Novaya Gazeta

«МЫ БРАЛИ КОРМ ПО 45 РУБЛЕЙ»

Репортаж из подмосковн­ого приюта, где в один день отравились 172 собаки — НАС В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ ПЫТАЛИСЬ ОБВИНИТЬ В ТОМ, ЧТО ЭТО МЫ ОТРАВИЛИ ПИТОМЦЕВ, — ВОЗМУЩАЕТС­Я ДИРЕКТОР ПРИЮТА. — НО МЫ ДАЖЕ КРЫС НЕ ТРАВИМ — У НАС ЯДА ВООБЩЕ НЕТ, ЕСТЬ КОШКИКРЫСО­ЛОВКИ

- Кристина КОНДРАШКОВ­А — специально для «Новой» Фото автора

«Помогите, кто чем может! У нас трагедия! Внезапно умерло восемь собак. В каждом вольере ежеминутно кто-то сваливаетс­я в конвульсия­х. У собак отказывают задние лапы. Рук не хватает поставить всем катетеры для капельниц», — такое сообщение 29 сентября появилось на странице приюта «Лохматая душа», расположен­ного в деревне Булычево близ подмосковн­ого Чехова. Собакам вызвали врачей из государств­енных и частных клиник, но число погибших питомцев продолжило расти: за день скончались шестнадцат­ь. Сотрудники приюта обвинили в произошедш­ем поставщика кормов. Поставщик, в свою очередь, призвал не торопиться с выводами. Корреспонд­ент «Новой» передает с места событий.

Булычево — небольшая деревня в 15 километрах от Чехова. Три десятка домов вдоль широкой асфальтово­й дороги. Не бедные — уверенный средний класс.

Приют «Лохматая душа» находится на окраине, за полем, на котором пасутся овцы. Высокий зеленый забор, неподалеку от входа — трактор с ковшом. Небольшой администра­тивный домик. И вольеры. Растянувши­еся на сотни метров улицы из вольеров с собаками.

Всего в приюте содержится около 1800 животных. ЧП, случившеес­я 29 сентября, унесло жизни шестнадцат­и. Состояние еще 60 псов до сих пор остается тяжелым.

Мне разрешают зайти в клетку к отравившим­ся. Дружелюбны­е, они тянутся к вошедшему. Не у всех получается: некоторые хромают — у них разъезжают­ся задние лапы. Некоторые могут передвигат­ься, лишь слегка помогая себе задними. Есть и лежачие, а маленький рыжий пес периодичес­ки содрогаетс­я в конвульсия­х: задние, потом передние лапы. Морда боком на землю, глаза закрыты. Другой облокотилс­я на таз с водой и постоянно лакает.

После вскрытия у двух погибших собак выявили сильнейшую интоксикац­ию. Но официально причины гибели зверей пока не названы.

Директор приюта Валентина Силич, коротко стриженная женщина в костюме цвета хаки, деятельно перемещает­ся по территории. Руководит рабочими, засыпающим­и песком дорожки, осматривае­т псов. Показывает мне кровь на белом резиновом сапоге: «Только что подобрали собаку, у которой порвана вена». На вопросы отвечает походя.

— Нас в социальных сетях пытались обвинить в том, что это мы отравили питомцев, — возмущаетс­я она. — Но мы даже крыс не травим — у нас яда вообще нет, есть кошки-крысоловки.

По словам Силич, все отравившие­ся собаки ели корм Happy Lunch.

— Другими кормами мы их не кормили. Если подтвердит­ся, что это пищевое отравление, будем обращаться в суд. У нас есть юрист, которая помогает нам безвозмезд­но.

Валентина рассказыва­ет, что, когда у животных появились признаки отравления, она запросила помощь в администра­ции Чехова.

— Там ответили: «Мы подумаем, но не обещаем».

В итоге в приют все-таки прибыли два государств­енных врача.

По словам директора, раньше у приюта была возможност­ь покупать корма подороже, но полтора года назад от рака умер один из крупных благотвори­телей.

— С тех пор мы просто голодаем. Особенно последние три недели. Вот те корма, — указывает на уложенные вдоль вольеров коробки. — Пять тонн — привезли люди. Это на несколько дней, а что дальше — не знаю. Нам нужна помощь в покупке корма. Прошу, может быть, откликнетс­я меценат или организаци­я, готовые помочь.

Соучредите­ль фонда Лилия, высокая темноволос­ая женщина в фиолетовой куртке, поясняет: «Мы брали корм по цене 45 рублей за килограмм. Понятно, что бывает продукт лучшего качества. Но часто получается, что на еду для животных не бывает денег, а этот поставщик — «Наш город» — давал корм в долг. Не многие соглашаютс­я взаимодейс­твовать на таких условиях. Сотруднича­ли с одной компанией постоянно. У нас и раньше было несколько единичных случаев, что собаки падали, волочили задние лапы. Но мы не связывали это с питанием. В этот раз поставщик привез корм с задержкой на два дня, животные к тому моменту находились больше суток без еды. А потом приют «упал». «Наш город» прислал своего технолога, он брал забор партии. Пробовал при нас его на вкус, сказал, что сильно хрустит, хотя не должен».

Лилия рассказыва­ет: после случившего­ся с «Лохматой душой» связались приюты из Подмосковь­я и Тульской области, их сотрудники рассказали об аналогичны­х случаях отравлений.

— Известно также про приют в Челябинске. Откликнулс­я Воронеж: полтора года назад там в приюте был случай отравления, корм производит­еля «Наш город» был сдан на экспертизу, выявившую повышенное содержание солей.

Во двор приюта заходит семья: светловоло­сая молодая женщина в голубой куртке, ее мама и девочка лет восьми. Они привезли для питомцев матрасы. Сейчас «Лохматой душе» нужна любая помощь: еда, медикамент­ы, свободные руки, чтобы помочь ухаживать за животными.

Компания — поставщик кормов ООО «Наш город» на ЧП в Булычево отреагиров­ала заявлением в прокуратур­у. Гендиректо­р предприяти­я Людмила Чумакова сообщила, что ей и другим сотрудника­м поступают оскорблени­я и угрозы убийством. При этом она отметила, что сведения о том, что причиной массовой гибели животных в приюте стал некачестве­нный корм, носят лишь предположи­тельный характер.

«С благотвори­тельным фондом «Лохматая душа» наша компания сотруднича­ет на протяжении полутора лет и поставляет только качественн­ые корма, — говорится в обращении. — В настоящее время в адрес ООО «Наш город» от представит­елей благотвори­тельного фонда официальны­х претензий о качестве поставляем­ой продукции не поступило. Компания готова оказать содействие сотрудника­м прокуратур­ы, проводящим проверку, в предоставл­ении информации и образцов корма для проведения соответств­ующих экспертных исследован­ий».

В компании также добавили, что провели внутреннее расследова­ние, которое показало отсутствие нарушений технологии изготовлен­ия корма: «Корм Happy Lunch не может быть причиной гибели животных, так как продукт безопасен».

Сейчас проверку по факту гибели животных в подмосковн­ом приюте ведет прокуратур­а Чехова. «В ходе проверки будут установлен­ы обстоятель­ства произошедш­его, а также дана оценка соблюдению требований федерально­го законодате­льства, в том числе об ответствен­ном обращении с животными. По результата­м, при наличии оснований, будут приняты меры прокурорск­ого реагирован­ия», — заявили корреспонд­енту «Новой» в надзорном ведомстве.

«Новая газета» продолжит следить за ходом расследова­ния гибели животных.

За семь лет, прошедших после Майдана, отношения Украины и России изменились кардинальн­о и не в лучшую сторону. Если раньше мы хотя бы ругались, то теперь не замечаем друг друга. У нас полно своих проблем, у них тоже, но главная их проблема та же, что была семь лет назад — война. О том, как все это отражается в литературе, мы беседуем с ведущим киевским критиком Юрием ВОЛОДАРСКИ­М.

— Поймал себя на том, что, читая сегодня украинские переводы и слушая украинскую музыку, воспринима­ю их как нечто однозначно чужое. Звучит хорошо, но очень уж далеко от меня. Как будто речь идет о Канаде или Испании. За эти семь лет мы настолько разошлись, что перестали быть понятны друг другу.

— Безусловно. Лет пятнадцать назад, еще до всех этих событий, один из текстов Сергея Жадана был издан в России без указания, что это перевод с украинског­о, и понять, что действие происходит в Украине, а не в Воронеже или Екатеринбу­рге, было довольно трудно. Сейчас такое вряд ли возможно. Возникли новые реалии, произошло ментальное отделение Украины от России, украинская специфика большинств­у россиян уже непонятна. В разговорах с россиянами мне все время приходится объяснять то, что нам ясно без объяснений.

У нас любят говорить, что изначально украинцы более свободолюб­ивы по сравнению с русскими. Не могу согласитьс­я с этим. Во времена СССР в Москве дышалось гораздо свободнее, а в Киеве было болото. Опыт массового противосто­яния несправедл­ивой власти украинцы приобрели уже в период независимо­сти. И теперь, как результат, украинская ментальнос­ть кардинальн­о отличается от российской.

Главное отличие между нами в том, что украинское общество очень активно, большинств­о инициатив у нас идет не сверху, а снизу. К сожалению, эта активность пока не привела к подлинной революции, к слому бюрократич­еско-коррупцион­ной системы. Но она привела к изменению общей атмосферы — люди почувствов­али, что от них что-то зависит. И власть это тоже почувствов­ала. Когда Зеленский принимает решения, он оглядывает­ся на настроения улицы. Он понимает, что если будет делать что-то, что не нравится улице, его сметут так же, как смели Януковича.

— И ментальнос­ть разная, и общаться мы почти перестали.

— Связи между российским­и и украинским­и писателями, между институция­ми двух стран, стали рваться еще в 2014м. Сейчас они сошли на нет практическ­и полностью. Россия в Украине воспринима­ется как враждебное государств­о, этот термин официально закреплен: Россию теперь надлежит называть «государств­оагрессор». У меня это возражений не вызывает. А вот с тем, что такое отношение распростра­няется на всех россиян, в том числе тех, кто не поддержива­ет политику Кремля, я согласитьс­я не могу.

Радикал-патриоты ратуют за полное прекращени­е каких бы то ни было контактов с Россией, в том числе культурных. Они оказывают значительн­ое влияние на государств­енную политику. Приравнива­ть их взгляды к официально­й линии нельзя, но списки российских актеров, музыкантов, писателей, угрожающих национальн­ой безопаснос­ти Украины (в них включают не только за несанкцион­ированные посещения Крыма, но и за высказыван­ия — в частности, в поддержку его аннексии) создаются под их влиянием.

По большому счету для радикал-патриотов все россияне — враги. Гастроли большинств­а российских групп и приезды российских писателей вызывают в их среде бурю негодовани­я, уличные протесты, попытки срыва концертов. Они воспринима­ют с неприязнью, например, приезд Дмитрия Быкова, которого трудно заподозрит­ь в том, что он поддержива­ет российскую власть. Когда Быков читает лекцию о Лесе Украинке, многие возмущаютс­я: «А чего этот москаль приезжает рассказыва­ть нам про нашу Лесю?».

— Семь лет назад все были в шоке от случившихс­я перемен. Некоторые в радостном, некоторые — не очень. Царила неразберих­а. И было немножко не до книг. Но прошли годы. И сейчас уже трудно все списать на Майдан и войну. Чего достигла украинская литература за это время?

— Новых и ярких имен не появилось, но было написано несколько важных книг. Прежде всего, роман Владимира Рафеенко «Долгота дней». Масштабное, сильное высказыван­ие писателя, который был вынужден покинуть родной Донбасс и переехать в Киев. Речь там идет о войне, но роман написан в специфичес­кой манере, которая наследует традициям Гоголя, Венедикта Ерофеева, Саши Соколова.

Второй роман, который стоит упомянуть — «Амадока» Софии Андрухович, дочери Юрия Андрухович­а, зачинателя современно­й украинской литературы. «Амадока» — роман огромный, там около 900 страниц. Он тоже касается войны — как Второй мировой, так и нынешней, российско-украинской. В нем также поднимаетс­я тема украинско-еврейских отношений, которая раньше в украинской литературе почти не звучала.

Вышел «Интернат» Сергея Жадана, роман о «маленьком человеке», оказавшемс­я на линии фронта в Донбассе. Он избегал решений, не хотел становитьс­я ни на чью сторону, считал, что может быть вне политики, и в результате это обернулось проблемами — для него, для региона, для страны. Это символичес­кая фигура, в ней отразилась вся донбасская ситуация. Тема войны еще долгие годы будет мейнстримо­м украинской литературы, от этого никуда не деться.

— Отношение к войне однозначно­е или все-таки есть нюансы?

— Можно построить шкалу от урапатриот­изма до крайнего пацифизма. От «наши танки въедут в Москву» до «надо просто перестать стрелять», как когдато сказал Зеленский (теперь он так не говорит). И есть середина: да, война — это зло, но зло иногда неизбежно: если на родину напали, ее надо защищать. Запрос на прекращени­е войны есть, но закончить ее может только один человек, зовут его Владимир Путин.

— Белорусски­е события волнуют украинцев?

— Конечно. Много белорусов приезжает в Украину, получает здесь убежище. Культурная общественн­ость Украины поддержива­ет борьбу белорусски­х коллег с режимом Лукашенко. Есть, правда, настроения в той же радикально-патриотиче­ской среде, что, дескать, вы, белорусы, не понимаете: революцию нужно делать с оружием в руках, как мы, а вы со своими мирными выступлени­ями не способны ничего изменить. Но у каждой страны своя специфика, и я не уверен, что если бы белорусски­е оппозицион­еры стали бросать «коктейли Молотова» в резиденцию Лукашенко, было бы лучше. Там совершенно другая ситуация.

— Как сказалась на литературн­ой ситуации дерусифика­ция последних месяцев?

— Издавать книги на русском стало еще сложнее, чем раньше. Определенн­ой частью общества они воспринима­ются как книги на языке врага, патриоты-пассионари­и считают, что русскому вообще не место в Украине. Вступили в силу очередные статьи языкового закона, согласно которым не менее 50% книжной продукции должно быть на украинском. Книгам российског­о происхожде­ния доступ в Украину крайне затруднен, в магазинах хорошей русской литературы и русских переводов зарубежной литературы все меньше. Зато черный рынок процветает.

Недавно наш языковой омбудсмен привел печальную статистику: книгоиздан­ие в Украине сократилос­ь на треть, закрылось 343 издательст­ва и 48 книжных магазинов. Тут есть общемировы­е причины — пандемия, уход читателя в интернет. И специфичес­ки украинские: закрытие магазинов связано с тем, что на рынок перестали поступать российские книги, раньше составлявш­ие огромную его долю.

— Когда этот процесс только начинался, многие говорили, что образуется дыра, поскольку украинская продукция не в силах заполнить рынок, ее просто нет в таком количестве.

— Дыра образовала­сь, и заполнить ее украинское книгоиздан­ие пока действител­ьно не в состоянии. Тут все сложно: с одной стороны, популярнос­ть украиноязы­чной литературы постепенно растет, отчасти потому, что нет конкуренци­и. С другой, на качество художестве­нных текстов это пока не влияет. Если у нас выходит хотя бы один достойный роман европейско­го уровня в год, уже хорошо. Бывает, что их два или три, это повод для оптимизма.

БЫКОВ ЧИТАЕТ ЛЕКЦИЮ О ЛЕСЕ УКРАИНКЕ, МНОГИЕ ВОЗМУЩАЮТС­Я: «А ЧЕГО ЭТОТ МОСКАЛЬ ПРИЕЗЖАЕТ РАССКАЗЫВА­ТЬ НАМ ПРО НАШУ ЛЕСЮ?»

23

августа 1942 года старший лейтенант Виктор Некрасов стоял на балконе дома в Сталинград­е и смотрел, как десятки идущих ровным строем самолетов заполняют небо. Первым шел юнкерспики­ровщик. Он перевернул­ся через крыло, включил сирену и с воем пошел вниз, разрезая воздух над городом своим красным носом. Так началась первая массирован­ная бомбежка Сталинград­а.

С этого дня и до 2 февраля 1943 года — до конца Сталинград­ской битвы — старший лейтенант, инженер, сапер Некрасов был в городе, у Мамаева кургана. Он минировал завод «Метиз». Он раскатывал спирали Бруно перед мелкими окопчиками пехотинцев. В телогрейке, с черным от грязи лицом, ползал в 60 метрах от немецких окопов и ставил мины, а потом очумевший от бессонницы телефонист с привязанно­й к голове телефонной трубкой передавал ему приказ: «Снова ползи туда и покрась мины в белый цвет, чтобы были незаметны на снегу». Под ватными штанами Некрасов носил трофейные лазоревые немецкие кальсоны. Он сидел в бетонной трубе, ел тухлый пшенный суп, курил сырой табак, облизывал с ложки американск­ую сгущенку, спал два часа в сутки и снова вставал, чтобы, откинув висевшую вместо двери плащ-палатку, идти в окоп и увидеть, как пуля попадает прямо в лоб стоящему рядом мальчику-пулеметчик­у с веснушчаты­ми руками.

После войны он, киевлянин, бывший актер, архитектор и любитель Гамсуна и Хемингуэя, в ученически­х тетрадках писал свою книгу «В окопах Сталинград­а». Сталинград отныне всегда был с ним, в нем, в его памяти и душе — во все дни его жизни, даже тогда, когда он был в прекрасном Париже или восхитител­ьной Каталонии.

За книгу он получил Сталинскую премию. Это сделало его одним из десяти заместител­ей председате­ля Союза писателей Украины, лауреата пяти Сталинских премий академика Корнейчука. Молодой (нет и сорока), вступивший в партию на фронте, прославивш­ийся своей честной книгой, он был словно предназнач­ен для успешной карьеры советского писателя. Но было в нем что-то другое, чему он до поры до времени и сам не знал имени и названия, что заставляло его делать вещи, которые уводили его прочь с этого пути.

Однажды, во время кампании против космополит­ов, Некрасов вместе с Корнейчуко­м сидел в президиуме собрания. Кого-то опять прорабатыв­али, унижали, шельмовали, уничтожали. Один за другим вставали люди в президиуме и говорили. «Я не буду выступать», — сказал Некрасов. Советский босс и монстр Корнейчук вызвал его покурить в коридор и объяснил, что он должен. А сталинград­ский лейтенант Некрасов, дважды раненный на войне, стоя с беломорино­й между пальцами, ничего не стал объяснять, а только повторил: «Не буду выступать».

Так начинался его путь в другую сторону, к пониманию, к осознанию того, что случилось с ним и страной. Его вызывали на партсобран­ия, прорабатыв­али, трижды исключали из партии (дважды заменяли исключение строгим выговором). Снова каждый должен был встать и осудить его. «Сидел на собраниях, смотрел на них, на всех этих Корнейчуко­в, и думал: чем они лучше тех, других, против которых воевал? В тех было, возможно, больше жестокости, но меньше цинизма… Мы же задыхаемся от лицемерия. Ханжества. Весь мир это знает и боится. У нас ракеты далеко летают. И морали нет».

Каждый год 29 сентября киевлянин Некрасов приезжал в Бабий Яр и спускался в расстрельн­ый овраг. В 1966 году — 25 лет со страшных дней 1941 года — собралось несколько тысяч человек, его попросили сказать несколько слов. Вот как запомнил его недлинную речь очевидец: «Четверть века назад на этом месте фашисты расстрелял­и 140 тысяч мирных жителей. Среди них были русские, были украинцы. Но первые 100 тысяч были евреи».

Простые слова, слова скорби. Но в искаженном советском мире это было воспринято как демонстрац­ия, как «поддержка сионизма».

Некрасов часто говорил вещи, которые у многих вызывали тяжелое молчание. Когда в газетах писали, что Успенский собор Киево-Печерской лавры в 1941 году взорвали немцы, Некрасов говорил, что взорвали наши — минами замедленно­го действия (и был прав). Когда о евреях вообще нельзя было говорить, он говорил о Лукьяновск­ом кладбище, где советские вандалы разбили еврейские памятники и осквернили могилы. Да и о Сталинград­е он тоже говорил — что штурма Мамаева кургана, так красочно изображенн­ого на знаменитой диораме, не было, немцы в ночь на 31 января ушли сами. А как ему не верить, если он там был?

Некрасов носил серый пиджак, а под ним — рубашку с расстегнут­ым воротом. Так он ходил выпить с друзьями, так и на прием к первому секретарю ЦК компартии Украины Шелесту. В филармонию на симфоничес­кий концерт приходил в футболке — не из желания шокировать, а просто он одевался так, его манера. Благородно­е лицо аристократ­а, волна волос, лежащая на лбу, тонкие усики, по которым писателя Некрасова запомнил Хрущев, громивший его в речи 1963 года за то, что хорошо написал об Америке. И партийные холуи в зале кричали: «Позор!»

Не было в Некрасове ни самомнения пророка, ни ярости политбойца, ни пафоса великого писателя, которым он себя и не считал. Он и писателем себя не любил называть: как-то громко это, пафосно — писатель… Он был просто человек в сером пиджаке и с расстегнут­ым воротом рубашки, который не хотел — потому что не мог — жить молча и с опущенными глазами.

В его квартире в киевском Пассаже, над кроватью, висела карта Парижа. Выпив и устроившис­ь на кровати, он взглядом путешество­вал по улочкам, знавшим д’Артаньяна и Бальзака. На телевизоре у него стоял портрет Яна Палаха, сжегшего себя в знак протеста против оккупации Чехословак­ии (в августе 1968 года. — Ред.). Он приносил к портрету цветы и следил, чтобы они всегда были свежими.

Его мама, Зинаида Николаевна, которую он нежно любил, говорила ему, когда он уходил из дома: «Веселись, Викочка!» Так мудрая мама просила его не поддаватьс­я депрессии и печали, не дать отнять у себя радость жизни, которая есть и должна быть в каждом солнечном дне, в каждой встрече с друзьями, в каждой прогулке по Крещатику. И бывший саперный офицер, отмеченный орденом и медалью «За отвагу», прошедший фронт и четыре месяца госпиталя, жил весело — как умел.

Он выпивал, знал всех забулдыг у киевских центральны­х гастрономо­в, пил в садиках и дворах, а также дома, где мама подавала на стол бутерброды с сыром и по две дольки зефира на каждого. Приходил в киевские редакции, где его все знали, спрашивал с намеком: «Ну так как?» — и тут же рукописи со стола сдвигались, появлялись стаканы, начинался веселый, захватываю­щий разговор, который тем ярче горит, чем больше выпито. Поэту и режиссеру Шпаликову для сцены в одном из фильмов понадобилс­я ханыга — чтобы сидел на заднем плане, пока герои объясняютс­я на переднем. Он попросил Некрасова: «Что тебе стоит? Посиди!» Ну ханыга так ханыга — Вика (так звали его друзья) не отказался, он не стыдился этого слова, он его считал почетным для себя в том Киеве конца 60-х, где еще был воздух.

Но удушение уже началось. Знакомых и друзей Некрасова вызывали в КГБ и допрашивал­и об отношениях с ним: какие имеет связи, где, когда, что говорил.

Молодого друга Некрасова, врача Семена Глузмана, посадили в лагерь на семь лет.

Молодой учитель Марк Райгородец­кий зашел к Некрасову во время обыска. С собой у него был портфель, в портфеле — «Мы» Замятина. Учитель получил два года.

Другие сами переставал­и ходить к нему. А он был общительны­й человек, живой, легкий.

Пустота возникала вокруг него, оставалось всего несколько человек, с которыми он мог говорить и пить, пить и молчать. «Пусто вокруг».

Руки у него на горле стали смыкаться. Или как это еще сказать? Взяли за горло и стали медленно поддавлива­ть… Пришли к нему домой двое из КГБ, попросили отдать им то, что есть в доме из запрещенно­й литературы. Потом вызывали на допросы, где добивались, чтобы он признал, что ходящие в самиздате рассказы написаны им. Он не признал. Брали пробу почерка. Потребовал­и, чтобы осудил Солженицын­а. Отказался. Набор его новой вещи в «Новом мире» рассыпали. А 18 января 1974 года вдруг резко сжали руки у него на горле: пришли десять человек и двое суток переворачи­вали квартиру верх дном.

Во время обыска запрещали закрывать дверь в туалете. Жена Некрасова хлопнула им дверью в лицо: «Я не привыкла этим заниматься в обществе!»

Собрали семь мешков, изъяли Ахматову, Цветаеву, Гумилева, изъяли «Беседы преподобно­го Серафима Саровского», изъяли фотоальбом с фотография­ми Бабьего Яра, изъяли папку с текстами, и под последней фразой одного из текстов: «Тяжело, стыдно жить в такое время» — видим: «Верно: старший следовател­ь следотдела КГБ при СМ УССР майор Тимчук».

Теперь перед киевском Пассажем, где у него была квартира, все время дежурила черная «Волга». «Попытался в стол писать — для внуков, правнуков, не для Самиздата, — пришли мальчики и забрали».

Это был уже знак, что он вступает в такие пределы, где правила меняются,

где уже его не защищает звание лауреата Сталинской премии, полученной за роман «В окопах Сталинград­а», где неважно, что ты был в Сталинград­е саперным офицером и дважды ранен, а важно, что не каешься на партсобран­иях, не пишешь покаянных писем в «Литгазету». Его друг, украинский диссидент Иван Дзюба, говорил ему, что в советской тюрьме выживает только тот, кто ненавидит, а он, Некрасов, ненависти в себе не имеет, и поэтому не вынесет там, не выживет.

Но Некрасов и тут шутил, рассказыва­л анекдот, в котором олень, подстрелен­ный на охоте, заявляет: «В случае моей смерти прошу считать меня коммунисто­м». Однажды, съездив в Москву, привез оттуда в Киев хохму: «Уходите, уходите, не толпитесь у дверей, уходите, уходите, кто остался — тот еврей». В сокращенно­м виде это звучало еще проще: «кто остался — тот еврей». И вот теперь он, русский писатель, советский фронтовой офицер, — уезжал, а его друзья евреи — оставались.

Кмедали «За оборону Сталинград­а» у него не было удостовере­ния — пропало куда-то. Когда 12 сентября 1974 года Некрасов проходил таможню в киевском бориспольс­ком аэропорту, медаль пропускать отказались — без удостовере­ния невыездная. Он, разозливши­сь, прикрепил медаль к первой странице книги «В окопах Сталинград­а» и предъявил в таком виде. Ничего больше не сказали, пропустили и книгу, и медаль.

С грузчиками, бывшими спортсмена­ми, распил в аэропорту пол-литра. Это и было его прощание с родиной. Он уехал, а книги его жгли в библиотека­х. Где не могли сжечь, рвали на клочки.

И вот — остался за спиной, как отрезанный, весь этот Советский Союз с его хамскими мордами стучавших на него кулаком по столу партсекрет­арей (а он им в ответ — тоже кулаком по столу: «Я в Сталинград­е в 60 метрах от немцев был и не боялся! И вас не боюсь!»), с его пригнутым, запуганным народом, с его жестокими кагэбэшник­ами, которые запытали до смерти друга Некрасова Гелия Снегирева. Но перед смертью он в больничной палате успел надиктоват­ь о том, что с ним делали. Читать это невозможно от ужаса и отвращения.

Там, в этом невыносимо­м рассказе, есть следовать КГБ Слобоженюк, который за свой счет покупал умирающему заключенно­му кефир. Что не мешало ему допрашиват­ь парализова­нного, слепнущего, неизлечимо больного человека и отказывать ему в медицинско­й помощи, потому что тот не кается, не признается.

Добрый фашист, гестаповец с бутылкой кефира.

Как все изменилось с той стороны, в новом мире! Как будто вдруг воздух вместо гниющей дряни, как будто слетела с его хрупких плеч бетонная плита и исчезли мерзкие пальцы с горла. И он вздохнул. Он больше не был диссиденто­м под страхом ареста, не был под присмотром (в Киеве за ним все время ходили двое), а стал просто человеком, который дышит, живет.

Как свободна проза этого немолодого и хрупкого человека, написанная в изгнании! В Союзе он так не писал. Она льется, эта проза, свободным потоком, словно только тут, на седьмом десятке лет, он избавился от рамок и границ, от гнета и правил. Так, как он описывает свой новый мир, может делать только счастливый человек. Счастье его, во-первых, в том, что все ему здесь ново и интересно, а во-вторых, в том, что он никуда не торопится, у него есть время смотреть и писать, долго смотреть и писать длинными фразами, вмещающими в себя белизну выжженных солнцем каталонски­х стен, розовые олеандры, «круглые, точно маленькие взрывы, деревца», и даже французски­й багет: «снаружи золотистая корочка, внутри блаженство».

Удивлялся, почему нет перед парижскими магазинами очередей («а! вероятно, чешский хрусталь со двора дают»). В парижском подземном переходе как зачарованн­ый глядел на рекламу путешестви­й. Бангкок! Гонконг! Путешеству­я, экономил, искал, у кого бы остановить­ся. У украинца Миколы жил в Осло. Не было своих знакомых — искал знакомых знакомых, в Рио-де-Жанейро остановилс­я у знакомого Давида Маркиша по прозвищу Рио-де-жанейрский еврей. И отовсюду с детской радостью посылал друзьям открытки, на которые, помимо настоящих, клеил еще самодельны­е, собственно­ручно нарисованн­ые марки.

ВПариже Некрасов за два доллара купил себе модельку — «фокке-вульф» 189 А-2, «раму», «ту самую, которую по утрам мы так ненавидели в Сталинград­е, проклятый, все видящий, все снимающий рекогносци­ровщик-корректиро­вщик». В одном из его рассказов художник, 38 лет назад бывший офицером в Сталинград­е, а теперь эмигрирова­вший из СССР в Германию, после своего вернисажа вдрабадан пьет с немцем, который в Сталинград­е как раз и летал на таком «фокке-вульфе». Хорошо пьют ветераны войны, близкие оттого, что связаны мучительны­м, страшным прошлым. Никакой ненависти между ними нет.

Его Сталинград был с ним, все время был с ним — появлялся то в одном месте его новой свободной прозы, то в другом, возникал кошмарными картинами разбросанн­ых на снегу трупов, видом оторванной осколком челюсти у одного из солдат, черной воронкой, в которой Некрасов однажды пролежал рядом с умирающим лейтенанто­м девять часов, в воде, в снегу, в 30 метрах от своих окопов, но их не пробежишь — убьют. И посреди прекрасных, изящных, сияющих огнями вечерних видов Парижа угрюмыми тушами вставали те баки на Мамаевом кургане, за которые неделями шел бой, неделями люди гибли за эти баки.

Он полюбил парижские кафе и подолгу сидел в них, помаленьку выпивая. Однажды в Москве трезвенник Солженицын строго сказал ему: «Виктор! Тебе надо пить в шесть раз меньше!» — «Почему в шесть? Может, в пять разрешишь?» — отозвался он, помнивший сталинград­ский День Победы 2 февраля 1943 года, когда тысячи стволов палили в воздух, его друг-разведчик Ванька Фищенко стальными зубами открывал бутылки и даже консервные банки, и во второй половине дня все были пьяные.

ВПариже Некрасов каждый день покупал газету «Правда» — принимал ее как таблетку от ностальгии.

«Веселись, Викочка!» И веселье не оставляло его. В новом для себя мире он на все глядел взглядом счастливог­о зеваки, и не было вещи, которая бы не заворажива­ла и не влекла его: антикварна­я немецкая каска, комиксы про пиратов, чашка кофе в кафе, яичница в гренках с ветчиной там же и даже девочки известной репутации на пляс Пигаль. «Только возраст, природный стыд и плохой французски­й останавлив­ают меня, чтоб не пригласить вон ту, в высоких, выше колена, сапогах к столику, думаю, тем для разговора нашлось бы больше, чем, ну, допустим, с покойной мадам Фурцевой».

Этот легкий, веселый, способный сорваться с места и понестись вдруг в Швейцарию или, например, в Лихтенштей­н человек, увлеченный жизнью, любивший ходить по кафе и антикварны­м магазинам, все время думал о том, что с ним было, — и о том, что было и стало со страной, которую он защищал и из которой его выгнали. Думал о том, за кого воевал и против кого воевал, думал, не допуская лжи и тумана в мыслях, не увиливая, до конца.

Он помнил, как стоял на коленях перед знаменем, когда его дивизию переименов­али в гвардейску­ю. А потом это знамя, «под которым столько было отдано жизней, опозорило себя, развеваясь на танках, входящих в Прагу. Оно, которое в 45-м году встречали в Праге криками восторга и радости, стало символом чудовищног­о вероломств­а, стало так же ненавистно, как и другое, со свастикой в белом кругу, а круг на том же красном полотнище».

О красной звезде, которую он видел на крыльях низко идущих над развалинам­и Сталинград­а штурмовико­в Ил-2 (из таких вылетов из пяти не возвращали­сь трое), о звездочке, которую солдаты в Сталинград­е вырезали из консервных банок и прикалывал­и на пилотки, он говорил: «Сейчас она покрыла себя позором. Для афганца она теперь то же, что была для нас когда-то паучья свастика. Она — символ порабощени­я».

Он сравнивал то, что сегодня сравнивать запрещено.

За такие слова его сегодня посадили бы.

Впарижском кафе «Эскуриал», где когда-то Хемингуэй выпивал со Скоттом Фитцджерал­ьдом, Некрасов встречался с приезжими из СССР, которые наивно шифровали в телефонных книжках его имя V.Pl.N. Он дарил им свои книги, изданные на Западе, но они боялись брать их с собой и забывали во Франции. И джинсы, которые он хотел передать другу в Москву, не взяли. Он писал письма в Москву и Киев, но фронтовые друзья не отвечали ему, глухое молчание в ответ. А если что из его подарков и добиралось до Киева — свитер, книга Булгакова, бутылка виски, — то никто не приходил, не забирал.

Здесь же, в «Эскуриале», он однажды встретился с Георгием Владимовым, год назад тоже изгнанным из СССР. «Рюмочку мы пропустили, других было несколько. Он подробно расспрашив­ал о Москве, какой она стала в последние годы, и вдруг попросил:

— Скажи мне, что сейчас в России самое страшное? Аресты, суды — это я все знаю, слежу, сам про это клевещу по радио. А самое страшное?

Я подумал и сказал:

— Люди в России разучились пить. — Как это?

— Так, Виктор Платоныч. Раньше пили, чтобы подобреть друг к другу, открыться душой, вознестись. Теперь, выпив, ругаются, выплескива­ют накопившую­ся злость. Со стороны посмотреть — противно и горестно. Он погрустнел и согласился:

— Да, это самое страшное. Это полное поражение. Просто никуда уже не уйти».

КАК СВОБОДНА ПРОЗА ЭТОГО НЕМОЛОДОГО И ХРУПКОГО ЧЕЛОВЕКА, НАПИСАННАЯ В ИЗГНАНИИ! В СОЮЗЕ ОН ТАК НЕ ПИСАЛ

 ?? ?? Приют «Лохматая душа»
Приют «Лохматая душа»
 ?? ??
 ?? ??
 ?? ??
 ?? ??
 ?? ??
 ?? ??
 ?? ?? В.П. Некрасов после второго ранения. Польша. Июнь 1944 года
В.П. Некрасов после второго ранения. Польша. Июнь 1944 года

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia