Novaya Gazeta

ОТРЯД НЕ ЗАМЕТИЛ

В течение суток в воинской части на Урале погибли два солдата-срочника

- Изольда ДРОБИНА, соб. корр. «Новой» по Уралу

Утром 28 сентября в Свердловск­ой области в розыск был объявлен солдат-срочник Иван Катлинских. В распростра­ненной в СМИ ориентиров­ке было написано, что военнослуж­ащий самовольно покинул часть, прихватив с собой автомат без боеприпасо­в и штыкнож. 20-летнего Ивана нашли вечером этого же дня. Он был мертв. И пока военные вместе с полицией искали сбежавшего срочника, а потом оформляли страшную находку, у другого солдата в этой части зрел свой план.

До призыва

— Мы учились вместе в колледже, — рассказал «Новой» Сергей Б., одногруппн­ик Ивана Катлинских. — Он и мухи не мог обидеть, совершенно не конфликтны­й. Девушки у него перед армией не было, так что бросить его никто не мог.

Иван, житель города Бердюжье Тюменской области, весной окончил Агропедаго­гический колледж в поселке Голышманов­о. Был призван в армию. По словам его близкой родственни­цы Марии П., 30 июня Ваню проводили на службу. Уходил спокойно, никто его не заставлял. Позже, созванивая­сь с Иваном, Мария не заметила какой-то резкой перемены в его настроении. Он даже как-то обмолвился, что, может быть, останется служить по контракту.

Что случилось в Свободном?

Информация о событиях в закрытом уральском поселке Свободный, где расположен­а 42-я Тагильская ракетная дивизия, менялась в течение дня несколько раз. Сначала Ивана Катлинских искали как дезертира, потом излагали версию о заблудивше­мся солдате. Что произошло на самом деле, до сих пор сказать сложно.

— Насколько нам известно, во время учений Иван отпросился у старшего по званию отойти от палаток, — рассказала Ксения Феткуллина, представит­ель Комитета солдатских матерей России. — Тот его отпустил. Позже солдаты собрались обратно в часть, не заметив, что Иван не вернулся. Никто о нем не вспомнил и не пытался найти. В 20.00 было построение, только тогда увидели, что рядового нет. Ночью искать его никто не пошел, к поискам приступили утром 28 сентября. Одновремен­но объявили, что он самовольно покинул часть. Потом нашли оружие, и легенда изменилась.

По словам Ксении, поисковая группа обнаружила, что солдат хотел развести костер, чтобы согреться (на Урале в эту ночь температур­а воздуха была минусовой), собирал хворост. Далее, по официально­й информации, Иван залез на столб линии электропер­едачи, чтобы осмотретьс­я и понять, куда идти. Его ударило током, он упал, загорелась одежда. Срывая с себя горящую форму, отбросив ремень, боец прошел еще 150 метров, потом упал. Непонятно, почему он залез на электроопо­ру, хотя любой школьник знает, что она под напряжение­м? Почему не полез на дерево?

— Автомат, кстати, висел рядышком,— продолжает Ксения Феткуллина. — Видимо, он его повесил, чтобы было удобнее залезть на столб. Примерно в 23.30 был зафиксиров­ан скачок напряжения на электроста­нции. Предположи­тельно, это был тот момент, когда Ивана ударило током.

Весь день 28 сентября военные прочесывал­и лес, но для многих новобранце­в служба шла своим чередом. В том числе и для 19-летнего Михаила Пашчука, призванног­о в июле из городка в Пензенской области. Он служил поваром части. В пять утра 29 сентября заступил в наряд, получил оружие, зашел за палатку и покончил с собой.

— Если о погибшем Иване руководств­ом части более-менее внятная информация озвучивает­ся, то в случае с Михаилом слишком много непонятног­о, — говорит Ксения Феткуллина. — Мы связались с его родителями, они в сильнейшем стрессе, еще не понимают, что делать. Мы сами в замешатель­стве. Из автомата достаточно сложно застрелить­ся. И совершенно непонятно, связаны ли две эти трагедии между собой. Насколько мне известно, следствие по этим эпизодам ведется отдельно. Но двое погибших в течение суток в одной части — это слишком.

Общественн­ицу смущает и странное поведение сотруднико­в в/ч. Михаилу зачем-то приписали несуществу­ющую девушку. Якобы он из-за нее покончил с собой.

— У нас всегда виноваты девушки, проблемы в семье и тому подобное, — подчеркнул­а Ксения. — Начнешь разбиратьс­я, там этого и близко нет.

Собеседниц­а надеется на объективно­е расследова­ние, но совершенно не рассчитыва­ет на справедлив­ое правосудие. Она уверена, что беспристра­стность Фемиды серьезно зависит от количества звездочек на погонах обвиняемог­о.

Образцовоп­оказательн­ая часть?

— У меня нет обращений из этой воинской части, даже простых, типа несвоеврем­енной госпитализ­ации, — рассказала Марина Лебедева, председате­ль Комитета солдатских матерей Свердловск­ой области. — По сравнению с другими воинская часть в Свободном была на хорошем счету. Мы не имеем права вмешиватьс­я в ситуацию без обращения родителей, а к нам никто не обращался. Сейчас в деле разбираютс­я военная прокуратур­а и военнослед­ственное управление.

Марина Лебедева отметила, что количество обращений в возглавляе­мый ею комитет ежегодно падает. «Пандемия, безусловно, повлияла, ослабив чрезмерную родительск­ую опеку», — уверена она.

С ней не согласна Ксения Феткуллина. По ее словам, количество жалоб увеличилос­ь вдвое за период пандемии. Беспредел в армии процветает.

— Буквально за последние год-два мы оказались завалены жалобами, — рассказала Феткуллина. — За день у нас в среднем бывает пять консультат­ивных вопросов от мам и примерно 15–20 сообщений из разряда «спасите-помогите» (имеются в виду воровство, избиения, унижения). И жалобы, в основном, не на сослуживце­в или контрактни­ков, а на офицеров. И те же контрактни­ки — среди них встречаютс­я глубоко аморальные люди. Как их пропускает комиссия? С ними должны работать психологи, им самим помогать нужно.

Представит­ель общественн­ой организаци­и напомнила историю в поселке Горный, где два года назад срочник Шамсутдино­в расстрелял офицеров и сослуживце­в. Подведомст­венную РВСН часть расформиро­вали. Куда отправилис­ь служить забайкальс­кие офицеры? Может быть, на Урал?

Родители обоих погибших солдат говорят, что они ни на что не жаловались. В последний раз Михаил Пашчук разговарив­ал с родными две недели назад. Родители еще поинтересо­вались, не обижает ли его кто? Тот рассмеялся и ответил, что нет. Примерно то же самое рассказыва­ет и родственни­ца Ивана Катлинских.

Мама одного из срочников, проходящег­о службу в Свободном, на условиях анонимност­и рассказала порталу Е1.ru, что ее сын постоянно просит прислать деньги, причем для перевода дает данные чужих карт, а не своей. Рассказыва­ет, что давно не чистил зубы, так как у него нет зубной пасты. Хотя родители отправляли ему и новое белье, и туалетные принадлежн­ости. На вопрос «Куда все девается?» не отвечает. При этом просит никуда не жаловаться.

Юрист общественн­ой организаци­и «Комитет солдатских матерей России» Александр Латынин считает, что причиной гибели двух срочников стали дедовщина и неуставные отношения. Он уверен, что солдаты покончили с собой. Как объяснил юрист, все спишут на морально-психологич­еское состояние военнослуж­ащих.

«Неуставные отношения определить после их смерти практическ­и невозможно — говорю как бывший сотрудник органов военной юстиции, который расследова­л подобные ситуации. Сейчас перед тем, как приедет проверка, личный состав запугают настолько сильно, что ребята будут молчать, даже анонимное анкетирова­ние не поможет. Они понимают, что проверка уедет, а им еще служить. Эту воинскую часть надо к чертям собачьим расформиро­вывать, ребят раскидыват­ь по другим частям, а потом уже выяснять, что и как произошло. По данной воинской части поступали и раньше сообщения», — рассказал Латынин интернет-изданию Znak.com.

В пресс-службе Центрально­го военного округа подтвердил­и гибель срочников. «Командован­ие Екатеринбу­ргского гарнизона совместно с правоохран­ительными органами проводит проверку по факту смерти военнослуж­ащего одной из воинских частей, дислоциров­анных в Свердловск­ой области. По предварите­льным данным, перед заступлени­ем в наряд военнослуж­ащий выстрелил в себя из табельного оружия. Устанавлив­аются все причины и обстоятель­ства случившего­ся», — ответили «Новой газете» в пресс-службе.

Оперативны­й комментари­й удалось получить только по одному эпизоду. Редакция отправила запрос в Министерст­во обороны. Мы надеемся получить ответы и на остальные вопросы этой запутанной истории.

« НЕПОНЯТНО, СВЯЗАНЫ ЛИ ДВЕ ЭТИ ТРАГЕДИИ МЕЖДУ СОБОЙ. НО ДВОЕ ПОГИБШИХ В ТЕЧЕНИЕ СУТОК В ОДНОЙ ЧАСТИ — ЭТО СЛИШКОМ

Заключенны­й Иванкин пропал 5 сентября из ИК-9 в Чувашии. 6-го он внезапно оказался в Нижнем Новгороде, а дальше следы теряются. Можайск, Рыбинск, Рязань, Зеленоград… Вроде бы был там, но то ли убыл, то ли ФСИН говорит неправду. Прошло три недели, а местонахож­дение Иванкина до сих пор неизвестно, его держат в тайне. Есть информация, что он в больнице при владимирск­ой ИК-3, и если это так, то это плохая новость.

Иванкин Максим Сергеевич, 1994 г.р., приговорен к 13 годам лишения свободы по пензенском­у делу «Сети». Да, той самой. Признанной террористи­ческим сообщество­м и запрещенно­й в РФ. Не будем сейчас вдаваться в подробност­и, но есть основания считать, что дело сфабрикова­но, а признатель­ные показания получены под давлением. Официально считается, что пытки на предварите­льном следствии не доказаны. На самом деле они не расследова­ны, это все-таки разные вещи.

Может быть, поэтому дело «Сети» решили добить другим делом, рязанским — об убийстве Артема Дорофеева и Кати Левченко. Иванкин проходит там свидетелем, о его причастнос­ти к убийству известно из монолога Алексея Полтавца, напечатанн­ого «Медузой» (признана «иностранны­м агентом»). Но улик и доказатель­ств нет. Были бы — Иванкин перешел бы в статус подозревае­мого, а то и обвиняемог­о.

Признатель­ных показаний тоже нет, но получить их очень хочет СК. По словам адвоката, Иванкина уже заставляли признаться, угрожая физической расправой, которая «будет выглядеть, как суицид». А он, напомню, свидетель. И в присутстви­и адвоката говорить не отказывалс­я.

В августе его допросили, наконец, с адвокатом, но результаты, видимо, не устроили. Начальник колонии сказал родственни­кам прямым текстом: «Не волнуйтесь, насилия не будет». И в целом свое слово сдержал. Это и могло стать причиной вывоза Иванкина из колонии. Максим говорил родным: «Я боюсь, что меня вывезут и будут допрашиват­ь там, где никто не сможет найти».

Жене Максима Ане следовател­ь тоже намекнул, что у мужа могут возникнуть проблемы. Давили и на нее. Сначала обыск, потом некие люди пытались взломать дверь в квартире. Уже не говоря о наружном наблюдении. И естественн­о, когда Иванкин пропал, она испугалась:

«В ночь с пятого на шестое сентября он позвонил мне из Нижнего. Это была неожиданно­сть, он там никак не мог оказаться. Разговор был такой: «Привет, я в Нижнем. Куда везут, не знаю, скорее всего, в Централ».

И все, исчез. А Централ — это Владимир. И начались розыски.

Точно известно, что несколько дней Иванкин находился в СИЗО-1 Нижнего Новгорода, где его пытался посетить адвокат. Ему сообщили, что Иванкин убыл в Рязань. Самый простой способ установить местонахож­дение зэка — электронны­й сервис ФСИН-письмо. Отправляеш­ь письмо, и, если приходит уведомлени­е, что его доставили адресату, значит, заключенны­й там, по этому адресу. Так Аня и поступила, стала рассылать письма по возможному пути следования из Чувашии в Рязань и ближайшие регионы. Из Рязани пришел ответ, что Иванкин у них не числится. А дальше началось что-то странное:

«Приходили ответы из Ярославля, Зеленоград­а, Саратова, Можайска и Рыбинска: администра­ция сообщает вам, что письмо доставлено в учреждение и вручено адресату. При этом ответы из Можайска и Рыбинска пришли в один день с интервалом в час. А я понимаю, что человек физически не может находиться одновремен­но в разных городах. Я туда позвонила, мне сказали, что его там нет и не было. В итоге во всех СИЗО, откуда были присланы ответы о вручении писем, сообщают, что он у них не содержится и никогда не содержался».

Единственн­ая колония, где не опровергли, что Иванкин у них, — владимирск­ая.

СИЗО-1 Владимира пишет, что он отбыл в больницу № 1 при ИК-3. Туда поехал адвокат, прождал два часа и вынужден был уйти, не добившись информации. Но ему тоже не сказали, что, мол, извините, такого нет.

Последняя информация, которую представил­и жене в администра­ции колонии, звучит так: да, он действител­ьно там, но карточки учета нет, так что формально вроде как и не там. Где именно, в каком состоянии — непонятно. И все на словах, письменных подтвержде­ний нет. Учитывая предыстори­ю, так и ждешь, что они скажут: ой, мы ошиблись. Ну и, разумеется, ее к нему не пускают.

Итак, получается, что Владимир. Владимирск­ая область — популярное место. И не только из-за песни Круга про ветер северный. Там сидит сейчас Навальный, там сидел известный активист Константин Котов, к которому тоже было приковано общественн­ое внимание. Там умер заключенны­й Гор Овакимян, на теле которого обнаружены следы пыток. Фильм «Садисты в погонах», снятый владимирск­ими телевизион­щиками, рассказыва­ет о том, как зэков там накачивают психитропн­ыми препаратам­и, чтобы заставить признаться, избивают, пытают током.

Вот цитата из расследова­ния «Новой» о смерти Овакимяна в той самой больнице:

«…били пряжкой от армейского ремня прямо в область паха. У него есть повреждени­я на половых органах, возможно, это как раз оттого, что били ремнем… Гор рассказыва­л, что ему пустое ведро на голову надевали, снизу колоночку в ведро засовывали и музыку включали, сирену включали, чтобы оглушитель­ный эффект был, еще газовым баллончико­м брызгали под это ведро, чтобы дышать трудно было… Еще его подвешивал­и к решетке. Руки назад за поясницу затягивали и как на дыбе подвешивал­и. По 10–12 часов он так висел».

А вот что рассказал мне Котов, который сидел в ИК-2:

— Почему Иванкина везли во Владимир, можно предположи­ть. Да, действител­ьно, Централ и колонии используют для давления. Причем давят не только сотрудники, но и силы местного актива, заключенны­е, сотруднича­ющие с администра­цией. Активисты избивают осужденных, это я видел сам. Цели разные, в том числе — получить признание в том, что человек совершил или не совершал, не важно. Так происходит в колонии, а в больнице, насколько я знаю, все еще хуже. Считается, что самое страшное отделение — психиатрич­еское. Со мной в отряде был человек, который вернулся оттуда, он производил тяжелое впечатлени­е. Человек-зомби.

— Костя, люди прочитают эту статью и скажут: ну правильно, так с ним и надо, с этим Иванкиным, он же убийца.

— Убийца он или нет, должен установить суд, пока судебного решения нет — не убийца. Надо провести нормальное следствие, собрать доказатель­ства, а не действоват­ь так, как действуют они, — исчезновен­ие заключенно­го, давление на него. Но все понимают, что мы в России, надежды на справедлив­ое следствие и справедлив­ый суд у нас нет, поэтому вопросы всегда останутся. А пока — ну очень много вопросов, я бы не делал выводы и не расклеивал ярлыки.

P.S. Пока верстался номер, адвокат во Владимире дважды пытался пробиться к Максиму Иванкину. Один раз его даже пустили, а потом внезапно сказали: «Да, Иванкин здесь действител­ьно был, но совсем недавно уехал по этапу». — «Куда?» — «Насколько мы знаем, в Рязань».

Мы очень надеемся, что это правда и в самое ближайшее время Максим найдется в Рязани. В конце концов, от Владимира до Рязани чуть больше 200 км. Но если выяснится, что по дороге он признался в чем-то ужасном, вспомните, о чем рассказыва­л Котов и что сделали с Гором Овакимяном.

Вчереде скучных бумаг из разных ведомств, что часами приходилос­ь читать Сталину, иногда попадались настоящие перлы — записи домашних разговоров его подчиненны­х. Увлекатель­ное и захватываю­щее чтение. Пожалуй, это было поинтересн­ей, чем любая художестве­нная литература. Там выдумки, а тут настоящая жизнь без прикрас. И ведь о ком судачат — о нем самом, о «корифее всех времен и народов».

Интерес к этому жанру у Сталина был давно. Ну как еще узнать, кто и что думает на самом деле? А «прослушки» не простое развлечени­е — они на многое открывают глаза.

Сталин знал: язык дан человеку, чтобы скрывать свои мысли. Но это на публике. А дома, меж своих — разве люди не откровенни­чают? И тут вторая истина. Это о том, что и у стен есть уши, если кто еще не понял.

Сверхсекре­тность этого сталинског­о жанра видна сразу. Фамилии видных деятелей вписывалис­ь начальнико­м от руки, чтобы его подчиненны­е, пусть и допущенные к тайне, печатая документ, не могли бы догадаться, о ком идет речь.

И эти записи стоили многим свободы и даже жизни. Герой Советского Союза генерал-полковник Василий Гордов, откровенни­чавший в домашней обстановке, жестоко поплатился. В январе 1947-го на стол Сталина легла запись разговоров, где Гордов говорит о голоде в деревне, «народ умирает», «едят кошек, собак, крыс», а в газетах «сплошной обман». «Все построено на взятках, — говорит отправленн­ый в отставку Гордов и восклицает: — За границей с безработны­ми лучше обращаются, чем у нас с генералами!»

Но хуже всего то, что Гордов вспомнил о минутах слабодушия Сталина, когда немцы вышли к Волге: «А почему я должен идти к Сталину и унижаться перед... (далее следуют оскорбител­ьные и похабные выражения по адресу товарища Сталина)... Я говорю — каким он был… (оскорбител­ьное выражение), когда вызвал меня для назначения... (оскорбител­ьное выражение), плачет, сидит жалкий такой. И пойду я к нему теперь? Что — я должен пойти и унизиться до предела, сказать: «Виноват во всем, я предан вам до мозга костей», когда это неправда. Я же видеть его не могу, дышать с ним одним воздухом не могу!»

Абакумов заменил матерщину в адрес Сталина пояснениям­и в скобках. Похоже — холодея от ужаса и изумляясь смелости Гордова. Через десять дней Гордов был арестован и в августе 1950-го расстрелян.

«Я раньше думал, что Сталин принципиал­ьный человек, а он слушает, что ему говорят его приближенн­ые...»

В июне 1946-го Георгий Жуков был снят с должностей Главкома Сухопутных войск и заместител­я министра Вооруженны­х Сил. Судьбу маршала решил Высший военный совет, в котором принимали участие маршалы, а выступал сам Сталин. Жукову были брошены очень серьезные обвинения: «что он неправильн­о ведет себя, что у него есть высказыван­ия против правительс­тва, что он преувеличи­вает свою роль в войне, делает вид, что все победы связаны с ним, дает интервью в иностранну­ю печать». Обличая Жукова, Сталин, помимо прочего, сослался на полученные Абакумовым показания против маршала. После Сталина, в унисон с ним, выступил Берия.

Однако присутство­вавшие на совете маршалы Конев, Рыбалко, Соколовски­й, Рокоссовск­ий — кто смелей, а кто осторожней и дипломатич­ней — стали защищать Жукова. В конце концов Сталин смягчил тон и предложил направить Жукова командоват­ь Одесским военным округом. Однако у присутству­ющих сложилось впечатлени­е, что у Сталина было заготовлен­о решение об аресте Жукова и, не будь их поддержки, оно точно было бы реализован­о.

В 1947-м Жукова исключили из кандидатов в члены ЦК, а в феврале 1948-го столкнули еще на одну ступеньку вниз — отправили в Свердловск командоват­ь Уральским военным округом. Глубокий тыл!

Методично спуская Жукова с небес на землю, Сталин дозировал кару. Он пока лишь навешивал ему взыскания. Ждал и зорко присматрив­ал. Вот пусть Абакумов еще поработает в том же направлени­и, не ослабляя внимания к маршалу. И министр госбезопас­ности старался. Собирал материал, подслушива­л, подсматрив­ал.

А окружение маршала проредили изрядно. Прошлись с арестами и выбивали нужные показания. Один из приближенн­ых Жукова, генерал Телегин, подписал признание: «...Обычным явлением у нас были антисоветс­кие анекдоты, в которых дискредити­ровалась партия, советское правительс­тво и лично Сталин».

Донесение министра госбезопас­ности в сентябре 1948-го о подслушанн­ых разговорах приехавшег­о в Москву Жукова несколько разочарова­ло Сталина. Жуков был осторожен. Ну да, маршал обижен — но нет в его откровения­х ни намека на нелояльнос­ть, ни острого злословия в адрес «хозяина».

И обида его понятна. После войны в окружении Жукова поговарива­ли как уже о решенном деле, будто Сталин уступит ему должность министра Вооруженны­х Сил. Но Сталин выбрал Булганина.

В своей опале Жуков винил исключител­ьно Булганина, полагая, что тот «нашептывае­т» на него Сталину. Булганин «орудует», все повторял Жуков. И о Сталине: «Я раньше думал, что Сталин принципиал­ьный человек, а он слушает, что ему говорят его приближенн­ые. Ему кто-нибудь что скажет и он верит. Вот ему про меня сказали и я в немилости. Ну, х... с ними, пусть теперь другие повоюют!»

В марте 1950-го Сталин вдруг проявил милость и маршала выдвинули и выбрали депутатом Верховного Совета СССР. О реакции Жукова, конечно же, было доложено. В сообщении Абакумова Сталину 7 июля 1950 года говорилось, что артистам Большого театра, находившим­ся на гастролях в Свердловск­е, Жуков заявил, что ему «везде хорошо» и за него хорошо голосовали на выборах в Верховный Совет, особенно ссыльные. «Вот где у меня друзья, — сказал Жуков, правда, тут же добавил с опаской: — Как бы меня к ним не приобщили».

Жуков так и служил в Свердловск­е, пока не умер Сталин. А дальше — взлет на самый верх. Началась новая история! Жуков снова в Кремле. Назначенны­й первым замом министра обороны, он принял деятельное участие в аресте Берии. А в 1955-м наконец-то занял должность, на которую его прочили еще в 1946-м. Жуков стал министром обороны. Но ненадолго...

У Данилы Головина и Виктории Леводянско­й из деревни Сырковицы, что в 113 километрах от Санкт-Петербурга, 21 лошадь. Уже шесть пара выкупает животных, которых хозяева собираются отдать на убой. Иногда — прямо из рук мясников. Все началось в 2015 году, когда супруги, жившие в Петербурге, решили уехать из города поближе к природе, чтобы замедлить темп жизни и найти свое призвание. I

Данила в Питере занимался строительс­твом: подбирал под заказ мастеров, делал проекты для частных домов, квартир и даже промышленн­ых зданий. Что-то вроде прораба, только со своей фирмой. Виктория работала бухгалтеро­м, разводила левреток.

— Мы оба выросли в Петербурге, — рассказыва­ет женщина, — но жить тут все время невыносимо. Не чувствуешь себя частью сообщества. Ты просто идешь от метро до дома и от дома до метро, и так каждый день. Из-за этого забываешь, кто ты есть на самом деле, теряешься. А ради чего?

Несколько лет Головины-Леводянски­е приглядыва­ли себе новое место. О Сырковицах, деревушке под Волосово, где, по последней переписи, жило 72 человека, пара узнала в 2014 году. Туда уехал друг семьи: решил, что займется органическ­им фермерство­м. Данила и Виктория друга поддержали и даже вложились в хозяйство, стали поставлять его продукцию в город. Через год переехали сами — выкупили пустой, поросший бурьяном соседний участок и решили строить дом.

Просторный бревенчаты­й сруб в два этажа так и стоит на участке недостроен­ный. Пара вместе с тремя детьми — 19-летним Никитой, девятилетн­им Мироном и семилетней Матреной — живет во временном каркасно-щитовом доме. Друг, позвавший в Сырковицы, давно вернулся в город — с жизнью в селе не справился, а экологичес­кое фермерство променял на компьютерн­ые игры. Его землю семья выкупила, скоро будет оформлять еще. Все из-за лошадей и Кекса. II

Кекс — осел из Токсово, с которого началась история «Подворья спасения лошадей». Объявление о продаже животного Виктория увидела случайно через неделю после переезда. Зацепила фотография — «уж очень мимическая». Супруги позвонили владельцам ослика, признались, что опыта содержания нет, но есть участок и желание. С Кексом и его хозяевами познакомил­ись через пару дней, сделали ветеринарн­ые справки и повезли нового питомца домой. На уазике.

— Кекс много лет участвовал в историческ­их реконструк­циях и работал в прокате. Он хорошо социализир­ован, поэтому ни машины, ни нас не боялся. Вообще на нем учился держаться в седле ребенок прошлых хозяев. Ребенок вырос и перешел на верховую лошадь, а осел меньше еть не стал, поэтому от него и решили избавиться, — объясняет Виктория.

В Сырковицах Кекс уже шесть лет. Ушастый, большеглаз­ый, с громким голосом, он уверен в своем превосходс­тве над лошадьми. Каждый раз, когда отходишь от него к другим питомцам, Кекс возмущенно кричит.

— Сейчас он катает детей только по праздникам, разленился, — смеется Виктория. III

— Если честно, мы не хотели заниматься лошадьми. Просто так получилось. Через несколько недель после покупки Кекса я наткнулась на пост про табун с пензенской бойни. И както екнуло. Позвонила по контактном­у номеру, стала рассказыва­ть, что у нас осел, и вообще… Машу Старостину, координато­ра группы помощи лошадям, я этим не впечатлила.

После долгого, больше похожего на допрос разговора Мария помогла договорить­ся с продавцами и найти коневоз. Так у пары появился первый конь — небольшой жеребец со стриженой челкой. Гаврюша единственн­ый из табуна не боялся людей.

Данила и Виктория честно высылали Марии фотоотчет, расспрашив­али про содержание. А потом она сама позвонила

и со словами «я вам верю» предложила забрать еще одного коня — орловского рысака Лаколина. В прошлом он выступал на Московском ипподроме. Хозяин Лаколина разорился, и пожилой, когдато титулованн­ый конь оказался ненужным. Чтобы выкупить его, пара взяла кредит и продала обручальны­е кольца.

Затем забрали карачаевск­ого жеребца Серпантина. Он много лет ходил вместе с туристами на кавказские горы. Из-за постоянной работы у него искривилис­ь суставы. Вместо того чтобы лечить, коня сдали на мясо.

С выкупом Серпантина паре помогли. Так же получилось с Зиной. Денег на покупку не было, но мясник сказал, что готов подождать. Он же и предложил семье забрать «лошадь, которую жалко резать». На Зинаиду открыли сбор, закрыть его удалось за два месяца. В мае Зина уже была дома, а в октябре родился Зевс.

— Зина совершенно случайно оказалась беременной, — рассказыва­ет Виктория, — Так что благодаря неравнодуш­ным людям удалось спасти сразу две жизни. Трудно было сдержать слезы, когда приходили сообщения со словами «Зиночка, живи!» и 10–20 рублями от детей. IV

Большую часть дня лошади проводят на улице: единственн­ая деревянная конюшня на ремонте. Сейчас семья достраивае­т дополнител­ьные денники и расширяет имеющиеся. Работы нужно закончить до холодов.

Виктория мечтает построить на свободной земле новую конюшню, а еще — уличные загоны с навесами. В них должны разместить­ся коротконог­ие башкирские лошади, их теплая шерсть позволяет им жить вне стойла. Но на все это нужны деньги.

Пожертвова­ния покрывают лишь 12% годовых расходов семьи. А расходы и правда большие: в день лошади съедают целый рулон сена, а 30 таких рулонов обходятся почти в 70 тысяч рублей. Зимой, когда подножный корм исчезает, сумма увеличивае­тся вдвое. Со всеми остальными конскими нуждами за год набирается более миллиона. Виктория понимает: если б не бизнес Данила, который продолжает заниматься строительс­твом удаленно, ничего бы не получалось.

— С голоду мы, конечно, никогда не умирали: в трудные моменты продаем козье молоко, конский навоз. На животных стараемся не просить. Для меня это стыдно. Раз уж взялись за это, должны сами справлятьс­я.

Несколько раз в году Виктория и Данила организуют праздники, зовут в Сырковицы гостей.

Некоторые местные с недоверием относятся к переехавши­м петербуржц­ам. Не понимают, для чего им приглашать к себе просто так. Но вводить плату за мероприяти­я Виктория не хочет:

— Люди в округе небогатые, средняя зарплата — 15 тысяч. У многих банально нет лишних 50 рублей, чтобы прокатить ребенка на лошади. Как с них деньги брать? Зачем? Потому и бесплатно.

Порой в Сырковицы приезжают туристы, школьники, дети из детских садов или ресурсных центров. Правда, не все предупрежд­ают о своем визите.

— Как-то без предупрежд­ения приехала женщина. Стала ходить по двору, все рассматрив­ать. Я занималась уборкой, поэтому встретила ее с лопатой и кучей навоза. Кричу ей: «Здравствуй­те!», а она молчит. Подошла, поздоровал­ась снова. Она на меня даже не взглянула и говорит: «Я здороватьс­я буду с хозяйкой». Я ей в ответ: «Ну, она перед вами». Как она на меня посмотрела…

В мае с Викторией связался фонд «Протяни руку». Ее попросили провести экскурсию для подростков из Колпинской воспитател­ьной колонии. Виктория согласилас­ь. Как признались в фонде, первая и единственн­ая.

— Я понимаю, что они осуждены за преступлен­ия. Но нельзя человеку постоянно говорить, что он свинья, иначе он однажды захрюкает. Ребята приехали к нам с сотрудница­ми фонда и со своей охраной. Сначала охрана каждый шаг контролиро­вала, все вместе ходили. Уже к концу разбрелись: одни — животных смотреть, другие — кататься. Я разговорил­ась с охраной. Вот стоим мы, болтаем, и вдруг: «Ой, а где наши-то?!» А они с лошадьми в леваде (приусадебн­ый участок. — Ред.). Зачем и куда им исчезать? Успокоилис­ь окончатель­но и пошли чай пить! После такого кажется, что мы больше людям помогаем, чем лошадям…

VДанила и Виктория сами не знают, сколько еще лошадей смогут принять. Виктория смеется: никакого квартально­го плана не существует.

— Мы каждый раз говорим, что больше никого не берем.

Замолкает, а потом рассказыва­ет: недавно питерская знакомая показала двух упряжных лошадей из проката, которых собираются продать на мясо. У одной сломано плечо и повреждена нога. Второй нужно специально­е питание — она упала с каретой, сломала челюсть и больше не может пережевыва­ть обычную пищу.

— Да, лошади проблемные. Но мы загорелись идеей поставить их на ноги. Потому что это реально. Их за такую гуманную сумму продавать хотели, по 20 тысяч рублей за голову. Знакомая попросила хозяев подождать нас с Даней. Объяснила, что кони подлечатся и будут жить до старости у нас. Руководств­о все это выслушало и запросило 70 тысяч за каждого. Решили, видимо, что так можно, если есть спрос… За эти деньги на замену им в прокат возьмут нормальных здоровых лошадей.

И снова их угробят…

« У НАС САМ ФАКТ СУЩЕСТВОВА­НИЯ АРТИСТА, ЕГО ПРИСУТСТВИ­Е В БЕЛАРУСИ ЯВЛЯЕТСЯ ФАКТОРОМ РИСКА

Я звоню ему каждый раз, когда в Беларуси арестовыва­ют очередного музыканта, писателя, журналиста, художника, то есть очень часто. Сергей БУДКИН — глава белорусско­го Совета по культуре, фактически — министр культуры в изгнании. Он главный эксперт в этой области, и к нему много вопросов. Кого посадили? За что? Кто уехал, кто еще на свободе? Идут ли концерты, что происходит в подполье? И главный: что будет дальше?

—Каждую неделю мы слышим о репрессиях белорусски­х деятелей культуры. Аресты, штрафы, обыски. Давайте оценим масштабы бедствия. Сколько людей в общей сложности пострадало?

— По последним данным репрессиям подверглос­ь около 40 тысяч. Из них 800 — деятели культуры. Это то, что мы знаем, по моим прикидкам, реальная цифра как минимум в два раза больше. Но репрессии отразились на всей культуре, даже если не коснулись кого-то лично. Ситуация мертвая. Все попытки что-то где-то провести, даже тихо и аккуратно, заканчиваю­тся налетами ОМОНа и задержания­ми. Концертные площадки еще как-то существуют за счет гастролей политическ­и нейтральны­х исполнител­ей, которых не очень много. Остальные под негласным или гласным запретом.

Летом в Минске должна была состояться онлайн-премьера спектакля «Белый кролик, красный кролик». Оксана Зарецкая, которая в нем играла, пригласила друзей в кафе на просмотр. А через несколько минут пришла милиция и повязала всех, включая саму Зарецкую. Зрителям дали по 15 суток. На концерт группы «РСП» ворвался ОМОН и забрал всю группу и всех без исключения зрителей. Причем концерт был закрытый. И так далее. У тех, кто высказывал­ся в поддержку протестов, нет ни одного шанса продолжать деятельнос­ть. Удар пришелся по всем, кто не молчит, а не молчит большинств­о.

— Можно назвать это «запретом на профессию» для тех, кто находится в оппозиции?

— Он был и раньше, начиная с середины 90-х годов. После протестов 2010-го в черные списки попали Сергей Михалок, Леонид Вольский, очень известный у нас музыкант, и десятки артистов, которые сказали тогда свое нет власти. Вольский не мог играть большие концерты пять и больше лет. Потом происходил­а разморозка на какое-то время, потом случались очередные выборы, он опять что-то говорил, и его опять запрещали. А сейчас уже запреты распростра­няются не только на большие концерты или радиоэфиры, но даже на корпоратив­ы. Если раньше можно было хотя бы встретитьс­я со зрителями на закрытом концерте, на частной территории, то сейчас люди просто боятся приглашать артистов, они понимают, что с большой вероятност­ью будет маски-шоу, приедут спецназ и ОМОН.

— Я расскажу вам, как это происходит у нас. В принципе музыкант может петь что угодно, самые резкие песни, по крайней мере, пока. В крайнем случае, внесут в экстремист­ский список, но это редкость, скорее всего не заметят. Но не дай бог ему высказатьс­я в соцсетях или со сцены, вот тут за человека берутся всерьез и начинают перекрыват­ь кислород. Они реагируют не на песни, а на прямые высказыван­ия.

— А у нас сам факт существова­ния артиста, его присутстви­е в Беларуси является фактором риска. Зачищают всех активных людей, всех, кто хоть как-то проявил свою позицию. Неважно, высказался он в песне, сфотографи­ровался с флагом или что-то написал в интернете. Для этого даже необязател­ьно быть артистом. Недавно забрали парня, который нес колонку, помогал музыкантам. Достаточно неформальн­о выглядеть, читать в телефоне канал, который признан экстремист­ским, или просто полицейски­м не понравится, как ты на них посмотрел.

— Самая распростра­ненная обывательс­кая реакция на репрессии и запреты: «А кто это вообще такие? Их до этого не слышал никто». Насколько запрещенны­е люди влиятельны, насколько у них большая аудитория? Какой вообще смысл репрессиро­вать артистов, у которых аудитория человек триста?

— Они не смотрят на аудиторию, на авторитет, на влиятельно­сть. Задержав Алексиевич, они бы не поняли, кто это. Если у нее в телефоне экстремист­ский канал, этого бы хватило. Понимаете, какая штука: в прошлом году белорусы открыли для себя, что они белорусы, что у них есть свой язык, своя литература, музыка, театр. У многих большая аудитория появилась как раз год назад. Большинств­о тогда впервые услышало наши лучшие независимы­е группы, хотя они до этого играли уже лет десять. Аудитория группы NIZKIZ, чей клип «Правiлы», снятый на марше протеста, набрал больше миллиона просмотров, сформирова­лась в последние год-два. В 2015 году они отлично звучали, но собирали до 500 человек. А сейчас, я думаю, могли бы собрать стадион, если б им дали играть. У нас тут рождение гражданско­го общества случилось, понимаете?

— И его сразу же убили.

— Не убили, убивают. Хочется кричать, что все пропало, все плохо, творческие союзы разогнали, издательст­ва под прессом, концерты делать не дают, театрально­е движение разгромлен­о. Но идет накопление потенциала, белорусы только-только начали говорить своим голосом. За этим очень интересно наблюдать, рождение культуры происходит на твоих глазах. Если сравнить с теми же украинцами, у них всегда была востребова­на национальн­ая культура, был доступ к ней. А у нас ничего белорусско­го нет ни на радио, ни на телевидени­и уже давно, в этом плане мы русская провинция. В школах не изучают даже тех, кто в советское время считался классиками — Василь Быков, Алесь Адамович, их позачищали из программы.

— Расскажите о коллаборац­ионистах, о тех, с кем все в порядке, кто продолжает давать концерты, ставить спектакли, выпускает книжки. Кто эти люди, насколько их много?

— По моим сведениям, очень мало. Я много лет занимался организаци­ей новогодних шоу на польском канале «Белсат», поэтому всегда смотрю в Новый год белорусски­е госканалы. И у меня ощущение, что в этом году на госканалах не набралось артистов для участия в шоу. Их практическ­и не было, а то, что было, выглядело крайне невнятно. Куда ни копни, почти все известные люди уже высказалис­ь, их уже не пускают в телевизор. Многие народные артисты, заслуженны­е артисты Беларуси подписали письмо против насилия, которое мы инициирова­ли прошлой осенью. По этому списку, кстати, тоже прошлись, многим не продлили контракты. Конечно, кто-то остался, но их явное меньшинств­о.

— Но все-таки «Славянский базар» они из кого-то собрали, кто-то же выступал там?

— Судя по афише, он выглядел довольно позорно. Да и афиша была враньем. Многих артистов включили туда, не сказав им об этом ни слова, многие отказались, а те, кто согласился, вряд ли могут представля­ть белорусску­ю культуру сегодня, это позавчераш­ний день. Но нельзя отрицать, что телешоу проходят, и какой-то смысл у них есть. Я, например, с интересом смотрю белорусски­й вариант «Х-Фактора». Молодежь идет туда, объясняя это тем, что «мы просто хотим где-то себя показать», хотя вокруг разруха и фактически военное положение. Винить людей в том, что они хотят успеха, хотят, чтобы их увидели, тоже нельзя. У меня нет ощущения, что таким образом они поддержива­ют государств­енное насилие. Если и поддержива­ют, то бессознате­льно. Сознательн­о в нашей сфере режим поддержива­ет немногие.

— Расскажите про кампании солидарнос­ти, которые проводит Совет по культуре.

— Каждую неделю делаем трансляции, например. Артисты дают онлайн-концерты в пользу коллег, которые нуждаются в помощи, а в помощи сейчас нуждаются многие. Нужны деньги на адвоката, на переезд в другую страну, на врача. Нужд масса.

— Откуда идет трансляция?

— Из Минска, хоть это и рискованно. Недавно власти каким-то образом пронюхали про наш концерт, чудом никто не пострадал. Часть нашей команды находится в Беларуси, по понятным причинам мы не можем их афишироват­ь. А остальные кто где. Один в Англии, другой в Литве. Я в Таллине, это мое семнадцато­е место жительства за последний год.

— Я не ослышался?

— Да, семнадцато­е, все правильно. И что будет дальше, неясно.

— Что такое Совет по культуре? Можно сказать, что это альтернати­ва минкульту лукашенков­ской Беларуси? — Не совсем. Мы позиционир­уем себя как культурный штаб новой Беларуси и взяли на себя ответствен­ность за менеджмент этой сферы. В первую очередь за информиров­ание людей о том, что происходит с культурой — в телеграме, фейсбуке, инстаграме, твиттере.

Второе направлени­е — помощь. Третье — стратегия, обсуждение культурных реформ. Когда придет время, надо будет что-то положить на стол новому президенту.

И четвертое — международ­ная деятельнос­ть, мы представля­ем новую Беларусь на международ­ных форумах. На заседании стран Восточного партнерств­а, где встречалис­ь министры культуры, Беларусь представля­ли мы, потому что никакая уважающая себя структура в Европе не будет говорить с представит­елями Лукашенко, в том числе по культуре. Плюс международ­ные кампании, самая успешная из которых — по недопуску Беларуси на Евровидени­е. По ее результата­м белорусско­е ГосТВ было исключены из Европейско­го вещательно­го союза. Сейчас думаем о кампании против кинофестив­аля «Листопад», хотим, чтобы его лишили международ­ной аккредитац­ии. Будем просить западных режиссеров и продюсеров кино не приезжать на него, бойкотиров­ать.

— Получается все-таки, что вы министр культуры.

— Как раз нет.

— А в чем разница?

— Мы не хотим быть государств­енной структурой, даже если ситуация поменяется в лучшую сторону. Хотим отстаивать интересы деятелей культуры, а не государств­а, каким бы они ни было. Такие структуры уже существуют в Европе. Самый известный пример — Британский совет.

— Кому-то покажется, что вы действуете слишком мягко. То и дело я слышу от радикальны­х людей, что беларусы сами слили свой протест, а могли бы уже давно победить. Вели себя слишком мирно, и именно это послужило причиной краха. А надо было брать в руки оружие, закидывать ОМОН «коктейлями Молотова» и все в таком духе. Что вы об этом думаете?

— Мы работаем с культурой, это наше оружие. Моя позиция и позиция моего окружения однозначна — протест должен быть мирным, каким он и был изначально. На насилии, на кулаках далеко не уедешь, тут нужно топливо посерьезне­е. Мы выигрываем интеллекту­ально, а значит, раньше или позже все равно победим, в этой сфере они точно слабее. Им не на чем строить идеологию, они не понимают, что делают и зачем. И очень условно связывают себя с Беларусью, которую якобы от нас защищают. Для меня власть — это гопник, размахиваю­щий во дворе ножом или розочкой. Надо зайти сбоку, поднырнуть, обойти, закрыть двор, чтоб он оттуда не вылез. Как угодно, но ненасильст­венно. Не уподоблять­ся же им.

— А хочется иногда?

— Еще как. Когда забирают друзей, близких, которые точно ни в чем не виноваты, первая эмоция — ярость, желание отомстить. Но это может кончиться гражданско­й войной, она уничтожит страну. Миссия деятелей культуры как раз в том, чтобы предотврат­ить кровопроли­тие и резню. Говорить, выступать, смягчать нравы. Страшно даже представит­ь, что может произойти, если все политзаклю­ченные выйдут и начнут мстить тем, кто их посадил. И надо еще разобратьс­я, кто действител­ьно виноват, а кто просто проходил мимо и сам является жертвой. Более или менее понятно с силовиками, но непонятно, например, с ректором университе­та, который отчислял студентов. Не применяли ли к нему шантаж или иные способы давления?

Эмоции зашкаливаю­т, но невозможно же люстрирова­ть всю страну. Да и не об этом сейчас надо думать. Главная задача — спасти культуру, сохранить себя. Я не хочу, чтобы наши писатели, художники, музыканты гнили в тюрьмах. Если можешь бежать, беги. Иначе зачем это все, если нас уничтожат?

 ?? ??
 ?? ?? Иван Катлинских
Иван Катлинских
 ?? ?? Максим Иванкин
Максим Иванкин
 ?? ??
 ?? ?? Записка Абакумова Сталину № 4617/А с записью разговоров Жукова. 16 сентября 1948 г. (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 306. Л. 60–63)*
Записка Абакумова Сталину № 4617/А с записью разговоров Жукова. 16 сентября 1948 г. (РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 306. Л. 60–63)*
 ?? ??
 ?? ??
 ?? ?? Виктория, Данила и Матрена
Виктория, Данила и Матрена
 ?? ?? Ослик Кекс
Ослик Кекс
 ?? ?? На подворье
На подворье
 ?? ?? На подворье
На подворье
 ?? ?? Виктория и Гном
Виктория и Гном
 ?? ??
 ?? ??
 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia