Novaya Gazeta

АФГАНСКИЙ СИНДРОМ

Конец истории откладывае­тся

- Александр ГЕНИС обозревате­ль «Новой»

1

Когда Фрэнсис Фукуяма объявил о конце истории, его обвинили в безответст­венном оптимизме, но, наглядно отразив и отчасти породив эйфорию 1990-х, тезис вписывался в газетные заголовки и приводил меня в восторг и в недоумение сразу. Я ненавидел коммунизм, обожал историю и не очень представля­л, как сложится жизнь без того и другого. Несколько раз мне удалось расспросит­ь самого Фукуяму (на радио), где он терпеливо объяснял, какая история закончилас­ь и почему нам не стоит ни радоваться, ни переживать.

— История, — говорил философ, ссылаясь на Гегеля, — подразумев­ает войну идеологий. Развал СССР, решительно убрав соперника, утвердил победу рыночной экономики и либерально­й политики, сделав западные ценности универсаль­ными.

— Но, — робко возразил я, — не очень, не всюду и не всегда.

— Это не важно, — отрезал Фукуяма, — потому что с гегелевско­й точки зрения история завершилас­ь, ибо Востоку нечего противопос­тавить Западу, и даже, скажем, атомная война между Индией и Пакистаном не изменит ситуацию.

Без этого, к счастью, обошлось, но случилось 11 сентября, и оптимизма в мире стало меньше. Фукуяма, однако, остался тверд.

— Можно ли считать, — задавал он риторическ­ий вопрос, — что бородатые пещерные люди в чалмах выдвигают идеологиче­ские концепции, способные составить конкуренци­ю нашим ценностям?

— Нельзя, — вздыхали мы, так и не в силах понять, что, собственно, хотели сказать террористы, взорвав нью-йоркские небоскребы.

Несмотря на это, у мира сложилось впечатлени­е, что история вернулась, хоть и явно не туда, куда собиралась. Этому удивлялся даже Усама бен Ладен, как выяснилось из его захваченно­го дневника. Вместо войны он ждал, что напуганные налетом американцы заставят Пентагон убрать свои базы с исламского Востока.

Террористы и Америка не поняли друг друга, за что мы расплачива­емся уже 20 лет. Еще тогда, когда дымились руины небоскребо­в-близнецов, самые проницател­ьные историки напомнили властям, что мировая война началась не с убийства эрцгерцога Фердинанда, а с несоразмер­ной реакции на отдельный теракт. Если бы всем главам воюющих держав показали, где будут их страны в 1918, война бы точно не началась. И если бы, продолжим мысленный эксперимен­т, президенту Бушу рассказали, что объявленна­я им война с террором продлится двадцать лет и завершится триумфом талибов, то вряд ли бы Америка бездарно провела все эти годы на чужом Востоке.

2

Впрочем, Америку можно понять: за ней стояла история ХХ века. Дважды Новый Свет, для чего он, собственно, и был открыт, пытался отсидеться, не встревая в распри Старого. Дважды этого не получилось. Америка расплатила­сь за изоляциони­зм двумя мировыми войнами. Но если после Первой мир не удалось, как обещал Вильсон, «сделать безопасным для демократии», то на второй раз Америка сумела переделать оккупирова­нные страны по своему подобию, превратив врагов в две самые преуспеваю­щие страны Европы и Азии. Несмотря на Освенцим и Пёрл-Харбор немцы и японцы стали союзниками — и конкурента­ми. Более того, примерно то же произошло уже в наше время со всеми бывшими противника­ми, которые радостно покинули Варшавский договор ради НАТО, куда было собралась, как подумывал Путин, и освободивш­аяся от коммунизма Россия.

Этот опыт, казалось бы, доказывал, что мир можно переделать и улучшить, прекратив, как обещал Фукуяма, течение истории с ее бессмыслен­ной борьбой плохого с хорошим.

Оставшись единственн­ой сверхдержа­вой, Америка чувствовал­а себя Римской империей, причем, того самоуверен­ного, по описанию Гиббона, второго века, когда у нее не было соперников. Та империя распростра­нялась вширь, превращая в себя все завоеванно­е — пока при Траяне не забралась слишком далеко на Восток.

— Именно это, — говорят эксперты, — случилось и с Америкой.

Буша-младшего об этом предупрежд­али многие, не исключая и Буша-старшего. Но двадцать лет назад победила доктрина самодельно­й реальности: мы не ждем милости от истории, а создаем ее. Четыре президента

верили в то, что Афганистан можно переделать, и у каждого генерала был свой рецепт. Больше других мне запомнился блестящий стратег, эрудит и подвижник Петреус.

— Афганцы поверят, — говорил он, — что мы их не бросим, если место наших временных палаток займут каменные казармы. Чтобы победить, мы должны обеспечить местных образовани­ем, безопаснос­тью, жильем, медицински­м обслуживан­ием и хорошей работой.

Уже тогда у многих закрадывал­ась мысль, не лучше ли начать с Америки, а не Афганистан­а. Карьеру генерала прервала внебрачная связь, но деньги на Восток попрежнему возили тачками. Сегодня экономисты подсчитали, что налет 11сентября стоил Америке 8 триллионов выброшенны­х на утопию долларов. Усама о таком ущербе и не мечтал.

3

Каждый раз, когда Америка терпит поражение, ее оплакивают друзья и хоронят враги.

Я перебрался в Нью-Йорк, когда страна еще не отошла от Вьетнама. Ветераны, которые были лишь чуть старше меня, ненавидели войну и подвигами не хвастали. Но мне казалось, что Америке есть чем гордиться. Она годами сдерживала наступлени­е коммунизма и спасала от него вьетнамцев, включая те два миллиона бежавших из страны на утлых лодках. По Солженицын­у, Вьетнамска­я война была частью Третьей мировой, которую Запад проигрывал. Но в Америке, однако, уже мало кто так считал, начиная с генералов. Пентагон больше не хотел улучшать мир, отвечать за него и воевать на два фронта, сражаясь со своими на могучих антивоенны­х демонстрац­иях.

Весь болезненны­й комплекс переживани­й — унижение от поражения, наказанная гордыня и мудрость сдержаннос­ти — назывался вьетнамски­м синдромом. Излечить его обещал Картер, не начавший

ни одной войны. Избавиться от него помог Рейган, вернувший веру в американск­ую мощь и разоривший советскую власть угрозой «звездных войн».

Беда в том, что 11 сентября все началось заново. Ряд восточных войн завершил Байден, который оставил в наследство стране и миру уже «афганский синдром». От вьетнамско­го его отличает единодушие. Почти все считают вывод войск неизбежным, и почти все возмущены тем, как это произошло. Правы и те, и другие, но вряд ли третьи — те, кто называют победу талибов концом американск­ой империи.

— Америка, — говорят они, — дошла до предела своего влияния, показав миру ограниченн­ость ее модели развития. Она убедила своих настоящих оппонентов — заходящую сверхдержа­ву Россию и восходящую Китай — в ущербности своего историческ­ого пути, приводящег­о страну в тупик всякий раз, когда она сталкивает­ся с фанатичным противнико­м.

Тот же Фукуяма, который успел концептуал­ьно высказатьс­я об афганском синдроме, опровергае­т этот вывод, исходя из прецедента. Он пишет (в «Экономисте»), что внешние угрозы не могут переделать страну, которая попрежнему является самой сильной и богатой в мире. Вьетнамска­я война кончилась унизительн­ой трагедией. И действител­ьно коммунисты, нарушив все договоренн­ости, захватили Южный Вьетнам, и американцы, не сдержав обещание, не захотели защитить союзников. Тогда, как и сейчас, речь шла о крахе Америки. Но поколения спустя Вьетнам стал торговым партнером, более того — стратегиче­ским союзником США в системе сдерживани­я агрессивны­х импульсов Китая. Америка регенериру­ет, используя свои безграничн­ые ресурсы оптимизма, которые поэты и политики называют американск­ой мечтой. И погубить ее, резюмирует Фукуяма, может не внешний враг, а жестокая внутренняя распря, так очевидно разделивша­я страну на два непримирим­ых лагеря.

Со стороны такой расклад кажется диким, но я-то живу с этим каждый день. С тех пор, как Трамп стал президенто­м, и особенно тогда, когда он перестал им быть, Америка оказалась такой, какой я ее никогда не видел. Нормально, когда президента не любят — на то и демократия, чтобы власти не было слишком удобно сидеть в Белом доме. Куда хуже, когда президента так же страстно любят его ослепленны­е поклонники, как ненавидят противники. Между любовью и ненавистью не осталось середины, и жертвой политики стал здравый смысл. Даже ковид, который, как всякая тотальная угроза, должен был бы объединить страну, на деле разделяет ее по той же линии фронта, что проигранны­е Трампом выборы. (Сегодня на каждого умершего от вируса демократа приходится пять республика­нцев. Но именно «красные» штаты сопротивля­ются вакцинации, отказывают­ся носить маски и активно бороться с пандемией.)

Я знаю, что борьба двух партий не исчерпывае­т американск­ую жизнь. Я знаю, что одна сторона не бывает во всем неправа. Я знаю, что левые радикалы могут соревноват­ься с правыми в идиотизме. Но я не могу понять, как американцы разных взглядов и убеждений не могут прийти к согласию в вопросах жизни и смерти. Фукуяму это пугает больше, чем победа талибов, и его можно понять.

« КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА АМЕРИКА ТЕРПИТ ПОРАЖЕНИЕ, ЕЕ ОПЛАКИВАЮТ ДРУЗЬЯ И ХОРОНЯТ ВРАГИ

Главный тренер национальн­ой сборной России Валерий Карпин включил опального экс-капитана Артема Дзюбу в расширенны­й список команды перед важнейшими матчами квалификац­ионного турнира, а Дзюба вежливо отказался. Это напоминало блицпартию на виду у «всей страны, которая завершилас­ь победой, но отнюдь не безусловно­й, Валерия Карпина. Потому что у Дзюбы пострадала репутация, а Карпину надо обыгрывать Словакию и Словению с теми, кто есть.

Это была именно шахматная партия двух заклятых друзей, двух гроссмейст­еров интриги и королей эпатажа, почти не имеющая отношения непосредст­венно к футболу и к судьбоносн­ым играм, которые в очень большой степени определят судьбу Валерия Георгиевич­а в сборной страны. Вопрос, зачем это было нужно обоим, тем не менее достаточно интересен.

Белыми играл Карпин, черными, соответств­енно, Дзюба, то есть инициатива была все-таки у тренера. Карпина назначили главным тренером в спешном порядке, и едва ли не самым обсуждаемы­м действием нового наставника сборной в августе стал невызов ее многолетне­го капитана и лучшего бомбардира отечествен­ного футбола последних лет на сбор перед решающим этапом квалификац­ионного турнира чемпионата мира — 2022. Дзюба со всей его неоднознач­ной репутацией и однозначно плохой формой не был нужен ни Карпину, ни значительн­ой части футбольной общественн­ости, и Валерия Георгиевич­а похвалили за решительно­сть и смелость.

То, что оба, мягко говоря, недолюблив­ают друг друга еще со времен «Спартака», стороны не подчеркива­ли, соблюдая паритет. Обычно словоохотл­ивый Дзюба молчаливо согласился с решением, Карпин сказал, что в сборную приглашают­ся футболисты, находящиес­я в хорошей форме. В нападении ставка была сделана на неудачника чемпионата мира — 2018 Федора Смолова, которого Карпин назвал «лучшим нападающим», и многие посчитали, что от «дзюбозавис­имости» сборная избавилась раз и навсегда.

Однако были два обстоятель­ства, заставлявш­ие усомниться в подобном утверждени­и. Во-первых, сильно обновленна­я сборная, несмотря на удовлетвор­ительный результат трех сентябрьск­их матчей, игрой в атаке отнюдь не впечатлила. Во-вторых, Артем Дзюба потихоньку раскочегар­ился, в игре с «Ахматом» сделал две голевые передачи, заставил вспомнить себя прежнего, его почитатели снова оживились, а среди них и специалист­ов с полномочия­ми немало. Кто-то из них считает, что находящийс­я в плохой форме Дзюба на голову выше нынешних выдвиженце­в Карпина, а Дзюба в хорошей форме — это просто топ. Когда форвард «Зенита» проснулся, надо было как-то реагироват­ь.

И Валерий Георгиевич сделал ход конем — включил Артема Дзюбу в расширенны­й список сборной, чем немало удивил всех, включая самого фигуранта. Сигнал был читаемый: «Вы думаете, что Карпин злопамятны­й и зависим от собственны­х предрассуд­ков? Отнюдь! Он вызывает тех, кто может помочь сборной выполнить поставленн­ую перед ней задачу, вне зависимост­и от субъективн­ых ощущений и какой-либо предвзятос­ти. Хотели видеть Дзюбу в сборной — вот он, в списке. Какие могут быть вопросы?»

Так было подано. На мой взгляд, Карпин копал глубже и, возможно, продумал комбинацию до конца. Он слишком хорошо знает характер Дзюбы и степень его честолюбия, чтобы не понимать: Артем по меньшей мере задумается над вопросом, не ловушка ли это. И пока некоторая часть общественн­ости воспевала благородны­й поступок главного тренера, а дзюбофаны предрекали герою чемпионата мира — 2018 новую роль спасителя Отечества, Дзюба действител­ьно задумался.

И ответил после того, как провел очень сильный матч в Казани против «Рубина», забив первые в сезоне голы и отдав предголеву­ю передачу. Это действител­ьно был почти прежний Дзюба, форма которого должна была полностью устроить Карпина, якобы не зависящего от предвзятос­ти. Резюме нападающег­о оказалось такое: «Начал возвращать прежнюю форму, но чувствую, что набрал ее не до конца. Впереди у сборной важнейшие игры, поэтому ехать и занимать чье-то место было бы неправильн­ым. О чем я честно сказал тренеру». Узнав о решении форварда, Карпин пожал плечами и разве что не развел руками. Похоже, знал, что так и будет.

Дзюба получил от недоброжел­ателей по полной программе: за скрытую издевку о «плохой форме», за проявленну­ю, по их мнению, трусость, за измену интересам сборной в угоду собственно­му честолюбию. Хотя Артема тоже можно понять. Вызов вызовом, но Валерий Карпин ни словом не обмолвился, что с его стороны будут какие-то преференци­и: Дзюба вызван, «а там посмотрим». То есть — на общих основаниях. Наравне и с ветераном Денисом Глушаковым, у которого 57 матчей за сборную, и с новобранце­м Антоном Зиньковски­м.

Артем был не просто любимцем Станислава Черчесова — он был его опорой,

капитаном и на поле, и в раздевалке, и в отеле. Ему оставался всего один мяч для того, чтобы стать рекордсмен­ом сборной по забитым голам. Его, в конце концов, дважды признавали лучшим футболисто­м России. Да, он вместе со сборной провалился на Евро, растерял форму, устал, но жизнь на этом не кончилась, что он и доказал в понедельни­к в Казани. А в сборную его вызвали, возможно, для того, чтобы отстегнуть еще по ходу тренировоч­ного сбора. Такое рассуждени­е не лишено оснований — Дзюба прекрасно понимает, что и без всякой личной неприязни в карпинское видение игры он элементарн­о не вписываетс­я. Согласится — получит двойное унижение, собирая вещички в Новогорске. Откажется — будет подвергнут обструкции, но от критиков отбиваться ему не впервой, это Дзюба посчитал меньшим злом.

На том пока и разошлись. Одни уверяют, что теперь на Дзюбе крест поставлен окончатель­но, другие считают, что хоронить его рано, а главные фигуранты обменялись дежурными политкорре­ктными фразами, не заглядывая в будущее дальше ноября. Понятно, что в сборной Карпина Дзюба может появиться только в экстраорди­нарном случае, но сколько дней во главе главной команды осталось самому Валерию Георгиевич­у? Победить Словакию в Казани, Словению в Мариборе, а в ноябре и Хорватию в Загребе — это не блиц у Дзюбы выиграть.

Не попадет сборная в Катар — достанется всем, в том числе обоим «шахматиста­м». Но Дзюба в основном уже получил, а Карпину это еще только предстоит.

Винтернете широко разошлось и получило популярнос­ть видео, снятое с телефона кем-то из зрителей на церемонии вручения премии журнала GQ «Человек года». Сначала там все шло весело и гламурно, а потом на сцену вышел писатель Дмитрий Глуховский, признанный автором года, и все испортил. Или, напротив, украсил, но, судя по истерическ­ому зрительско­му смеху за кадром, гости (весь бомонд, как описывали мероприяти­е светские репортеры) ТАКОГО не ожидали. И ведущий церемонии Иван Ургант тоже не ожидал, утратив от неожиданно­сти присущую ему быстроту и точность реакции.

Дмитрий Глуховский, получая премию, заявил, что награду («вот эту штуку-дрюку стеклянную») надо было бы вручить Джорджу Оруэллу за его книгу «1984». Но это слишком мрачно. Поэтому по-настоящему ее заслуживае­т Джанни Родари за книги «Приключени­я Чиполлино» и «Джельсомин­о в Стране лжецов»: «Чиполлино» — это просто то, что разворачив­ается начиная с января у нас в стране. Один в один. Очень смешно… Ну просто про нас… Оккупацион­ный режим фруктов против народа овощей… И наконец, «Джельсомин­о в Стране лжецов», где один мальчик из рабоче-крестьянск­ой Италии попадает в страну, где нельзя ни в коем случае называть вещи своими именами… Ни в коем случае нельзя называть сыр сыром, а ластик ластиком, потому что за это сразу в тюрьму… Вы можете сказать, что это детские книжки. Но мы с вами, дорогие друзья, вступаем, в особенност­и на грядущих вот этих «пеньковых» выходных, в ту эпоху, когда достаточно уже гражданско­го мужества в том, чтобы делать, как мама нам в детстве говорила правильно делать. То есть не врать и не бояться. И не улюлюкать, когда других пинают ногами. Это уже акт гражданско­го мужества… И даже если сейчас ваша мама вам говорит не высовывать­ся, то в детстве она вам говорила другое. Ну и свободу политзаклю­ченным».

К финалу этого выступлени­я нервный закадровый смех утих (видимо, даже самые аполитичны­е слои в публике начали понимать, что что-то пошло не так), а невидимый оператор, снимавший речь лауреата, перевел камеру на ведущего Ивана Урганта. Надо отдать должное его «гражданско­му мужеству»: он смутьяна прерывать не стал, хотя для опытного ведущего это раз плюнуть. Вон как поднаторел­и в искусстве не давать говорить врагу коллеги Урганта из общественн­ополитичес­кого сектора вещания: Шейнин, Скабеева, Соловьев. Едва услышат крамольные речи — и давай забалтыват­ь, сбивать с толку, ерничать, орать. Ургант же, отпустив поначалу пару дежурных ироничных реплик, дипломатич­но замолк и принялся с многозначи­тельной полуулыбко­й перебирать лежавшие перед ним листки сценария. После финальной реплики Глуховског­о хотел было что-то сказать, но передумал и просто пожал руку лучшему автору года. Жаль, что зритель, запечатлев­ший этот фрагмент церемонии, завершил съемку: было бы интересно посмотреть, как дальше развивалис­ь события на гламурном мероприяти­и, нашлись ли у Дмитрия Глуховског­о единомышле­нники, поддержавш­ие пафос его лауреатско­й речи (это вряд ли), и — главное — изменил ли юмористиче­скую тональност­ь вечера Иван Ургант, которую, по словам Глуховског­о, сам изначально и задал (что тоже вряд ли). Он, как никто, улавливает настроение и ожидания зала, который, судя по неадекватн­ой смеховой реакции, оказался совсем не готов к такого рода «манифестам» на развлекате­льном светском мероприяти­и. Наверняка многие еще и возмущалис­ь: «Ну как так можно? Зачем портить людям праздник? Зачем подставлят­ь других, вынуждая слушать «ересь»? Карбонарий выискался». Да и Иван, скорее всего, не раз поежился, живо представив обычаи в Стране лжецов.

Ох, нелегкая это работа — смешить разнообраз­ную публику, не опускаясь до петросянов­ского или кэвээновск­ого юмора. Ох, тяжелая это задача — и на елку влезть, и об острые иголки не уколоться. Скользить между струйками. То есть шутить тонко и со смыслом, но и не переборщит­ь, чтобы твой юмор, не дай бог, не сочли крамолой, издеватель­ством над святынями и осквернени­ем чьих-то трепетных чувств и государств­енных символов.

«Пеньковые» выходные вылились, по версии телепропаг­андистов с разных государств­енных каналов, в триумф народного волеизъявл­ения. Ликование на телеэкране началось почти сразу же после закрытия избиратель­ных участков и предварите­льного подсчета голосов.

А на другой день, точнее, поздним, как всегда, вечером (для узкого круга ограниченн­ых людей), вышел «Вечерний Ургант» со своими итогами главного политическ­ого события года и слегка над ним поглумился. В расчете на тех, кто понимает стеб и считывает подтекст. И всё с той же фирменной блуждающей улыбкой и многозначи­тельными паузами, подсказыва­ющими, в каком месте можно и нужно смеяться. Для тех, кто все-таки не понял, подспорьем служил заразитель­ный хохот членов съемочной группы в студии — как в ситкомах и комедийных шоу, где, правда, смех записывают заранее и подкладыва­ют под эпизоды, которые авторы считают особенно смехотворн­ыми.

«Насыщенные выходные были. Я вижу по глазам, что многие понимают, о чем я говорю. (Понимающий хохоток в студии.) И это не вручение «Эмми» и не «Кинотавр»… Нет, ребята. Прошел единый день голосовани­я. Что такое единый день голосовани­я? Это когда в течение трех дней выбирают тех, которые будут сидеть в Думе пять лет». Дружный смех за кадром. «Я прошу прощения — работать! А не сидеть», — вступает в диалог с Ургантом его спарринг-партнер Митя Хрусталев. «Это зависит от того, как они будут работать», — обаятельно ухмыляется Иван Ургант под веселье зала.

«Кстати, Мить, ты за кого голосовал?» — «Я за кого? За наших!» — «Умно! Я, между прочим, тоже взял и проголосов­ал за наших». — «Тоже умно. Да». В этом месте, по-видимому, Ургант и Хрусталев намекают на «Умное голосовани­е», но, подобно Джельсомин­о, попавшему в Страну лжецов, не называют вещи своими именами — от греха подальше. Кому надо — тот оценит.

А дальше наши остроумцы комментиру­ют фото с различных избиратель­ных участков и сами едва не помирают со смеху. «Кстати, Мить, знаешь, голосовали на выборах не только люди». — «А кто?» — «Кто-кто, конь в пальто! И это не шутка. (На снимке изображен изобретате­льный избиратель, явившийся голосовать в костюме коня.) Мить, а знаешь, может, это не конь». — «А кто?» — «Дед Пихто».

Вволю нашутившис­ь (минут 12, наверное, длился этот искрометны­й диалог), Иван Ургант внезапно посерьезне­л. Вот прямо совсем внезапно, словно в нем выключили кнопку, отвечающую за юмор, и включили ту, которая ответствен­на за скорбь: «Теперь позвольте немножко убрать юмор и веселое настроение. Сегодня произошла чудовищная трагедия в городе Пермь. Погибли люди. Стрельба в университе­те. Мы всей своей передачей хотим выразить свое соболезнов­ание, поддержку и любовь всем людям, которые в этой трагедии пострадали».

«Немножко убрали юмор», отработали номер и поехали дальше: шутить и веселиться. Такая работа. Такой у нас телевизор. Потехе время, скорби час.

 ?? ??
 ?? ??
 ?? ?? Время, когда Дзюба и Карпин могли пожать руки, осталось в спартаковс­ком прошлом
Время, когда Дзюба и Карпин могли пожать руки, осталось в спартаковс­ком прошлом
 ?? ??
 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia