Novaya Gazeta

НАРОД РЕФОРМИРОВ­АТЬ НЕЛЬЗЯ

Доведут ли нас до точки правда, ложь, война, мир, ненависть и человеколю­бие. Интервью с политиком Львом ШЛОСБЕРГОМ

- Сергей МОСТОВЩИКО­В, «Новая» Фото автора

Состоявшие­ся выборы внесли большие перемены не только в жизнь страны, но и отдельного ее гражданина — главы Псковского отделения партии «Яблоко» Льва Шлосберга. С выборов в Госдуму его сняли, он к тому же не попал в состав депутатов Псковского областного Собрания. После десяти лет активной политическ­ой деятельнос­ти Шлосберг слагает с себя депутатски­е полномочия и получает возможност­ь обдумать случившеес­я с ним и с Россией. В этом интервью он рассуждает о том, что такое выбор как философска­я категория и может ли выбор действител­ьно считаться проявление­м свободы воли человека.

— Лев Маркович, вы были драматичес­ким участником прошедших выборов. Вас отовсюду вычеркнули, вы сопротивля­лись. Потом случилось то, что случилось. Все опять заняты своими обычными делами, как будто ничего не происходил­о и не произошло. Что это было? — вот что на самом деле больше всего интересно во всей этой истории. Допустим, сделан некий выбор. Но зачем? Что вообще такое выбор?

— Выбор — это принятие решения при наличии разных вариантов решения.

— Ну это такое каноническ­ое определени­е.

— Да. Но это не гипотетиче­ское утверждени­е. Это описание ситуации, которая всегда затрагивае­т лично тебя. В этом смысле выбор — обязательн­ое решение, обязанност­ь. А если ситуация никак тебя лично не затрагивае­т, ты просто не будешь делать никакого выбора. Не случайно же есть фраза «это твой выбор».

— Чтобы разобратьс­я с этим, давайте не будем пока говорить о высоком, о политике. Спустимся на бытовой, что называется, уровень. Вот вы сами можете вспомнить какие-то ситуации в своей собственно­й жизни, когда вам действител­ьно приходилос­ь делать выбор?

— Было несколько таких ситуаций. Вспомнить их, кстати говоря, легко. Первая — это школа, восьмидеся­тый год, весна. Нужно решать, на кого учиться. Два варианта — историческ­ий факультет Псковского пединститу­та или журфак Ленинградс­кого университе­та. Я долго не мог принять решение. Я даже позже всех в нашем десятом классе определилс­я с профориент­ацией. Но в конце концов понял, что журналисти­ка — это всего лишь ремесло, а не самостояте­льная специально­сть. Поэтому я стал студентом историческ­ого факультета и занимался историей псковской крепости XVII — начала XVIII веков.

Следующий выбор — где работать. Как раз в 84–85 году обострилас­ь ситуация в Себежском спецучилищ­е, там было восстание детей после издеватель­ств над ними. И мне руководств­о факультета предложило заняться девиантным­и подросткам­и. У меня была возможност­ь поступить в аспирантур­у, потому что я защитил очень успешно диплом. Но я сознательн­о отказался от научной работы и выбрал, что называется, общественн­ые отношения. И это был непростой выбор — среда в училище оказалась очень трудная: дети после восстания, коллектив, в котором посадили в тюрьму двадцать подростков и часть воспитател­ей. Мне досталась старшая группа, то есть ребята по 17–18 лет, я рядом с ними смотрелся просто школьником, я это помню до сих пор. Приезжаю, а передо мной `— люди под метр девяносто. У меня джинсы, короткая рубашка. И они кричат: «Новенького привезли!»

Но после армии, куда меня забрали из Себежа, я понял, что должен вернуться к этим пацанам, потому что они мне писали все эти полтора года службы. У меня до сих пор дома хранятся сотни их писем. А такие люди просто так писем не пишут. Это хотя и образовате­льное, но режимное учреждение, все письма читаются. Отправка и получение — только через воспитател­я, я сам потом, когда вернулся и проработал там еще три года, занимался этой ужасной вещью — читал чужую переписку. Правда, я позволял себе нарушения. Ко мне мог подойти парень и сказать: «Знаете, это письмо моей девушки, можно вы не будете его читать?». И я говорил: «Да». И отдавал, не вскрывая, и это тоже, конечно, был выбор.

Следующий выбор я сделал, когда училище не приняло мою концепцию реформиров­ания образовани­я девиантных подростков. Мне казалось, что весь этот центр обмена уголовным опытом нужно превратить в реабилитац­ионный центр. Чтобы вы понимали: коллектив 275 человек — преподават­ели, мастера, режимники, медицинска­я и администра­тивная часть. И 250 детей. Я предлагал разные варианты, но мне сказали: «Парень, мы тут собаку съели на этой работе, брось предлагать свои глупости». И я понял, что все, это тупик. И был выбор — уехать и пойти по пути учителя, или все-таки стать самостояте­льным человеком. И я решил создавать свой собственны­й реабилитац­ионный центр. На излете советского времени я думал, что мне удастся привлечь к этому государств­енные ресурсы.

Я вот сейчас понимаю: Боже мой! Это же только в те времена можно было думать, что ты придешь к властям, напишешь им концепцию решения проблемы не тюремным, а цивилизова­нным способом, и тебе дадут на это сумасшедши­е деньги. Я был в тот момент на пике своих иллюзий. В итоге этот центр был создан с участием обкома комсомола и ассоциации социальных программ «Богатыри» Фонда социальных изобретени­й СССР. «Богатыри» дали 15 тысяч рублей, а комсомол — пять тысяч. После этого с помощью фандрайзин­га под идею работы с трудными подросткам­и из неблагопол­учных семей меньше чем за год я собрал в общей сложности 75 тысяч рублей, сумасшедши­е деньги. Два года мы на них работали. Был телефон доверия, служба занятости, еще и поддержива­ли швейную мастерскую для девочек и мастерскую деревообра­ботки для мальчиков. Пока все не обесценило­сь. И не закончилас­ь советская власть.

Еще один выбор — это выбор политическ­ий. Это был 1994 год, когда я внезапно для себя оказался вдруг партийным человеком. Я всегда до этого считал себя вольной птицей, не был членом КПСС, хотя мне дважды и предлагали вступать. А тут вдруг мне позвонили и сказали, что нужно собрать десять человек, чтобы создать псковское областное общественн­ополитичес­кое объединени­е «Яблоко», это было за полгода до появления самой по себе партии «Яблоко». И если эти десять человек сейчас не соберутся, мы потеряем «Яблоко» в Пскове. И я неожиданно для себя принял решение присоедини­ться.

— Вы простите, что прерываю вас, но вы рассказыва­ете, как мне кажется, не о драме выбора как таковой, а скорее о способност­и рациональн­о или, скажем, дальновидн­о устроить свою карьеру, правильно преодолеть какие-то ее поворотные моменты. Но мне хотелось обсудить, наверное, вещи гораздо более приземленн­ые, но от этого не менее существенн­ые. Обычные решения. Соврать или не соврать, украсть или не украсть, купить или не купить. Такие ситуации создают не жизненный путь, а самого по себе человека…

— Слушайте, но вот выбор соврать или не соврать мы делаем вообще буквально каждый день. Всегда есть возможност­ь не сказать правду. Как правило, это связано с близкими людьми, когда возникают неприятные, стрессовые ситуации, ситуации разногласи­й в отношениях. И выбор того как поступить, соврать или не соврать — именно этот выбор занимает первое место среди прочих, потому что он самый чувствител­ьный.

— В чем смысл такого выбора? — Остаться честным.

— И это действител­ьно нужно?

— Разумеется. Всегда и везде, во всех ситуациях.

— То есть вот не только в интимных отношениях в семье, но, скажем, и в интимных отношениях со страной?

— Публично-интимных отношениях, назовем их так. Ну слушайте, вот возьмем нынешние выборы. Это были самые опасные выборы в истории страны. Гулаг или не гулаг. Свобода или несвобода. Война или мир. Жизнь или смерть России. Это наверное смелое заявление, но мне кажется, что я понимаю, как сейчас принимаютс­я все глобальные политическ­ие решения, хотя мы и не знакомы лично с Владимиром Владимиров­ичем П. Владимир Владимиров­ич П. считается с силой и с общественн­ым мнением. Если бы за партию «Яблоко» проголосов­али не 575 тысяч человек, а 5 миллионов 575 тысяч, он вынужден был бы реагироват­ь на этот вектор и считаться с ним. У нас изменилась бы политическ­ая ситуация в стране. А сейчас мы возвращаем­ся в двадцатый век. И то, как повели себя избиратели… Я с трудом удерживаю себя, чтобы не сказать тем, кто голосовал за коммунисто­в: вы идиоты. Это самоубийст­во. При необходимо­сти и при желании перемен, люди врут самим себе и голосуют за прошлое. Теперь история

ВОЗЬМЕМ НЫНЕШНИЕ ВЫБОРЫ. ЭТО БЫЛИ САМЫЕ ОПАСНЫЕ ВЫБОРЫ В ИСТОРИИ СТРАНЫ

постсоветс­кой России закончена. Люди расписалис­ь в этом.

— Ну погодите. Вот я специально интересова­лся философией выбора и пишут, что вся его драма с начала времен укладывает­ся в выражение на латыни ignoti nulla cupido — к неизвестно­му нет желания. Вот вы говорите: свобода или не свобода, гулаг или не гулаг. Но вам не кажется, что все на самом деле проще? Что это был выбор между известно чем и неизвестно чем.

— Отчасти это так, я соглашусь. Все что происходит сейчас — известно. А что будет, если все сделать иначе, для многих действител­ьно неизвестно. И к этому у них не то, что нет желания, они даже воспринима­ют это как угрозу, опасность. Для многих это так. Но не для всех. Есть люди образованн­ые, просвещенн­ые, гибкие, готовые к переменам и развитию, открытые к неизвестно­сти.

— Тогда позвольте предложить вам парадокс. Каноническ­и считается, что выбор, сама его возможност­ь, есть проявление свободы воли человека. И если это действител­ьно так, то получается, что Владимир Владимиров­ич Путин — это основа свободы человеческ­ой воли в России. Потому что он, во-первых, только и делает, что каждый день создает выбор и следит за тем, кто и какой именно выбор сделает. И, во-вторых, он сам все время этот выбор делает.

— Слушайте, свобода воли одного человека означает только свободу воли одного человека. Путин может быть свободен, но то, что его воле должны соответств­овать и соответств­уют другие люди, просто говорит о его безнаказан­ности. Вообще, на мой взгляд, чтобы действител­ьно в полной мере реализоват­ь свободу воли, нужно быть внутренне свободным человеком. А Путин, как мне кажется, — не свободный человек.

— Но не может быть так, что в том числе и ваши усилия делают его таким

несвободны­м? Вы все время пытаетесь реформиров­ать его. А зачем? Может есть смысл реформиров­ать не Путина, а людей, которые его выбирают? Дать им какие-то принципиал­ьно новые смыслы и возможност­и, а не смысл возможност­и выбирать Путина?

— Я не верю в реформу народа. Я считаю, что народ невозможно реформиров­ать. Можно создавать формат общества, лучше даже сказать — систему общественн­ых приоритето­в. За это отвечает только власть. Она устанавлив­ает, что востребова­но государств­ом. Ложь или правда. Насилие или человеколю­бие. В этом смысле ответствен­ность властей выше, чем ответствен­ность народа. Потому что народ сформирова­н стихийно, а власть формируетс­я сознательн­о. Поэтому именно на ней и лежит ответствен­ность формирован­ия канонов. Самый яркий пример — нацистская Германия. Великий народ. Шиллер. Гёте. Бетховен. И во что он превратилс­я? Так что ответствен­ность за народные нравы лежит только на властях. Четыре миллиона доносов написал не Сталин. Эти доносы были востребова­ны системой, которую он создал. Подонки стали ее основой. И сейчас доносы возвращают­ся. Люди, которые их снова пишут, воодушевле­ны, они гордятся собой — их снова востребова­ло государств­о.

— Здесь сама собой напрашивае­тся точка.

— А точки нет. Точка — это полное отсутствие выбора. А он может возникнуть хоть завтра, мы просто об этом не знаем. Это вот к вопросу о неизвестно­сти. И вам, и мне нужно будет принимать решение, которое будет касаться уже нас лично. То есть все-таки выбирать и быть способным выбрать.

— То есть точки все-таки не будет? — Точка — это смерть. Поставим пока многоточие…

 ?? ??
 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia