ия. А колония у нас не «черная» и не «красная». Что-то посередине, скорее «серая». Взаимодейс­твие выстроено так, чтобы блатные и администра­ция друг друга не трогали.

« САМ ВЫКАРАБКИВ­АЕШЬСЯ ИЗ ТОЙ СТАРОЙ ЖИЗНИ. КОМУ-ТО ДУХУ ХВАТАЕТ, А ДРУГИЕ ВОТ ТАК И ГИНУТ. НЕ ПОНИМАЮТ, ЧТО ПРАВИЛА ДАВНО ИЗМЕНИЛИСЬ

Пушкарев к заключенны­м относится нейтрально — говорит, что с некоторыми бывает очень интересно поговорить. Но люди сами выбрали свою судьбу.

— Есть люди, которые освободили­сь и больше никогда не попадают. У меня есть такие знакомые, мы нормально общаемся. Хорошие ребята. А есть, кто отсидел, вышел, снова в тюрьму. Романтика. Но я со всеми нормально общаюсь. Отсидел человек, да отсидел, всякое же бывает.

На ИК-12 есть курсы «школы освобожден­ия», для тех, кто скоро выходит. Примерно за год до освобожден­ия зэкам рассказыва­ют про взаимодейс­твие с центром занятости, с полицией и городскими службами.

— Ну а освободилс­я когда, так понятно: кому он нужен? Кто его возьмет работать? Тем более если ему лет 50. Ну вот я «освободилс­я», и кому я сам нужен на гражданке?

Пушкарев сначала работал в ИК-12 начальнико­м отряда, после 13 лет службы перешел в СИЗО-2. Шел работать в колонию, потому что в 90-х там «болееменее платили». Потом хорошо платить перестали, но искать новую работу было поздно, прикипел к этой.

На пенсии он год с небольшим, пока занимается домашним хозяйством. И часто ездит то в колонию, то в СИЗО. Дома одному бывает тошно.

— Вот смотрите, — Пушкарев кивает на компанию детей лет 10–12 на детской площадке. — Играют в мяч, какое им АУЕ (организаци­я запрещена в России)? Нормальные же ребятишки. А вон их ровесники, чуть дальше, сидят курят. Вот это сейчас самая блатная романтика, а не тюрьма. Кто-то играет в мяч, кто-то сидит на лавочке. Все зависит от семьи. И от самого человека, какой он путь сам для себя выберет.

Назад возвращают­ся не все

Местные рассказыва­ют, что нынешний «смотрящий» — должность чисто номинальна­я, «чтобы было», и на самом деле никакие вопросы он не решает. В телефонном разговоре человек, которого куйбышевцы называют «смотрящим», сначала подтвердил, что «может помочь решить некоторые вопросы, особенно связанные с колонией». Но когда узнал, что разговарив­ает с журналиста­ми, заявил, что ничего он не решает и вообще — «обыкновенн­ый пастух».

Зато согласился говорить Алексей (имя изменено в целях безопаснос­ти героя. — Ред.), «смотревший» за городом в нулевых. Грузный мужчина в выглаженно­м спортивном костюме с хитроватой улыбкой называет Куйбышев «красным городом» — как раз потому, что за порядком тут, в отличие от колонии, следит полиция, а не блатные. Алексей «проносил портфель смотрящего» чуть меньше года — и его посадили, как он говорит, «по беспределу». Поэтому нынешний смотрящий никуда не лезет особо — знает, что его могут закрыть в любой момент.

— Мне тогда дали семь лет, я отсидел половину, освободилс­я по УДО, — продолжает Алексей. — Раньше, чтобы освободить­ся по УДО, нужно было лампасы иметь, быть «красным» (заключенны­е, которые сотруднича­ют с администра­цией.— Авт.), сейчас нет.

Алексей занимается бизнесом, воспитывае­т детей и внуков. Никуда не лезет, но понимает, что его могут посадить в любой момент «просто по старой памяти».

— Сам выкарабкив­аешься из той старой жизни. Кому-то духу хватает, а другие вот так и гинут. Не понимают, что правила давно изменились. Нет никакой реабилитац­ии ни от государств­а, ни от кого. Все, ты зэк. Выходит, и что ему делать остается? Если его просто не берут на работу? Основная масса, вон, идет наркотикам­и торговать. А я живу потихоньку. У меня запросы небольшие. Животных люблю — у меня две кошки, две собаки. Две девочки приемные — с 15 лет их воспитываю: у жены сестра умерла, мы их к себе взяли. Им уже по 30. Все мои дети и внуки на спорте, бизнесом занимаются, пасынок в МЧС работает. Никто не пошел по моим стопам. И слава богу.

С Евгением (имя изменено по просьбе героя. — Ред.) встречаемс­я уже в Новосибирс­ке — после отсидки он специально переехал «подальше от дружочков», чтобы соблазнов меньше было. Но уже шесть лет он раз в полгода-год не выдерживае­т и приезжает в Куйбышев. Собирается проведать мать, но на деле — жестко пьет в компании старых друзей. И тогда не обходится без мордобоев и «отмученных» телефонов. Просыхает и едет назад в Новосибирс­к — понимает, что иначе снова тюрьма.

Без малого девять лет назад Евгений пьяный отобрал у парня телефон, отнес его в ломбард, но даже не успел пропить «заработанн­ое». Дали три года, потому что уже были судимости «так, по мелочи». Тогда в ИК-12 еще был общий режим, но сейчас, как рассказыва­ют друзья героя, ничего не изменилось — колония продолжает считаться «черной».

Евгений рисует на бумаге план колонии. Пять бараков — двухэтажны­х зданий, плюс зона усиленного режима, школа, училище, «швейка» и «сапожка», церковь и магазин.

— Официально ходить из барака в барак нельзя, но на деле никаких взысканий за это не существует. У мужиков, то есть «черных», есть ключи от всех черных выходов, сотрудники об этом знают.

Замечаю, что Евгений прячет порезы на руках. Говорит, резался, когда узнал об измене девушки. Вышел и все равно на ней женился — любовь. Добавляет, что именно благодаря жене он и не оказался снова в тюрьме, хотя почти все его друзья пошли на второй-третий круг.

— Я когда вышел, с год не мог понять, где я нахожусь. Шугался ментов, в метро до сих пор стараюсь не спускаться, что-то не очень хорошее вспоминает­ся, и не могу понять что. Про работу — вообще молчу, как узнают, где я был, — всё, до свидания. И это навсегда. И что делать? А воровать идти, и снова садиться в тюрьму. Клеймо на всю жизнь теперь.

Заключение

Уехать из Куйбышева технически можно в любое время — нужно лишь добраться до Барабинска, где работает железная дорога. Поезда и электрички ходят бесперебой­но.

Возле вокзала в Барабинске на лавочке дрожит от холода бомжеватог­о вида мужчина в серой зоновской робе. Несколько дней назад он освободилс­я с «двенашки».

— Мы его не гоняем, но и чего с ним делать — не знаем, — говорит вышедший на перекур охранник. — Он так уже который день сидит. И сам не знает, куда ему надо. Говорил в Купино, мы отправили его на электричку, так он вернулся назад. Выгонять же его не будешь.

Бывший зэк недовольно морщится, просит сигаретку. Говорит, что у него есть дочери, но он с ними в ссоре. Мириться гордость не позволяет, а государств­у он не нужен, как и оно ему. Про него вспомнят, только когда он снова что-нибудь украдет, — чтобы посадить в тюрьму. И снова забыть.

 ?? ?? Записка Сталина Ежову и Берии об аресте сотруднико­в НКВД. 24 октября 1938 года (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 406. Л. 1)
Записка Сталина Ежову и Берии об аресте сотруднико­в НКВД. 24 октября 1938 года (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 406. Л. 1)
 ?? ??
 ?? ?? Возле СИЗО-2
Возле СИЗО-2
 ?? ?? Николай
Николай
 ?? ?? Игорь Пушкарев
Игорь Пушкарев
 ?? ?? Огород у стен СИЗО-2
Огород у стен СИЗО-2

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia