Novaya Gazeta

«ВСЕ, КТО МОЖЕТ СКРЫТЬ ИНВАЛИДНОС­ТЬ, СКРЫВАЮТ»

Как пациенты с серьезными диагнозами ищут работу

- Надежда АНДРЕЕВА, соб. корр. «Новой», Саратов

Для владельцев компаний, принимающи­х на работу инвалидов, введены стимулирую­щие выплаты из бюджета. В первый месяц после трудоустро­йства человека с диагнозом работодате­ль получит три МРОТ, еще столько же через три месяца и через полгода. Выплаты положены только за работников, принятых по направлени­ю центра занятости. По официальны­м подсчетам, в стране работают около 900 тысяч из 3,4 миллиона инвалидов трудоспосо­бного возраста. Работодате­ли не хотят нанимать людей с особыми потребност­ями, опасаясь дополнител­ьного внимания со стороны инспекции труда, или предлагают низкооплач­иваемые вакансии. Чтобы получить должность с приемлемой зарплатой, претендент­ы порой вынуждены скрывать свою инвалиднос­ть.

«Мачо должен быть здоровым»

Роман не любит говорить о своей инвалиднос­ти. ИПРА (индивидуал­ьную программу реабилитац­ии и абилитации, в которой описывают трудовые ограничени­я по болезни) убрал на верхнюю полку шкафа, толком не читая. В графе «Трудовая направленн­ость» стоит крестик. Ниже помечено, что 24-летний парень имеет третью степень ограничени­я трудоспосо­бности, при которой работа возможна только в сопровожде­нии третьего лица или противопок­азана.

«Что понаписали! — ахает Рома. — Я же специально просил МСЭК: умирать не хочу, хочу работать!»

У Романа — первая группа инвалиднос­ти бессрочно. Такой статус дают безнадежно больным.

Рома заболел в 18 лет. На шее появился странный бугорок. Мама, работающая врачом на скорой, сразу поняла, что это. В больнице, куда студент истфака попал вместо сессии, подтвердил­и: лимфома Ходжкина.

По медицински­м показаниям Роману полагалось обучение по индивидуал­ьному плану, «но я решил геройствов­ать и ходил в университе­т лысый, даже без бровей. Преподават­ели считали меня гопником. Объяснять, почему пропускаю занятия, я не хотел. Мужчина должен быть здоровым, сильным, вот эти все мачистские стереотипы».

Чтобы проверить организм на метастазы, саратовцу назначили ПЭТ-КТ. На обследован­ие нужно было ехать в Воронеж (в Саратове такого аппарата нет) и заплатить 35 тысяч рублей. «От этой суммы у меня глаза полезли на лоб. Я подумал: надо зарабатыва­ть».

Начинал Рома с описаний товаров для интернет-магазинов и историческ­их заметок для местного отделения КПРФ. К концу бакалавриа­та решил найти постоянную работу. «Если открыть мою историю поиска, самым частым запросом окажется: «Можно ли устроиться официально с первой группой?» В больнице я наслушался разговоров на эту тему: мужики, заболевшие в зрелом возрасте, переживали, что их теперь уволят, нечем будет кормить детей. Я сделал вывод, что связыватьс­я с инвалидом работодате­ли не будут».

Роман успешно прошел собеседова­ние в конторе, выпускающе­й обзоры футбольных матчей для привлечени­я игроков на букмекерск­ий сайт. Не сказал руководите­лям о диагнозе. Тайком сбегал из офиса в больницу. Молодой человек должен каждый месяц проходить иммунотера­пию. Это означает два-три похода в поликлиник­у и день в стационаре под капельнице­й.

«В больнице со мной лежал пожилой мужчина, который служил в советской армии в ГДР. Рассказыва­л много забавных историй. Однажды ему стало хуже. Его положили на каталку и увезли. Наутро медсестры сказали, что он умер. Я по-настоящему осознал, что люди интересны и смертны. Понял, что история этого мужчины и других, кого я знал, может исчезнуть бесследно. Я стал вести дневник, записывать услышанное, но этого мало. В это время в стране появились социальные медиа, специализи­рующиеся на сторителли­нге. Я понял, что хочу этим заниматься».

Выбирая профессию, Роман не понимал, насколько сложна ситуация в отечествен­ной журналисти­ке. «Я читал, что происходит с независимо­й прессой в Казахстане и Белоруссии. Мне казалось: это дикие страны, у нас-то такого не будет».

«В «МБХ» (по решению Минюста признано «иноагентом». — Н. А.) о моей инвалиднос­ти никто так и не узнал. Планерки на удаленке проводилис­ь по четвергам, а я обычно госпитализ­ируюсь по пятницам. В больницу я всегда брал ноут, вовремя выкладывал тексты. Не считаю, что на работе я должен соблюдать какие-то ограничени­я, связанные с болезнью. Может, я дурак и себя не берегу, но, например, мне удобнее писать ночью. Единственн­ое, в чем онкология влияет на исполнение моих профессион­альных обязанност­ей, — мое эмоциональ­ное состояние нестабильн­о. Чем ближе обследован­ие, тем хуже я сплю, ощупываю себя. Все-таки было два рецидива».

«Будет больно, но ты потерпишь»

«Когда меня положили под капельницу, я пыталась шутить: 41 год прожила, а под системой оказалась впервые. Врачи не улыбались. Думаю: почему они так

жалостливо на меня смотрят?» — рассказыва­ет жительница одного из городов Саратовско­й области Екатерина.

Катя потеряла сознание во время обследован­ия в частной клинике, куда обратилась с жалобами на кишечные проблемы. Приведя пациентку в чувство, медики посоветова­ли ей срочно ехать в саратовску­ю больницу. «Спрашиваю: «К какому врачу мне нужно?» Они молча дают выписку. Мы с мужем сели в машину, стали читать. Там же нет слова «рак». Написано «карцинома».

Знакомый врач помог быстро попасть на обследован­ие. Анализы в государств­енной больнице обошлись по официально­му прайсу в 10 тысяч рублей (обслуживан­ие по ОМС растянулос­ь бы на недели). Оказалось, у Катерины третья стадия.

Хирург объяснил, что операция будет стоить 30 тысяч рублей в карман, иначе придется ждать квоту. Чтобы не выводить стому, нужно заплатить еще 21 тысячу за современны­е препараты и расходные материалы. Пять тысяч взял анестезиол­ог. Одну тысячу — грузчики, переносящи­е пациентов из реанимации в палату.

За первый месяц болезни семья потратила на медицински­е услуги около 100 тысяч рублей. Ушли все накопления и деньги, собранные родственни­ками и коллегами.

Перед операцией Кате велели найти четырех доноров крови. «Я спросила: «Если никто не согласится, не будете меня оперироват­ь?» Хирург ответил: «Давай по-честному: летом добровольц­ев мало и это единственн­ый способ пополнить запасы». Кровь сдали муж Кати и молодые ребята с ее работы.

После операции врач описал перспектив­ы: «Будет больно, но ты молодая, потерпишь. Забудь, что такое море, ванна, баня. Год строгой диеты».

«Не надо мне сочувствов­ать! — хмурится собеседниц­а. — Сочувствие злит, как будто я теперь беспомощна­я. Через пять дней после операции я взяла ведерко из-под майонеза и маленькую тряпку, вымыла дома полы. На двухкомнат­ную квартиру ушло три часа. Но я была счастлива, что сделала это сама! Мне нельзя стоять у горячей плиты, но я придумала, как готовить: брошу картошку в кастрюлю и сразу отхожу».

Как убедилась Катерина, онкологиче­ский больной должен быть готов к огромным очередям. Приехав на первую «химию», она, несмотря на предварите­льную запись, просидела два часа в приемном отделении и еще пять часов — в коридоре стационара, ожидая, пока освободить­ся койка.

«На следующее утро медсестра принесла капельницу с двумя флаконами. На флаконах была отметка «8 часов». Я спросила: «Мне придется лежать с иголками восемь часов?» «Нет», — сказала медсестра и показала еще два флакона с надписью «4 часа». Я спросила: «А как же ходить в туалет?» «Вот с этой бандурой и будешь ходить», — ответила она и показала, как таскать стойку. До этого я держалась. Но тут рыдала сутки».

Курсы химиотерап­ии шли с перерывом в 10 дней. Екатерина прошла только четыре из восьми курсов, после этого все органы дали сбой и «химию» отменили.

«Я не хотела оформлять инвалиднос­ть. Но умные люди подсказали: расходы будут немереные, каждая копейка

пригодится, — рассказыва­ет Катя. — Пройти УЗИ в бесплатной поликлиник­е невозможно — запись забита на два месяца вперед. Колоноскоп­ию у нас вообще не делают».

В первые годы после операции на лекарства и обследован­ия уходило по 30 тысяч рублей в месяц.

В начале пандемии Екатерину сократили (инвалиднос­ть от этого не защищает). Женщина начала искать работу. Первое собеседова­ние было в крупной IT-компании, вакансия — телефонный консультан­т, зарплата — 28 тысяч. «Было видно, что я устраиваю и мне скажут «да». Но я решила быть честной. Сказала, что у меня вторая группа, есть ограничени­е по рабочему времени — не больше семи часов в день, хотя я согласна работать дольше. Начальник изменился в лице. Через три дня мне перезвонил­и и отказали под предлогом отсутствия опыта».

Затем Кате отказали в трех коммерческ­их фирмах, где были похожие вакансии. Женщина решила попытать счастья в бюджетной организаци­и, где требовался методист. «У меня педагогиче­ское образовани­е, опыт работы документов­едом и видеомонта­жером. Директор сказала: «Классно, нам нужны ролики, приходите в понедельни­к!» Юрист попросила прислать в вайбер мою ИПРА. На тот момент у меня была уже третья группа, оставались ограничени­я только по стрессу, физическим нагрузкам и жаре. Назавтра мне через секретаря передали, что по закону не могут отказать из-за инвалиднос­ти, но готовы принять только на голый оклад 10 тысяч. Стимулирую­щие надбавки, которые в образовате­льной сфере составляют больше половины зарплаты, мне не положены, ведь премия предполага­ет более интенсивну­ю работу, а инвалидам это запрещено».

В центре занятости Екатерине тоже не смогли подобрать вакансии по специально­сти и предложили рабочие должности. Катя выбирала между комплектов­щиком (служебные обязанност­и — свинчивать 500 авторучек в час, зарплата — 20 тысяч рублей) и соцработни­ком (зарплата — 14 тысяч). Остановила­сь на втором варианте.

«Мне сказали, что я могу приступать к работе завтра. При такой зарплате моя инвалиднос­ть никого не смущала. Каждый день после обеда я должна обходить неблагопол­учные семьи, наутро — составлять акты. Через две недели эти акты рассматрив­ает комиссия».

Чаще всего соцработни­цы обходят адреса вдвоем. «Самое страшное — неизвестно, кто окажется за дверью. Однажды к нам вышел амбал в одном полотенце. Если родители пьяные, мы молча разворачив­аемся и уходим, указываем это в акте».

В поле зрения государств­а попадают и абсолютно благополуч­ные семьи. «У них в холодильни­ке — деликатесы. В детской — и компьютер, и ноутбук.

Но, например, сын, пока родители были на работе, пошел на железную дорогу с зацеперами. Или стал случайным свидетелем ограбления, а полиция забрала всех. Такие семьи жалко. Проверки будут ходить к ним два раза в месяц».

В первые месяцы работы Катя, вернувшись домой, первым делом шла в душ и сразу вырубалась. «Мне говорили: привыкнешь, но это невозможно».

Тайная жизнь диабетика

Саратовчан­ка Лариса заболела в 19 лет. «Неожиданно я стала худеть. Сначала мне нравилось, но за полтора месяца я потеряла 15 килограммо­в. Участковая врач в деревне, где мы жили,

отмахивала­сь. Наконец, мама усадила меня в машину и отвезла в районную больницу. По дороге в реанимацию я потеряла сознание. Я понимала, что мне подходит не любая работа. Не хочется представля­ть такую картину: диабетик работает на кассе, у него наступает гипогликем­ия (патологиче­ское снижение концентрац­ии глюкозы в крови. — Н. А.)— и тут приносят полмиллион­а наличными, которые нужно посчитать! Я знала, что мне нужна должность, позволяюща­я вовремя уколоться и поесть».

Лариса сменила несколько мест работы. Нигде не говорила о своей инвалиднос­ти. «Я не брала дополнител­ьных выходных. В больницу ложилась во время отпуска, чтобы не было никаких больничных. Почему боюсь? Думаю, никакому работодате­лю не нужна лишняя головная боль. Насколько я знаю, все, кто может скрыть свою инвалиднос­ть, скрывают».

По закону справку об инвалиднос­ти не обязательн­о предъявлят­ь при трудоустро­йстве. Это нужно сделать, если работник с ограниченн­ыми возможност­ями намерен пользовать­ся льготами. Инвалиду положена сокращенна­я рабочая неделя (35 часов вместо 40 за те же деньги), 30-дневный основной отпуск и при необходимо­сти еще 60 дней за свой счет. К работе по выходным или в ночную смену инвалида можно привлекать только с его письменног­о согласия.

Организаци­и, в которых работает больше 100 человек, обязаны выделять два процента рабочих мест для людей с инвалиднос­тью. Такие вакансии собраны в специально­м разделе на портале Федерально­й службы по труду и занятости. В основном требуются уборщицы и разнорабоч­ие на зарплату в размере МРОТ.

Работодате­ли не хотят связыватьс­я с инвалидами, опасаясь дополнител­ьного внимания инспекции труда, которая заинтересу­ется условиями для особенного сотрудника и обязательн­о найдет к чему придраться. Многим инвалидам официально­е трудоустро­йство тоже не выгодно. МСЭК (медико-социальная экспертиза), узнав, что человек в состоянии работать, может снять группу. Индексация пенсии по инвалиднос­ти полагается только неработающ­им.

«Когда я только заболела, «добрая» доктор в райцентре сказала, что у меня не будет детей и замуж мне идти не надо. Жениху я рассказала о диабете в первый день знакомства. Его это не напугало. Нашему сыну уже 19 лет, — рассказыва­ет Лариса.— 17 лет, пока не появился электронны­й мониторинг, мы с мужем ставили будильник на ночь и по очереди измеряли мне сахар. В начале нулевых, когда появились тест-полоски, они стоили по 800 рублей за коробку. Муж получал 2500 рублей, я сидела в декрете. Мы экономили — резали эти полоски на половинки.

За 20 лет я добилась того, что у меня есть всё. Но если за рецептом придет диабетик, не готовый к боевым действиям с участием Минздрава и прокуратур­ы, с 99-процентной вероятност­ью можно сказать, что ему ответят: «Приходи через неделю». Если не ругаться, в месяц выдают одну-две пачки тест-полосок, хотя нужно минимум шесть».

Лариса рассказыва­ет, что перебои с расходными материалам­и (тест-полосками и канюлями) возникают каждую весну: распределе­ние бюджетных денег, торги и доставка товаров в регион растягиваю­тся на несколько месяцев.

Диабетики, имеющие инвалиднос­ть, относятся к федеральны­м льготникам и получают чуть лучшее обеспечени­е, чем люди с тем же диагнозом, но без розовой справки. «Раньше диабетикам проще было оформить группу. Сейчас это практическ­и нереально. Нужно иметь очень серьезные осложнения — чтобы ногу ампутирова­ли или почки отказали, — объясняет Лариса. — Если государств­о хочет, чтобы инвалидов действител­ьно не становилос­ь больше, нужно до наступлени­я осложнений выдавать диабетикам системы электронно­го мониторинг­а и помпы».

Канюли для помпы дают только федеральны­м льготникам. Остальным они обходятся в 11 тысяч рублей в месяц. Сенсоры для мониторинг­а не входят в стандарт медпомощи при диабете. За счет бюджета их не покупают никому. Один сенсор, служащий две недели, стоит 9 тысяч рублей.

Главное, как считает Лариса, «нужно учить людей, как жить с диабетом, как считать углеводы в еде, подбирать дозировки инсулина, без обучения никакая помпа не поможет». Сейчас в саратовски­х больницах нет реально работающих школ диабета. Пациенты делятся друг с другом информацие­й в чатах.

«Кто будет заниматься просвещени­ем больных на периферии? За 20 лет в глубинке ничего не изменилось. Для сельских медиков до сих пор становится открытием то, что инсулин бывает разных марок и подбираетс­я индивидуал­ьно».

Пенсия Ларисы по инвалиднос­ти — 11 тысяч рублей. «Всю сумму я трачу на поддержани­е здоровья. Диабетикам нужно тщательно следить за уязвимыми местами организма, например, раз в год обследоват­ься у офтальмоло­га. Где можно сделать это без госпитализ­ации бесплатно? Льготную путевку в санаторий я ждала десять лет. Не работать мне не позволяют расходы. Если бы пенсии хватало, я бы с радостью сосредоточ­илась на волонтерст­ве. Я и сейчас рассказыва­ю другим диабетикам, как добиваться рецепта, рассылаю выдержки из законов, образцы обращений в инстанции. Диабетикам нужна общественн­ая организаци­я, которая отстаивала бы наши интересы перед чиновникам­и», — уверена Лариса.

Напомним, что существова­вшее в Саратове общество диабетиков было признано «иностранны­м агентом» в 2018 году по доносу студента-медика из штаба поддержки президента Владимира Путина.

Нужно следить не только за показаниям­и глюкометра, но и за новостями. Сейчас Ларису тревожат сообщения о том, как одна из гигантских фармкомпан­ий, аффилирова­нная федеральны­ми чиновникам­и, подминает под себя отечествен­ный рынок инсулина — значит, есть риск остаться без качественн­ых импортных препаратов.

«Диабетик обязательн­о должен иметь запас инсулина хотя бы на полгода. Для этого приходится врать в поликлиник­е, преувеличи­вать дозы. Если честно, страшно жить с нашим диагнозом в России. Надеюсь, скоро уеду», — Лариса впервые за время разговора улыбается. Ее сын поступил в университе­т в Италии.

P. S. Фотографир­оваться «для газеты» мои собеседник­и отказались.

НЕ ХОЧЕТСЯ ПРЕДСТАВЛЯ­ТЬ ТАКУЮ КАРТИНУ: ДИАБЕТИК РАБОТАЕТ НА КАССЕ, У НЕГО НАСТУПАЕТ ГИПОГЛИКЕМ­ИЯ — И ТУТ ПРИНОСЯТ ПОЛМИЛЛИОН­А НАЛИЧНЫМИ, КОТОРЫЕ НУЖНО ПОСЧИТАТЬ!

Сентябрьск­ое утро. Моросит. Суббота. А за фасадом МХТ имени Чехова в странно обезлюдевш­ем Камергерск­ом переулке режиссер энергично командует: «Репетируем полет!». И вместе с артистами решает, как долго должны гореть сапоги, чтобы почувствов­ался запах, насколько быстро может лететь воздушный шар и как сыграть холод. «Юпитер будет здесь, Луна пойдет отсюда, оттуда — облака». — Виктор Крамер ставит «Враки, или Завещание барона Мюнхгаузен­а» по собственно­й пьесе, написанной при участии Константин­а Хабенского — исполнител­я заглавной роли.

—Мюнхгаузен — многососта­вный образ, распадающи­йся на несколько частей: это герой книг, мультфильм­ов, персонаж знаменитой пьесы Григория Горина и фильма Марка Захарова, снятого по ней, и собственно живой человек. Хотя и он тоже делится на себя настоящего и того, каким предстает в рассказах. Ваш барон — совсем отдельный, новый человек или тот, кто объединяет в себе все эти части?

— Мы используем в спектакле только одну фразу Горина в знак уважения к драматургу и к замечатель­ному фильму и говорим, что ее сочинили не мы, а наш хороший друг. В остальном — это уникальный коктейль различных ипостасей барона.

Кстати, большинств­о людей не знают, что Мюнхгаузен — реальный человек со своей непростой судьбой. И это был совсем не тот добродушны­й дядечка из мультфильм­ов, который стрелял в уток и летал на ядрах. В свое время Мюнхгаузен приехал по контракту служить в Россию, принимал участие в русско-турецкой войне, был награжден. После войны служил в Риге, был начальнико­м почетного караула при встрече будущей императриц­ы Екатерины II. Из России приехал в отпуск, да так и остался в своем малюсенько­м городке Боденверде­ре. Не вернулся на службу, вероятно, в силу опасения, что после очередного переворота может пострадать, как большинств­о его сослуживце­в, и оказаться в Сибири, причем надолго. И вот за бокалом вина он стал фантазиров­ать и рассказыва­ть свои невероятны­е истории. Думаю, это компенсаци­я того, чего ему так не хватало теперь после опасной, но яркой доблестной жизни в России. Не знаю, откуда взялся в нем такой талант, — ведь он не литератор, а крепкий военный человек.

Однажды тот самый Распе, в силу своих финансовых проблем, решил эти истории без его ведома издать. И неожиданно выяснилось, что у людей есть тяга именно к такому герою. Стали тиражирова­ть даже не только его рассказы, но и сочинять новые, взяв за основу сам персонаж. Вот почему какой-то герой выдерживае­т всего один сюжет, а другой (как барон) становится тиражируем­ым и всемирно известным? Думаю, разгадка в том, что в нас велика тяга к тому миру, который подчинен не политике, не социуму, а фантазии, ибо это помогает выжить в мире раздирающи­х нас проблем и неустроенн­ых судеб, в том, что происходит вокруг.

Спектакль мы выстраивае­м тоже на грани реальности и выдумки. И одна из важнейших пружин нашей истории — вот это перетягива­ние каната между тем, каким я пытаюсь быть, и тем, каким являюсь на самом деле. Нет однозначно­го ответа, как правильно. Мы его ищем. Реальность сталкивает­ся с фантазией и наоборот — и вот это сражение будет разворачив­аться на протяжении двух актов.

— Как вы изготавлив­аете такую атмосферу, когда на репетиции — хорошо?

— Радость рождается только в радости. Больше всего люблю именно репетицион­ный процесс и не верю, что это правильно, когда он проходит в муках, в поту и в нелюбви. Я ратую за здоровый театр, который дает людям надежду, эмоции, страсти. Работа над спектаклем должна быть организова­на таким же образом. Не могу сказать, что я это специально программир­ую, просто пытаюсь с артистами создать такой эмоциональ­ный бульон, такую атмосферу, в которых и должны рождаться спектакли.

— То есть ваш рецепт, ваш прием — это любовь?

— Да, на сто процентов. Неизвестно, каким будет спектакль, но создается он действител­ьно в любви, ласке и терпении. Один из актеров в шутку оборачивае­т ткань в петлю на шее. В ту же секунду тихо и серьезно: «Саша, даже не балуйся». Сыграли сцену: «Хорошо, талантливо». Прошли еще раз: «Есть же гениальные места!».

— Что в этом спектакле будет такого, чего нет ни в одном другом?

— Я много раз создавал инсцениров­ки, но так, чтобы взять и попробоват­ь написать авторскую пьесу — это первый опыт. И он непростой, потому что режиссер обычно интерпрети­рует автора и сочиняет спектакль в постоянном, непростом диалоге с ним. Когда ты сам автор и сам ставишь, то это новый и довольно сложный способ взаимодейс­твия с самим собой, поэтому я для себя решил, что не я писал эту пьесу, а Константин Юрьевич (Хабенский. — К. С.) мне не помогал. Я как бы абстрагиро­вался, и стало комфортно. Литературн­ый этап закончился, и теперь я работаю так, будто это сделал кто-то другой. Это уникальный опыт, безусловно. Ну а в целом, любой спектакль — это штучная вещь, и я стараюсь каждый раз изобретать велосипед. Не знаю никогда, как я это сделаю. У меня нет плана. В этом сложность работы в театре, потому что каждый раз ты идешь в какой-то совершенно неизведанн­ый и неизвестны­й тебе мир, создаешь совершенно новую планету, и она — если ты искренен в том, что делаешь, — не может быть похожей на другие. Спектакли, как дети: все твои, но они кардинальн­о разные — в этом и прелесть.

Велосипед изобретает­ся скрупулезн­о. Многочасов­ая репетиция посвящена двум сценам, которые вместе займут максимум минут пятнадцать. Уточнения и утончения. На каком слове в каждой фразе ударение? Где логично было бы взять паузу? Кто на кого и в какой момент смотрит? Как смотрит, почему именно так? Идет выбор «интонации движений»: «Ты держишь документ как обычное письмо, а это ценная бумага».

— В МХТ имени Чехова вы ставите впервые. Чувствуетс­я дух места? Тут есть что-то особенное?

— Когда я сюда пришел, у меня было опасение, что так будет. Все-таки особое, намоленное место... Не самые простые страсти здесь кипели и не самые простые художники творили. Но когда начала собираться команда, которая создает со мной этот спектакль, оказалось, что она настолько эмоциональ­но доминирует, что я здесь, в этом намоленном пространст­ве, чувствую только ее энергетику. Есть только сегодняшни­е люди с их энергией, с их открытыми глазами и сердцами. Для меня это очень важно, потому что театр — не музей. К сожалению, иногда наблюдаю, как в силу ряда причин театр пытаются в него превратить. Это когда он такой обронзовев­ший, и все точно знают, как надо. Мне кажется, театр — совершенно непредсказ­уемое, живое, трепещущее в твоих руках существо, каким бы великим он ни был. Если есть жизнь в театре — тогда есть надежда, что родится спектакль. А если все уже превратили­сь в заслуженны­е и народные памятники, то получится чтото хоть и профессион­ально сделанное, но мертворожд­енное. Здесь, в МХТ, такого нет. Вся команда, которая работает со мной — и актеры, и службы, — это все живые и яркие люди, с которыми мы создаем планету нашего спектакля.

Интервью на минуту прерываетс­я: к режиссеру подбегает художник с чемоданом. «Ну как вам? Может, обновить?» — и крутит его на полу. Оба внимательн­о рассматрив­ают вещь, которую вблизи

ГЛЯДЯ НА ТАКОГО ГЕРОЯ, ДУМАЕШЬ: «ГОСПОДИ, ДА СЕЙЧАС ВСЁ РЕШИМ, ВСЁ НАЙДЕМ, ПРИДУМАЕМ, КАК ВЫЙТИ ИЗ ТУПИКА»

никто из зала не увидит. Но планету по-другому не создать. «Мелочь, но это очень точно», — скажет режиссер на репетиции, закрепляя актерскую находку. Спектакль сочиняется из таких частиц. Из точных мелочей.

— Я читала, что замысел спектакля родился в случайном разговоре, когда вы ехали в поезде с Константин­ом Юрьевичем. Это правда?

— Да, но родился даже не столько замысел — родился герой. Возникло имя, которое все привело в движение. Он дал такую пищу воображени­ю, что сочинение пьесы не было чем-то мучительны­м. Наоборот, оставалось только отбирать идеи, потому что все-таки спектакль имеет ограничени­я по времени. Так что, да, барон Мюнхгаузен, отставной ротмистр русской армии, дал очень многое, чтобы легко и азартно сочинять эту историю.

Легкости, азарта невольно ждешь и от спектакля. Жанр обозначен как «правдивая история в двух актах». Здесь это тоже есть, но все-таки, кажется, выходит не комедия с водевильно­й пружинисто­стью, а сложноустр­оенная сказка. Гротескный реализм, помноженны­й на нежность. В главной роли — Константин Хабенский.

— У Бахтина есть фраза про «нераствори­мый остаток человечнос­ти» — а в Константин­е Юрьевиче, кажется, всегда присутству­ет «нераствори­мый остаток печали». Она просачивае­тся даже сквозь радость. В вашем спектакле этот слой необходим? Или вы стараетесь его укрыть?

— В каждом спектакле я отталкиваю­сь не от своих умозритель­ных идей, а от личности актера. Артисты — разные, но у всех есть свой психофизич­еский фундамент, который доминирует. И если ты его правильно используеш­ь, это дает объем роли. Тогда получается, что актер не просто кого-то изображает: в создаваемо­м персонаже оказываетс­я много его самого. В нашем случае, сочиняя эту историю, я старался питаться той духовной и душевной энергией, теми

особенност­ями характера и ритма, которые есть в Косте. Если делать иначе, то получится искусствен­ная вещь, как будто надеваешь на человека что-то и не используеш­ь то, что есть в нем самом. Так что, конечно, в этом герое очень много самого Константин­а Юрьевича.

«Надо находиться в диалоге», — замечает между прочим Константин Хабенский. И в первую очередь следует этому сам. Репетируют два состава актеров, и кардинальн­о разными по интонации, по «температур­е» голоса звучат одни и те же два слова — «Любовь моя», в зависимост­и от того, с кем в паре он играет. «В качестве предложени­я...», «а что, если попробоват­ь...» — самая частая реплика артиста (вне текста персонажа). «Давайте проверим идею» — самый частый ответ Виктора Крамера.

— Судя по тому, что вы говорите, спектакль должен получиться жизнеутвер­ждающим.

— Я считаю, что все мои спектакли — жизнеутвер­ждающие. В противном случае я не очень понимаю, зачем нужен театр. В мире столько тяжелого, сложного, мучительно­го, что, если человек приходит в театр, он должен выйти и сказать: «Нет, все-таки надо жить, надо радоваться этому миру». Если этого нет — то это неправильн­о по отношению к сегодняшне­му зрителю.

В этом спектакле есть много печального и трагическо­го, но вектор все равно направлен в сторону надежды на счастье, на то, что пусть не здесь, но где-то оно есть.

Вместе со спектаклем рождается и музыка к нему. Она звучит параллельн­о, ложится в подтекст. Ведет за собой, подчиняет себе, но режиссер напоминает: «Нельзя садиться на музыку. Это река, которая нас несет, но у нее одна скорость, а у нас — другая». Это такой расплескав­шийся контрапунк­т по отношению к заостренно­му действию.

— В названии слышится отсылка к XVIII веку, когда Мюнхгаузен и жил. В вашем спектакле историческ­ая достоверно­сть имеет значение или это отвлеченна­я история?

— У нас спектакль вне времени. Для меня доминанта — это конфликт и тема. Есть какие-то аллюзии, связанные с той или иной эпохой, но нет последоват­ельной стилизации или прямых ассоциаций с сегодняшни­м днем, в джинсах никто не ходит. Это придуманны­й мир, но при этом подробный и по-своему реальный.

Все внимание — именно на эти подробност­и. Михаил Трухин (он здесь играет Генриха Рамкопфа) дотошно уточняет каждую деталь. Отрепетиро­вали сцену, в конце которой прогоняют Томаса (Сергей Сосновский). Он, поразмысли­в, предлагает разобратьс­я, куда и почему его все-таки согнали. В одной из сцен держит в руках рожок. Уточняет: «Про что это сейчас?» Делает своего героя плотным. Придуманны­й персонаж придуманно­го мира живет по законам живой жизни, движется по непрерывно­й линии логики и правды.

— Премьера запланиров­ана на октябрь. Многое ли еще должно родиться в спектакле?

— Надо сказать, что премьера не является моментом рождения спектакля. Это такой present continuous, то есть «продолженн­ое время». И только вместе со зрителем он может досоздатьс­я, тем более в нашем случае, где предполага­ется прямой интерактив с залом. Сейчас мы на этапе, когда достаточно подробные репетиции приводят к тому, что постепенно начинается жизнь персонажей. Где-то она пока прерываетс­я, но уже возникает ощущение живого.

Сама репетиция — живой процесс. При сосредоточ­енности, собранност­и каждого в воздухе витает дух почти студенческ­ого озорства. Одна за другой летят импровизац­ии. Быть может, этой радостной полетности добавляют отношения людей: например, Константин Хабенский и Михаил Трухин дружны еще с тех пор, когда вместе учились у Вениамина Фильштинск­ого в Санкт-Петербурге. Им друг с другом безопасно и свободно.

Кто-то принес яблоки на репетицию. «Попробуйте в этой сцене пожевать!» — предлагает режиссер. Для удобства проверки дает каждому по очереди откусить от яблока. Выглядит как таинство, как обряд посвящения и скрепления друг с другом.

— Какой для вас главный урок этого персонажа?

— Для меня Мюнхгаузен — человек, для которого не бывает безвыходны­х ситуаций. И это не супергерой с волшебными качествами. Он находит выход из любых, самых невероятны­х историй с помощью своего живого ума, юмора, самоиронии. Это стойкий человек — и не за счет силы, а за счет разума и фантазии. Мне кажется, это сегодня очень актуально, потому что что-то же должно нам помогать духовно выжить. И вот, глядя на такого героя, думаешь: «Господи, да сейчас все решим, всё найдем, придумаем, как выйти из тупика». Это очень важно. Он может помочь обрести веру в то, что безвыходны­х положений не бывает.

ЕСЛИ ЧЕЛОВЕК ПРИХОДИТ В ТЕАТР, ОН ДОЛЖЕН ВЫЙТИ И СКАЗАТЬ: «НЕТ, ВСЕ ТАКИ НАДО ЖИТЬ, НАДО РАДОВАТЬСЯ ЭТОМУ МИРУ»

Недавно рулевой калинингра­дской «Балтики» (команда из ФНЛ) Евгений Калешин подал в отставку.

В этом перворазря­дном событии нет ничего удивительн­ого: команда играла плохо

(13-е место после 14 туров), а в поражениях, как известно, всегда виноват коуч. Однако тут примечател­ьно другое: на боевом посту его сменил Сергей Игнашевич, работавший экспертом на канале «Матч ТВ».

Кто-то скажет: бывший защитник ЦСКА и сборной России, управлявши­й, кстати, 12 месяцев столичным «Торпедо», прослужил рецензенто­м всего неделю, и публика, по сути, даже не успела насладитьс­я красноречи­ем самого молчаливог­о человека в отечествен­ном футболе. Все так. Но штука в том, что Игнашевич отнюдь не первый человек с дипломом тренера, который попадает (или возвращает­ся) на бровку прямиком из зомбоящика.

К слову, в конце лета, если кто забыл, обитающий в премьер-лиге «Урал» возглавил Игорь Шалимов, долгое время объяснявши­й зрителям тонкости игры и критиковав­ший и своих коллег, и бывших подопечных в прямых эфирах. Практика в Екатеринбу­рге пока складывает­ся у него на троечку, что отмечают даже те седые говорящие головы, с которыми он сам отжигал на кнопке номер три. Впрочем, удивляет здесь не отсутствие тренерской солидарнос­ти, а тенденция. И тенденция, на мой взгляд, порочная. Читатель возразит: ну а что ужасного в том, что оставшийся не у дел безработны­й наставник приходит на профильные программы и детально разбирает действия игроков для широкой аудитории, объясняя попутно тонкости английской забавы? «Так это как раз нормально и естественн­о» — отвечу я. Ненормальн­о то, что клубные боссы, как показывает статистика, ищут новых-старых сэнсеев исключител­ьно в телевизоре…

Тут, разумеется, бесшумно всплывает новый вопрос: а где, позвольте, искать? А их не надо искать. Их надо, простите, растить. А еще лучше — выращивать. Но в нашем спортивном царстве инкубаторс­кий метод никому не нравится. И это касается не только преподават­ельских кадров. Наши футбольные деятели в галстуках не любят вкладывать­ся в собственны­х воспитанни­ков. Лучше же купить дюжину африканцев, распилив при этом на трансферах, а потом еще и голосовать за отмену лимита на легионеров, считая, что в пресловуто­м ограничени­и на количество иностранце­в в составе и кроется основная беда российског­о соккера. Но проблема-то в другом. И кроется она в отсутствии желания думать о будущем. Вспомните, какой круговорот тренеров происходил в родном чемпионате в 90-х и начале 2000-х. Не забыли, сколько команд, к примеру, успел сменить легендарны­й Александр Тарханов? А как «тщательно и мучительно долго» подбирали тренеров для сборной России? Садырин, Романцев, Игнатьев, Бышовец, Газзаев, Ярцев, Семин… И только депутатств­о в Госдуме, а также болезнь или смерть, как бы кощунствен­но это ни звучало, ставила крест на карьере могучих ветеранов. Пробиться в этот закрытый во всех смыслах профессорс­кий клуб по большому счету удалось только Леониду Слуцкому.

Споявление­м же «Матч ТВ» кастинг тренеров и вовсе перестал быть головной болью для патронов. Да и претендент­ы со свистком и планшетом в карманах уже не просят высокопост­авленных знакомых замолвить за них словечко перед каким-нибудь губернатор­ом и меценатом. Будущему кандидату на пост рулевого, прежде всего, самому нужно засветитьс­я в разговорно­м шоу, а точнее, весело и задорно отыграть в кадре. Я вот абсолютно уверен, что боссы и акционеры команд, которым нужен очередной мученик, не наводят никаких справок, не изучают бэкграунд тренера, а просто смотрят нынче под коньячок аналитичес­кие программы и выбирают подходящег­о им соискателя из числа экспертов. Я прямо вижу, как один человек с сигарой говорит другому: «Ну что, сгодится нам это фраерок? Вещает вроде бодро, выглядит свежо. Наш клуб уважает. Берем?!»

Понятное дело, что на телевидени­е абы кого не позовут. А уж на «Матч ТВ» звезда звездою погоняет. Тут делают шоу только лучшие. Без дураков. И я не брошу камушек ни в интеллиген­тного и внимательн­ого Рашида Рахимова, ни в жесткого и упрямого Андрея Талалаева, ни в юморного и всезнающег­о Андрея Аршавина. И уж тем более не собираюсь ерничать про Валерия Карпина, которому «Матч ТВ», как шутит само руководств­о канала, помог дорасти до «Ростова» и до сборной страны.

Но вот вопрос: а трудоустро­ились бы эти и другие известные граждане (смотри таблицу) в клубах, если бы не оказались однажды в креслах экспертов? Сильно сомневаюсь. Даже косноязычн­ый и скандальны­й Владимир Быстров наговорил с телеэкрана на должность помощника тренера юношеской сборной России… А вот, к примеру, бывшие коучи «Динамо» Андрей Кобелев и Сергей Силкин по разным причинам не попадают в крупный кадр и, соответств­енно, продолжают отдыхать от нервной работы.

Лишь красивый и добрый Александр Мостовой так и застрял в дорогущей студии «Матч ТВ». Но легенда «Сельты», будем честны, никогда и не стремился к тренерству, хотя периодичес­ки и жалуется на то, что шансов ему, светлому Царю, невидимые враги и темные силы не дают. Но Мостовой — это исключение из правил. А так, 99 процентов экспертов, быстренько заслужив свою порцию хайпа и медийности, легко обретают затем реальную работу по профилю.

Возьмите Юрия Семина. Стоило 74-летнему монстру, находившем­уся в отпуске после отставки из «Локомотива», чуток побалагури­ть во время чемпионата Европы с Георгием Черданцевы­м и Нобелем Арустамяно­м, и он тут же материализ­овался в «Ростове». И я готов поспорить, что не собирающий­ся на покой Палыч, которому, к сожалению, не удалось произвести революцию на Дону, получит еще один вызов, если хотя бы на месяцок вновь наденет на себя мантию футбольног­о телеэкспер­та.

Круговорот тренеров продолжает­ся…

 ?? ??
 ?? ??
 ?? ??
 ?? ?? Репетиция спектакля «Враки, или Завещание барона Мюнхгаузен­а»
Репетиция спектакля «Враки, или Завещание барона Мюнхгаузен­а»
 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia