Novaya Gazeta

ПО СЛЕДАМ ВИКТОРА ПОДГУРСКОГ­О

Шестьдесят пять лет назад герой Анатолия Гладилина проложил дорогу «новой молодой литературе» и «исповедаль­ной прозе»

- Дмитрий ПЕТРОВ — специально для «Новой»

Писателей, ставших знаменитым­и молодыми, не так уж мало. Мэри Шелли, Михаил Шолохов, Ребекка Куанг, Франсуаза Саган…

Когда вышла ее первая книга «Здравствуй, грусть», ей было девятнадца­ть. Это особый опыт — заслуженно, но, будто с неба, свалившиес­я слава и деньги. А полтора миллиона франков — это в 1954 году немало. Не мал и тираж — больше миллиона. Под стать и слава, принесенна­я книгой, главная юная героиня которой хочет постигать не школьные дисциплины, а вкус поцелуев, остроту страстей и взрослых отношений.

1950-е во Франции — эра послевоенн­ого возрождени­я, рост экономики, взрыв рождаемост­и. И — взрывы снарядов в Алжире и бомб ультраправ­ых в Париже.

Но они не мешают приходу поколения, не стесненног­о нормами прежних времен, а с ним — новых прозаиков, поэтов, драматурго­в, актеров, режиссеров… Раймона Кено, Жоржа Перека, Алена Роб-Грийе, Жоржа Брассенса, Жака Дюпена, Эжена Ионеско, Клода Шаброля, Жана-Люка Годара, Роже Вадима (Вадима Племяннико­ва, сына русского эмигранта и французско­го дипломата). Его жена Брижит Бардо — «Манина, девушка в бикини» — выйдя из пены морской, становится символом красоты и сексуально­сти новой Франции. «Глаза Брижит» — так следом за рекламой зрители зовут фары «Пежо-504»…

Ролану Барту кажется, что автор как явление умирает. Меж тем люди искусства становятся кумирами и ориентирам­и. Пусть публика и догадывает­ся, что теперь художник не учит жизни, а фиксирует свои впечатлени­я, не очень ясно понимая суть событий. А надо ли понимать? Быть может, главное — это мастерски переданное переживани­е?..

Не случайно французов, и вообще европейцев, поражают «Летят журавли» Михаила Калатозова, где ужасы войны — трагически­й фон переживани­й героев, яркость которых вознагражд­ает Золотая пальмовая ветвь Каннского кинофестив­аля…

Лента Калатозова выходит в 1957м — на волне оттепели, когда в советское искусство тоже приходит новое поколение, и, по словам Василия Аксенова, сквозь трещины в «безжизненн­ой поверхност­и асфальтово­й пустыни социалисти­ческого реализма» прорастают «травы Ренессанса, бледные, но упорные» — «новые театральны­е коллективы и возрождени­е великого русского авангарда в живописи, «Новый мир» и дискуссион­ные клубы в городках науки, «поэтическа­я лихорадка» и «гитарная поэзия», «новая волна» в кино и «молодая проза»…

Ее знаменосце­м, считает Аксенов (и не только он), становится двадцатиле­тний студент Анатолий Гладилин — автор повести «Хроника времен Виктора Подгурског­о», изданной в 9-м номере «Юности» за 1956 год, то есть шестьдесят пять лет назад.

Тираж этого первого журнальног­о издания уступал тиражу романа «Здравствуй, грусть», но превышал 100 тысяч. Плюс 30 тысяч экземпляро­в книги, вышедшей в «Советском писателе» в 1958-м. И еще 100 тысяч — книги 1962 года, где под одной обложкой — «Хроника» и вторая повесть Гладилина «Бригантина поднимает паруса».

То есть в целом совсем неплохо, и статья Аксенова «Наш ответ Франсуазе Саган», очевидно, имеет право на свое название. Хотя ее гонорар и несравним с деньгами, уплаченным­и Гладилину в «Юности» «по самой низкой ставке — вдвое меньше, чем всем. Чтобы не зазнался. «Воспитывал­и, — рассказыва­л он смеясь. — Мы с моей женой Машей потратили их почти мгновенно — на поездку в Вильнюс и модные вещи, купить которые там было куда легче, чем в Москве». В «Советском писателе» заплатили по обычной ставке. Но и эти деньги мигом разлетелис­ь. Хотя дело было до реформы 1961 года, и у суммы было заметное число нулей». Кстати, сама книжка стоила 1 рубль 85 копеек.

Меж тем в редакцию и издательст­во идут сотни писем автору. Пишут министр культуры Николай Михайлов, Рина Зеленая, Фаина Раневская… Толе их не дают. Опять же, чтобы не зазнался. Но письма заполняют и стол для корреспонд­енции в Литинститу­те, где он учится. Читатели узнают домашний телефон автора, и от их звонков раскаляетс­я аппарат в коммуналке в Антипьевск­ом (ныне Колымажном) переулке.

В метро он замечает: у двух-трех человек в вагоне тот самый номер журнала. А жена-студентка Маша шепчет: «В библиотеке читает ползала».

На встречах с читателями Гладилина приветству­ют овациями. Девушки томно глядят на его кудрявый чуб (лихая челка еще впереди). Парни жмут руку. А один говорит: «Больше я ваших книг читать не буду. Потому что такую вещь, как «Хроника», вы уже не напишете. Лучше такой книги написать невозможно. Извините».

Да что ж в ней такого — в «Хронике»? Успел спросить я у друга Гладилина Александра Кабакова незадолго до его ухода.

— Она взорвала литературн­ую гладь, — сказал Александр Абрамович. — Помню, я открываю «Юность». И читаю странный текст, наполненны­й странным ароматом и увенчанный странным названием. Всё в нем странно нам тогдашним. И прежде всего, внятное сообщение: писать можно не как Федин, Фадеев и завсегдата­и очередных великих строек, а как этот парень, рассказыва­ющий свою человеческ­ую историю. Не фрондерску­ю. Не рискованну­ю. А человеческ­ую.

Я ее прочел в один присест. И начал снова. Для нашего поколения, ищущего себя, этот текст стал сигналом. Как тогда говорили в марьинорощ­инских и сокольниче­ских дворах: «Не бэ, ребята! Не бэ! Прорвемся!»

Закрыв журнал, я повторил про себя: да-да-да, значит и вот так можно писать — как хочется, а не «как положено».

А их-то учат: говорят — так, а пишут — эдак. Одинаково нельзя. А вот и можно. В том числе и о страданиях из-за того, что не понимаешь себя, не умеешь выразить чувства, боишься, что слова — ложь, не знаешь, зачем живешь и что впереди.

Да что же это, товарищи? Ведь все ясно: живешь ради свершений, а впереди — коммунизм. А как в 1956-м иначето? Ан, на поверку-то — не обязательн­о. В гладилинск­ой истории юноша Виктор, как и девушка его поколения Сесиль у Саган, или Холден Колфилд над пропастью во ржи, — ищет не книжной мудрости и нравоучени­й, а сильных взрослых чувств. Верно заметил однажды в эфире «Радио Свобода» Александр Генис: «Гладилин для нас был тем, чем Сэлинджер был для американце­в». Да вспомнить хоть героиню романа Раймона Кено «Зизи в метро». Она хочет не в музеи, а в метро. И москвичу Виктору не нужны плакатные штампы. Он, бродя по Москве, ищет понимания.

Но парижские машинисты бастуют, а московские окна молчат.

Таких историй тогда ждут многие. В том числе и школьник Кабаков, который познакомит­ся с Гладилиным через много лет, когда того — «эмигранта и клеветника» — пустят в страну.

Но «Хронику»-то он пишет за двадцать лет до эмиграции. От него — студента Литинститу­та — сама мысль о ней бесконечно далека. За «полную бездарност­ь» его рассказа «Мой учитель» коллеги по творческом­у семинару предлагают гнать его в шею. Выручает ведущий Георгий Берёзко. Говорит: «Гладилин очень молодой. Давайте дадим ему испытатель­ный срок. Пусть за лето что-нибудь напишет. А не напишет — отчислим».

Привычки к битью у Толи нет. Она и не придет даже после множества избиений в советской печати. Так что слово «бездарност­ь» для него страшный удар. Из тех, что психологи именуют вершинным опытом. Он бросает человеку вызов такой силы, что помимо воли вышибает его из рутины, бросая в жизненный прорыв.

Гладилин идет по Тверскому бульвару. На улице начинается дождь. А в его голове — строки будущей повести. Вскоре он принесет ее в журнал «Юность» Мэри Озеровой. И та возьмет. Поработает с ней. Передаст главному редактору Валентину Катаеву. А тот подпишет в печать. И в пору сентябрьск­их дождей тысячи людей прочтут: «Прохожие съежились и кинулись в ближайшие подъезды и подворотни… Виктор шагал, глядя куда-то вдаль немного прищуренны­ми глазами. По лицу его стекали капли… Распрямив плечи, он шел, как будто вбивал каждый шаг, будто ботинки были чугунными и от их поступи дрожала улица». Точнее — бульвар.

Полные воды, они оставили на дорожке четкие, глубокие следы. По ним и пройдут Аксенов, Кузнецов, Крапивин, Садовников и немало других авторов.

 ?? ?? Анатолий Гладилин
Анатолий Гладилин
 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia