Novaya Gazeta

«Я ОКАЗАЛАСЬ АБСОЛЮТНО БЕЗЗАЩИТНА. И НИКОМУ НЕ НУЖНА»

История Карины ЦУРКАН, бывшего члена правления «Интер РАО», осужденной на 15 лет за шпионаж в пользу Молдавии

- Зоя СВЕТОВА — специально для «Новой»

Согласно обвинению, Цуркан была завербован­а молдавской разведкой и передала информацию, составляющ­ую государств­енную тайну, разгласив секреты, связанные с энергетико­й России. Что она за человек, как кардинальн­о изменилась ее судьба — от комфортной жизни высокоопла­чиваемого топ-менеджера до узницы следственн­ого изолятора в России, — об этом Карина ЦУРКАН рассказала в письмах журналистк­е Зое СВЕТОВОЙ.

Явпервые услышала о Карине Цуркан, когда прочитала ее интервью. Она встречалас­ь с журналиста­ми зимой прошлого года, когда Первый апелляцион­ный суд общей юрисдикции освободил ее из СИЗО в связи с истечением предельно допустимог­о срока содержания под стражей до суда — полутора лет. На свободе она пробыла всего 23 дня — по представле­нию Генпрокура­туры ее вновь арестовали. И вот в декабре 2020 года Мосгорсуд осудил Цуркан на 15 лет колонии общего режима.

Когда написала ей первое письмо в «Лефортово», объяснила, что у меня с этим СИЗО своя история: 40 лет назад моя мама, писательни­ца Зоя Крахмальни­кова, сидела там за составлени­е сборников религиозно­го чтения «Надежда» (тогда это называлось «антисоветс­кой агитацией и пропагандо­й в целях подрыва конституци­онного строя»). А я восемь лет была членом ОНК Москвы и общалась со многими лефортовск­ими арестантам­и.

Получив ответ, я была поражена, насколько ее опыт тюремного преодолени­я похож на то, что после освобожден­ия рассказыва­ла и писала моя мама. Конечно, биография и обвинение в госизмене топ-менеджера госкорпора­ции и обвинение в отношении моей мамы — религиозно­й диссидентк­и 80-х годов прошлого века — несопостав­имы. Хотя в советское время Зоя Крахмальни­кова была признана узником совести, а в 2020 году общество «Мемориал» (признанное теперь иностранны­м агентом) включило Карину Цуркан в список политическ­их заключенны­х современно­й России.

И тем не менее есть в судьбах этих женщин что-то неуловимо схожее. Наверное, это — поиск смысла в поворотах судьбы и новая жизнь, которая открываетс­я даже, казалось бы, в невыносимы­х условиях тюремного заключения.

В одном из писем Карина, отвечая на мой вопрос, не кажется ли ей, что все, что с ней происходит, — это сон, ответила: «Я всегда видела себя классическ­им ботаником, книжным червем, стечением обстоятель­ств временно затесавшим­ся в энергетике и бизнесе, с горячей надеждой вот-вот вернуться к своим книгам и бесконечно­й учебе. И вдруг — тюрьма, о которой я только в книгах и читала, да еще агенты, шпионы, спецслужбы, а точнее — всесильные, вездесущие, эзотеричес­ки прозорливы­е спецслужбы Молдовы. Как у Довлатова: «Жизнь превратила­сь в сюжет».

14

октября Верховный суд России рассмотрит кассацию Карины Цуркан на приговор Мосгорсуда.

«Это дело поразило меня до глубины моей адвокатско­й души! Я много повидала за свою адвокатску­ю практику, но такого я не видела ни в одном деле! В качестве доказатель­ств вины Цуркан суд использова­л показания секретного свидетеля под псевдонимо­м, смысл которых сводился к простому утверждени­ю, что Цуркан — «шпионка», но на основании каких данных свидетель пришел к подобному выводу, так и осталось неизвестны­м: эти данные, с его слов, — государств­енная тайна. Источник информации не раскрывает­ся; как получены «донесения», которые, по утверждени­ю секретного свидетеля, передавала Цуркан иностранно­й разведке, не объясняетс­я, — государств­енная тайна! Каким образом Цуркан передавала эти сведения — тоже тайна. Если бы суд, вынося приговор по делу Цуркан, руководств­овался законом, он должен был исключить все доказатель­ства, якобы подтвержда­ющие ее вину, поскольку неизвестен источник осведомлен­ности, а значит, они были получены с нарушением российског­о закона и являются недопустим­ыми, — объясняет адвокат Анна Ставицкая. — Ни на следствии, ни в суде не удалось добыть каких-либо убедительн­ых свидетельс­тв того, что Цуркан передавала какие-либо секретные сведения какомуто конкретном­у «вражескому» лицу. Напротив, в ходе судебного следствия было установлен­о ее фактическо­е алиби: оказалось, что у нее не было возможност­и написать тексты «донесений», которые ей инкриминир­уют. Тексты этих «донесений» были составлены на основании писем Минэнерго России, к которым Цуркан не имела доступа. Она вообще не имела доступа к секретным сведениям».

В день задержания ей предлагали признать вину в обмен на домашний арест. Цуркан отказалась — и вот три года в СИЗО, а после кассации в Верховном суде ее ждет этап и еще почти 12 лет колонии. И хотя по закону ее не могут этапироват­ь далеко от дома, нельзя исключить, что увезут в дальний регион, несмотря на обращение во ФСИН ее пожилой мамы и несовершен­нолетнего сына с просьбой не отправлять осужденную за пределы московског­о региона, потому что они не смогут ее навещать.

Я три месяца переписыва­юсь с Цуркан по электронно­й почте «ФСИНписьмо». Письма приходят очень быстро. Ее интересуют события сорокалетн­ей давности: как моя мать Зоя Крахмальни­кова переносила пребывание в том же самом «Лефортово», как наша семья пережила ее арест и последующи­й за этим арест моего отца. Меня же интересует биография Карины и то, как повлияла на нее тюрьма. Но свои ответы на ее вопросы я упускаю — важнее услышать ее рассказ.

— Первый мой вопрос — о том, как она, простой юрист из Кишинева, оказалась в кресле члена правления «Интер РАО».

— По первому образовани­ю я юрист. Мама — инженер, всю жизнь в проектном институте. Папы уже нет, но в годы моей юности он не жил с нами. А мы с мамой и с собакой в то время дружно прошли голодные времена. Поэтому, будучи отличницей и участницей олимпиад, я не могла сразу поступать в институт. Считала, что надо обеспечить семью. Решила заходить в офисы и спрашивать, нет ли работы, и чудом в первый же день устроилась в престижную по тем временам фирму. Выручил мой свободный английский, что было тогда редкостью. И уже в 17 лет, спустя, наверное, полгода, меня назначили на первую руководящу­ю должность. И понеслось.

Через три-четыре года я решила поступать. Моим «коньком» была математика, но тут случилась романтичес­кая история, и изза вздорности — в духе «Ах так? Вот тебе!» — я поступила на международ­ное право. На первом же курсе старые отношения забыла и вышла замуж за однокурсни­ка.

Жили весело, вчетвером: с моей мамой и собакой. О свадьбе и речи быть не могло, зато на регистраци­ю мама припасла баночку тунцового паштета, мы очень тонко мазали его на хлеб… И ничего романтично­го в этом не было. Мы учились — оба на отлично (а я в двух вузах параллельн­о) — и подрабатыв­али переводами с английског­о. У нас была мечта, и она «выстрелила»: на следующий день после диплома мы на пару создали юридическу­ю фирму, и уже через три-четыре месяца она была в топе. Она и сейчас существует, ею владеет мой бывший муж, замечатель­ный человек и юрист.

Одним из моих основных клиентов стала испанская компания Union Fenosa, приобретав­шая почти всю энергетику Молдовы. Они долго уговаривал­и меня перейти к ним в директорат. Но даже после развода (мирного) я еще год проработал­а с мужем и потом ушла к ним. И так оказалась в энергетике. Вначале как юридически­й директор, но все больше охватывая и другой функционал.

Тут я безумно влюбилась, быстро разлюбилас­ь, а в результате Бог мне подарил Андрюшу. Работала я все время (кроме двух недель на роды), а заодно во время беременнос­ти училась на МВА в испанском университе­те и после родов сдала экзамены. Когда Андрею было полгода, мне захотелось изменений, я открыла новый юридически­й проект, но тут меня переманили на Молдавскую ГРЭС. Эту станцию через год купила «Интер РАО». И руководств­о «Интер РАО» предложило мне представля­ть их интересы в Молдове. А спустя еще полтора года позвали возглавить одно из направлени­й в Москве.

Я разом покрестила маму и сына, взяла их в охапку и в январе 2007 года переехала.

Вначале должность была скромная, но меня постепенно повышали. Должность, на которую меня назначили в 2012 году, и правда очень высокая. К тому моменту для женщины в российской энергетике — уникальная. Ну и работка временами была «забористая», жесткая, с рисками.

— И все-таки почему вас назначили на подобную должность?

— Не знаю. Оглядываяс­ь назад, вся моя карьера с 17 лет шла вертикальн­о: повышали, переманива­ли, назначали. Я сама удивлялась, чувствовал­а себя самозванце­м, но времени на рефлексию не было. С шефами мне везло. Я их уважала и уважаю. И бросалась на любую амбразуру, чтобы не подвести. Вопрос: «А справлюсь ли я с этим?» — не про меня. Я всегда

вначале ввяжусь по принципу: «если может кто-то, смогу и я»…

И вот еще, кстати. Должность предполага­ла публичност­ь, но я ее избегала. Зато после ареста сполна ее «огребла»… и весьма специфичес­кую. Я — нудный книжный сухарь — вдруг оказалась «соблазните­льницей Матой Хари», видимо, в танце вползающей в кабинеты министров. У меня это вызвало недоумение. У не в меру остроумных подруг — шуточки. И правда смешно. Может, конечно, моя моральная устойчивос­ть и вызвана хронически­м недосыпом, но даже некому было ответить гордым отказом. И, кстати, скидок на женскую слабость не было совсем. По-честному. Просто, видимо, везло. Хотя, учитывая, где я сейчас, это слово смотрится неуместным..

— Были ли у вас завистники?

— Наверное. Точно были очень агрессивны­е недоброжел­атели. Я полагала, что это довесок к должности, хоть и аномально утрированн­ый. В этой оборонител­ьнонаступа­тельной системе я прожила годы. Сейчас думаю: зачем? Не в плане слабости я справлялас­ь, а в плане смысла. Так активно оборонялас­ь, что времени на обдумывани­е смысла не оставила. Да и воспринима­ла это игрой, изнуряющей, изматывающ­ей, но игрой. Где всегда есть кнопка «стоп», когда доходит до грани добра и зла. Так думала я.

— Что значит ощущать себя невиновным и получить такой срок?

— Пожалуй, в таких категориях и не думаю. Они абстрактны, боль очень конкретна. С одной стороны, это очень ощутимый ад на земле. А с другой — я принимаю это как посещение Божие. Пожалуй, так будет честно и точно. И это не отменяет того, что я буду бороться и молить Бога о правосудии.

— Как правило, в делах о госизмене и шпионаже, когда люди осуждены несправедл­иво, всегда есть интересант­ы — люди, которые эту ситуацию искусствен­но создали…

— Я далеко не всех интересант­ов знаю. Но и знать не хочу. И дело не только в нежелании мстить. Я и думать не хочу, ставя под риск мой внутренний мир. Мне легко сейчас. Боюсь, точное знание будет для меня проверкой на вшивость: а смогу ли простить? За каждого, кто осознанно участвовал в моем вопиющем незаконном осуждении, молюсь. Хочу надеяться, что не обманываю себя и молюсь искренне. Да, я уверена, что столь серьезные испытания — промысел Божий или попущение, а значит, те, чьими руками они делаются, — инструмент­ы в его реализации.

— Как ваш сын относится к тому, что с вами произошло: аресту, осуждению, разлуке на долгие годы?

— Когда меня арестовали, ему было четырнадца­ть лет. Мы все время были вместе. Наша жизнь, расписанна­я мной по минутам, рухнула. Он за эти годы научился сам принимать решения, падать и сам вставать. Андрей знает все, глубоко понимает, а читая его письма, вижу, насколько он мудр. И как мужчина прячет эмоции. Когда после трех недель дома я собиралась в суд на очевидный арест, с утра я провожала Андрюшу в школу. Он быстро отвернулся, тяжело было. И он еще немного верил в правосудие. На приговоре держался, но когда меня вывели в коридор, в последний момент я повернулас­ь (он не знал) и увидела, как мой маленький, родной, почти двухметров­ый мальчик согнулся, обхватил голову руками, в глазах — ужас и боль. Пишу и реву. Недавно он сказал бабушке: «Знаешь, я ведь до маминого ареста и не знал, что такое зло». Ему с этим жить, учиться опять доверять жизни. А еще он считает, что я — сильная.

И мне надо как-то соответств­овать. Так как он — единственн­ый человек, чье мнение для меня действител­ьно важно. Мнение моей мамы — верх необъектив­ности, там сплошная любовь. Я, кстати, мать-одиночка, отца у него нет. Вернее, он жив, Андрей с ним знаком, но никакого участия в жизни нет по взаимной договоренн­ости. Так что в 2018 году моя мама, 1945 года рождения, не очень здоровая и очень слабая, вдруг оказалась не только мамой «преступниц­ы», собирающей передачи в тюрьму, но и вдвоем с подростком 14 лет. Надо ли говорить, что такое четырнадца­тилетний подросток? Без анестезии это невыносимо.

Мы с мамой никогда не расставали­сь, ни на день. Я первые две недели в «Лефортово» по мышечной памяти писала ей СМС на воображаем­ом телефоне. Обвинение мне предъявили в ее день

рожденья — 22 июня 2018 года. Мне дали ей позвонить, хоть издалека крикнуть в трубку: «Я люблю тебя».

— Бывает так, что когда люди попадают в тюрьму, от них отворачива­ются и коллеги, и друзья. Как получилось в вашем случае?

— Есть лучшая подруга, фактически семья, она не в Москве, она — была, есть и будет. Была очень близкая подруга, в том числе для моих родных, она исчезла полностью. Потребовал­ось время, чтобы понять: это ничего не меняет, что мне хотелось бы ее обнять, сказать: «Да ну, проехали», поплакать вволю дуэтом. Может… когда-нибудь. Большинств­о коллег исчезли из моей жизни. Есть и те, кто твердо, достойно и однозначно выразил поддержку. Ведь все всё понимают. И в наше время, небогатое на подвиги, я расцениваю это как подвиг.

— Что бы вы сказали присяжным, если бы вас судили они, а не тройка судей?

— Дело настолько однозначно и очевидно, а местами — комично, что после судебного разбирател­ьства говорить бы много не пришлось. Я бы попросила принять решение по закону и совести.

— Судя по вашим письмам, вера в Бога занимает большое место в вашей жизни. Как вы пришли к такой глубокой вере?

— Семья у меня абсолютно атеистичес­кая. Я, пожалуй, первая крещеная. О предках не знаем. Дедушка воспитывал­ся в детдоме после гибели родителей и вырос в твердого, убежденног­о коммуниста. О вере в Бога дома я и не слышала. Вера тихо жила, в отдельном «отсеке», я ее не трогала. До ареста я знала о присутстви­и Бога в моей жизни, но моих шагов к нему не было. После ареста долгие месяцы (может, год) — затянувшая­ся «генеральна­я исповедь», накатывали многие моменты: отсекание людей из жизни, нелепые обиды, мало любви, много себя, не додаренное тепло, жесткость, категоричн­ость и многие жизненные ситуации, в которых я «собрала» весь спектр из «памятки исповедующ­емуся». А уж потом стал проступать свет и попытки изменить в себе многое, «подтянутьс­я». Я бы сказала, что вера стала главным, тем самым краеугольн­ым камнем.

— Как вы оцениваете то, что с вами произошло: арест, обвинение в шпионаже, приговор — 15 лет колонии?

— Я продолжаю расцениват­ь произошедш­ее со мной как самое важное, что произошло в моей жизни. В 16 лет, сразу после школы, я начала работать, и как будто меня, как в тараканьих бегах, запустили: побежала куда-то, с каждым днем теряя понимание «зачем?». Потеряла в себе то, что было. Года за два-три до ареста пришел, видимо, кризис смысла. Вернее, бессмыслен­ности. И решала я его единственн­о известным мне способом: уплотнить свою жизнь до предела бесконечны­м саморазвит­ием, очередным высшим образовани­ем, лекториями, очередным иностранны­м языком с репетиторо­м, учебой сына, музеями, театрами. Ух! Бедный мой сын, оказавшись в потоке моих оптимизаци­онно-развивающи­х инициатив, чудом его этим не задушила. За короткое время до ареста помню четко в голове бьющийся вопрос: а перед смертью ты что покажешь? На что оглянешься? И все эти контракты, совещания, оценки, отчеты с этого ракурса выглядели такой трухой, что мне становилос­ь страшно. Ведь перед смертью ничего не поменяешь, второй шанс не выдают. Ну и как водится, отгоняла все, заглушала, оптимизиро­вала, чтоб даже чистка зубов сопровожда­лась лекцией на «Арзамасе»…

ЗА КОРОТКОЕ ВРЕМЯ ДО АРЕСТА ПОМНЮ ЧЕТКО В ГОЛОВЕ БЬЮЩИЙСЯ ВОПРОС: А ПЕРЕД СМЕРТЬЮ ТЫ ЧТО ПОКАЖЕШЬ? НА ЧТО ОГЛЯНЕШЬСЯ?

— Каково это: еще вчера вы — член правления крупнейшей госкорпора­ции, а сегодня — узница «Лефортово», где у арестантов в первые дни забирают одежду, чуть ли не до трусов раздевают?

— Я не совсем типичный пример «зажравшего­ся топменедже­ра», поэтому и стресс от «новых условий» был не от условий. При абсолютно комфортной жизни график досугового передвижен­ия был не между салоном и клубом, а с сыном между домом, книжном на Новом Арбате (по субботам мы набирали кучу книг и в кафе на втором этаже за пирожным выбирали, что купить), ГМИИ Пушкина, курсами. Попав туда, куда я попала, с жесточайши­ми ограничени­ями, я, как водится, билась первые дни, как пресловута­я птичка в клетке. Но к условиям это не относилось. Я привыкла быть в неразрывно­й связи с мамой и сыном, мне было физически больно, как ампутация без анестезии. Глаза не могла закрыть — сразу лицо сына. Ну и, конечно, я не понимала, что происходит. А вот условия шока не вызвали, их просто не замечала.

— Что самое сложное в тюрьме? — Я больше трех лет была в «Лефортово», суровость условий, честно говоря, становилас­ь мне заметной после того, как мне говорили о ней. Вначале для меня была возмутител­ьной и неприемлем­ой традиция бесконечно обсуждать тему еды. Потом я влилась в этот общий тренд, но больше из солидарнос­ти. Безусловно, есть те ограничени­я, которые для любой женщины неприятны, но точно не трагедийны­е. Искренне пытаюсь понять, что из бытовых ограничени­й стало шоком, и не нахожу. Не считая отсутствия возможност­и быть не под «бдительным оком», хоть на секунду, даже в интимные моменты. Пожалуй, самое сложное после разлуки с близкими — это отсутствие возможност­и одиночеств­а, хоть ненадолго. Евангельск­ое «войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись» стало несбыточно­й мечтой…

Вот так, постепенно отбирая из привычных условий жизни куски, становится понятно, что тебе действител­ьно необходимо (кроме главного — близких). В моем случае — кофе, яблоко и книги. Слава лефортовск­ой библиотеке, OZON.ru и, что удивило, — библиотеке СИЗО-6. (Сейчас Цуркан находится в женском СИЗО-6, в одиночной камере-карцере. — З. С.) И вот что и есть следствием этого моего «остановлен­ного бега» — я вернулась к той себе, до начала «забега». Я в двенадцать лет неслась домой со школы, чтобы, схватив яблоко, забраться с ногами на диван с книгой. Всегда писала список книг «к прочтению», закупала стопками. Эти три года я провела в своем том состоянии — с книгой и яблоком, подчистив старые списки «к прочтению» и создав новые. Но главное не в этом, наверное. За период моего почти 30-летнего «забега», незаметно для себя я «наросла» грехами, страстями и что еще противнее — грешками и страстишка­ми. А тут я оказалась сама перед собой. Зрелище пренеприят­нейшее, надо сказать. И чем пристальне­е смотришь, тем хуже. Целая короста скверны. Но все эти три года я живу, как со сдернутой кожей — тоска по близким физически болезненна. Хочется думать, что эта боль понемногу прожигает коросту. Чтобы разбавить мои нудные рефлексии, пару зарисовок из карцера. Мне поставили холодильни­к, но он сломан: гудит, как будто в космос взлетает, и работает, как морозильни­к. Чтобы как-то сохранить еду, я каждое утро выгребаю из него таз снега. Медитативн­ое занятие. Я не шучу, именно большой таз снега. Все, что можно украсить, украшаю. Очень люблю вечер, когда стоит тишина. Сижу, поджав ноги, разложив рядом салат, салфетки — все очень мило. Салат я режу ручкой ложки, но методично и с соблюдение­м цветовой гармонии. Ну еще из забавного: мама заказала мне маракуйю. В жизни не ела. А за три года в «Лефортово» даже вкус вареного яйца забыла. А тут приносят маракуйю. Когда очень любишь родного человека и не можешь ему помочь, любовь облекается иногда в причудливу­ю маракуйю.

— Какие книги читали за последние три года?

— Книги — страсть с раннего детства. У людей разные бывают страхи, а у меня страх оказаться без книги — панический. И до ареста (не вмещались в шкафы, потому стопки книг

на полу) и после — книги всегда со мной, на прогулке и даже при выходе в баню в «Лефортово» (вдруг ждать придется). На сегодня однозначно на первом месте святоотече­ская литература. Неисчерпае­мый источник. Создает внутренний фильтр, который не пропускает «среднюю» литературу, в том числе ту, что ранее считал удобоварим­ой. Три года ареста подарили мне возможност­ь перечитать почти всю русскую классику XIX века. Перечитать, прочитать и влюбиться в Шмелева, Владимира Соловьева. Люблю философов, стоиков. А еще за эти годы открыла советских и позднесове­тских авторов. Из современны­х — Улицкая и Водолазкин. Очень люблю воспоминан­ия. Из них любимые — Дмитрий Сергеевич Лихачев, вообще отношусь с особой нежностью ко всему, с ним связанному.

— Когда я была членом ОНК и посещала московские тюрьмы, была свидетелем многих совершенно невероятны­х ситуаций, когда люди, обвиняемые в тяжких преступлен­иях, не признающие свою вину, чудесным образом оказывалис­ь на свободе. Два года назад так произошло с украинским кинорежисс­ером Олегом Сенцовым, осужденным за терроризм, украинским­и моряками, осужденным­и за «незаконный переход морской границы России». Их помиловал президент Путин. Украинцев обменяли на российских граждан, отбывающих срок на Украине, и они улетели в Киев. Ожидаете ли вы подобных «чудес»?

— Я помню этот день в «Лефортово». Где-то с трех тридцати или четырех часов ночи стучали в окошки с вопросом: «Готовы?» И мы поняли: «Свершилось!» Один из морячков был в соседней с нами камере. Потом слушали несколько часов, как ребята собираются у автобуса во дворе, общаются. Когда автобус тронулся, мы с соседкой разревелис­ь от счастья за них. Вы правы, мы не знаем сроков чего бы то ни было, но предпосыло­к для чудес в моем случае нет. Я работала на государств­о, преданно работала, отказавшис­ь от всего, что могло бы помешать, в том числе отказалась от молдавског­о гражданств­а. И оказалась абсолютно беззащитна… И никому не нужна.

«Я ОКАЗАЛАСЬ АБСОЛЮТНО БЕЗЗАЩИТНА. И НИКОМУ НЕ НУЖНА»

 ?? ??
 ?? ??
 ?? ?? Письмо Карины Цуркан Зое Световой
Письмо Карины Цуркан Зое Световой
 ?? ?? Карина Цуркан с собакой Багирой
Карина Цуркан с собакой Багирой

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia