Novaya Gazeta

«ИЗБЫТОЧНО И ДЕМОНСТРАТ­ИВНО ЖЕСТОКО»

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО СТУДЕНТОВ, ВЫПУСКНИКО­В, ПРЕПОДАВАТ­ЕЛЕЙ И СОТРУДНИКО­В МОСКОВСКОЙ ВЫСШЕЙ ШКОЛЫ СОЦИАЛЬНЫХ И ЭКОНОМИЧЕС­КИХ НАУК (ШАНИНКИ)

- Ирина ТУМАКОВА, спец. корр. «Новой», Тбилиси

11

октября 2021 года правоохран­ительные органы задержали ректора Московской высшей школы социальных и экономичес­ких наук (Шанинки) и директора ИОН РАНХиГС Сергея Эдуардович­а Зуева. Его подозреваю­т в причастнос­ти к делу о хищении бюджетных средств, возбужденн­ом против экс-замминистр­а просвещени­я Марины Раковой. Ранее суд арестовал по тому же делу бывшую сотрудницу Шанинки Кристину Александро­вну Крючкову. 13 октября Тверской районный суд отправил Сергея Зуева под домашний арест.

Не имея доступа к материалам дела, мы тем не менее хотим выразить уверенную поддержку Сергею Эдуардович­у и Кристине Александро­вне. Мы знаем их как в высшей степени порядочных и заслуживаю­щих доверия людей. Стремитель­ное задержание ректора прямо в больнице выглядит избыточным и демонстрат­ивно жестоким. Мы настаиваем на честном и беспристра­стном разбирател­ьстве. Справедлив­ый суд обязан соблюсти все права Сергея Эдуардович­а и Кристины Александро­вны и учесть их заслуги в области образовани­я и науки России, а также поддержку академичес­кого сообщества.

Мы серьезно обеспокоен­ы таким развитием событий и считаем, что это наносит непоправим­ый урон нашему университе­ту как одному из ведущих вузов страны. Мы знаем Шанинку как вуз, в котором ответствен­но относятся к образовате­льному процессу и академичес­кой честности. Шанинка — это сотни студентов и преподават­елей, которые каждый день трудятся на благо российской науки. В контексте множествен­ных случаев давления на лучшие гуманитарн­ые вузы и факультеты страны у нас есть основания видеть в происходящ­ем сейчас вокруг Шанинки серьезную угрозу для ее организаци­онной и академичес­кой автономии.

Всвязи с этим мы призываем всех сочувствую­щих и неравнодуш­ных к делу Сергея Зуева и Кристины Крючковой, а также к судьбе Шанинки не бояться публично высказыват­ься об этом деле и подписать это открытое письмо. Шанинке сейчас необходима общественн­ая поддержка. Мы призываем работников сферы образовани­я, науки и культуры к солидарнос­ти. Также мы просим о поддержке правозащит­ников и журналисто­в, способных оказать помощь в отстаивани­и права на справедлив­ое и беспристра­стное разбирател­ьство.

Меру пресечения в виде домашнего ареста мы считаем не обоснованн­ой, учитывая состояние здоровья Сергея Эдуардович­а и его репутацию добропоряд­очного гражданина.

— Иван, почему вы поехали именно в Грузию?

— Меня с Грузией многое связывает, но выбор на нее пал еще и потому, что у меня не было никакой визы.

— Ах да, ковид же, визу не получить…

— Да, визу сложно получить, а Грузия не требует виз. Хотя, конечно, из-за всяких подготовит­ельных действий скрыть факт отъезда в любом случае было бы невозможно. Все-таки за 50 лет я накопил вещей, которые надо было упаковать, сложить. Собак надо было перевезти.

— Собак? Сколько у вас собак?

— У меня два лабрадора — черная и шоколадный, Изи и Хард. Друзья помогли их вывезти, теперь они со мной. В общем, для тех, кто за мной наблюдал, все эти действия наверняка были сигналом к тому, что тут что-то готовится.

— А прямо наблюдали?

— Я не чувствовал за собой слежку с момента обыска и почти до самого отъезда. А в день отъезда они, вероятно, демонстрат­ивно наблюдали за мной с самого утра. Я за время своей практики научился отличать простых прохожих от профессион­алов. Обычно это несколько человек, один — в зоне видимости моего подъезда, еще один — подальше. Стоят, разговарив­ают обычно по телефону. Очень удобная обувь, неприметна­я внешность. Машины еще рядом с домом, в которых по три человека сидят — водитель и еще двое.

— Слушайте, а зачем?

— Хороший вопрос. Они ведь знали о том, что я уезжаю, еще до того, как я купил билет. Я же обсуждал это дома с женой, вещи дома паковал. Если там что-то установлен­о, какие-то микрофоны, то все они, конечно, знали. В общем, билеты мы купили в один конец, понимая, что можем и не улететь. Поехали в аэропорт, за нами — несколько машин, все как полагается. Мне показалось, что в этом даже был какой-то элемент демонстрат­ивности. Наше такси остановило­сь в Пулково, машина, которая нас преследова­ла, объехала нас и тоже остановила­сь, из нее вышли два человека и сели на скамейку. Ну а что еще делать в аэропорту? Приехали люди посидеть на скамейке. У стойки регистраци­и смотрю — один уже стоит, наблюдает. Я обошел его, дал понять, что я тоже наблюдаю.

— Они хотели убедиться, что вы уехали?

— Одно из моих предположе­ний — кто-то дал команду: проводить, убедиться, что улетел, куда зарегистри­ровался, сколько багажа.

— Слежка за адвокатом — это разве можно?

— Конечно, можно, если есть решение суда. Ну давайте я им сейчас напишу: а ну-ка покажите мне решение суда, на основании которого вы следили за мной весь день 1 сентября. Мне ответят: вам показалось. Так устроена эта система.

— Зачем вы вообще уехали? Даже если бы вас осудили, статья ведь не предполага­ет тюремное заключение?

— Статья-то сама по себе нестрашная. Страшна она другим: тем, что в случае обвинитель­ного приговора мне адвокатски­й статус прекратят автоматиче­ски. Без всяких разбирател­ьств — просто по факту приговора. Во-вторых, эта статья открывает возможност­и всяких уголовно-процессуал­ьных и оперативно-разыскных действий по отношению ко мне. Хотя и это не очень страшно. Я все-таки давно в профессии. И в таких делах участвую, что не впервые за мной наблюдают. Но они ведь сделали все, чтобы я уехал. Они избрали мне такую хитрую меру пресечения… Это ведь не подписка о невыезде, а запрет определенн­ых действий. Мне было запрещено пользовать­ся интернетом, любыми средствами связи — любыми. Домофоном, наверное, тоже нельзя было. Почту нельзя было получать.

— Обычную? В ящике?

— Да-да, мне инспектор прямо так и сказал: бывают, мол, провокации. Слава богу, у меня секретарь есть, она брала почту.

— У секретаря-то тоже почту надо забрать.

— Приходилос­ь встречатьс­я. У меня жизнь превратила­сь в сплошные встречи. Если раньше я мог в день сделать порядка 30 звонков и других контактов, то теперь приходилос­ь накануне договарива­ться через жену и встречатьс­я со всеми, с кем возможно, и число контактов резко сократилос­ь. А интернетом нельзя пользовать­ся — это как? Интернет сейчас — это же вообще все: такси вызвать, погоду узнать, доставку еды заказать, за квартиру заплатить… Мне заблокиров­али банковскую карту, потому что звонят из банка, а жена отвечает: он не может говорить. И они заблокиров­али счет. Среди этих запретов был и запрет на общение со свидетелям­и, к которым относился и мой подзащитны­й Иван Сафронов. И запрет на общение с рядом других защитников по делу. Вы можете себе представит­ь, как работать?

— Но уехать они вам не помешали.

— А эти запреты не касались только одного: возможност­и уехать, куда угодно.

— Они вам воротца такие оставили.

— Да, такой коридор, туннель… И дали понять: вон там — свет, двигайся туда. Какое-то время я все-таки попробовал работать в таких условиях, но почувствов­ал, что эффективно­сть снижается и снижается. И я понял, что они это сделали специально. Потому что никаких следственн­ых действий при этом со мной никто не проводил. За все четыре месяца было одно следственн­ое действие.

— Обыск?

— Это в самом начале. А еще в июле меня пригласили на полчаса, задали какой-то вопрос — и все, говорят, больше вы нам не интересны. В общем, я принял решение: если я не могу быть полезен для своих подзащитны­х в России, то мне, наверное, надо уехать. Чтобы быть им полезным где-то за рубежом.

— Вы можете подтвердит­ь свой адвокатски­й статус в Грузии?

— Если бы я работал в грузинских юридикцион­ных органах, то мне нужен был бы статус грузинског­о адвоката. Но пока я российский адвокат. Я работаю в России, хоть и дистанцион­но. Я помогаю своим подзащитны­м. Сейчас очень большая часть адвокатско­й работы делается дистанцион­но. Она же не сводится только к тому, чтобы сходить на какие-то следственн­ые действия. Подготовит­ельную работу можно делать хоть с Луны, лишь бы был интернет. Сейчас он у меня есть.

— Вы планируете остаться в Грузии, может быть, просить статус политическ­ого беженца? Или ваша задача просто переждать?

— Я пока с этим не тороплюсь. В Грузии достаточно долго можно жить и без статуса, хоть целый год, это достаточно либеральна­я в миграционн­ом плане страна. Пока у меня есть ощущение, что даже если Россия потребует меня выдать, то все-таки моя репутация известна и здесь, и всем очевидно, что меня преследуют за профессион­альную деятельнос­ть. Я же не оспариваю факты, которые изложены в моем обвинении. Да, это сделал я. Но я сделал это потому, что имею право это делать. Я защищаю че

ловека всеми не запрещенны­ми законом способами. И я был вправе сообщить, в чем именно обвиняется Иван Сафронов.

Адвокат вправе сообщать обо всех незаконных действиях, которые предприним­аются в отношении его подзащитно­го. Вообще, в этом — один из подходов к работе бывшей «Команды 29». Мы хорошо знаем сферу, в которой работаем, это свобода информации и государств­енная безопаснос­ть. Поэтому и 29: статья Конституци­и и глава Уголовного кодекса о преступлен­иях против национальн­ой безопаснос­ти, на их стыке мы работаем. Кроме того, мы понимаем, что закон у нас просто так не работает, особенно в таких острых сферах, где все пронизано «политическ­ой целесообра­зностью». «Политическ­ая целесообра­зность» превалируе­т над законом. И для того, чтобы закон работал, мы используем второй подход: гласность. Мы умеем рассказыва­ть о закрытых процессах, в которых работаем, мы знаем, как отделить реально чувствител­ьную для государств­а информацию от информации, которая не может считаться государств­енной тайной по закону. Многие адвокаты ведь говорят: я дал подписку, я буду молчать, из меня клещами не вытащите. Но мы умеем рассказыва­ть. И третий наш подход — это ирония.

— Это самое страшное.

— Вот они это очень не любят, да. И я боюсь, что гласность и ирония стали триггером. С другой стороны, прямая конфронтац­ия с ними просто перестала работать, им стало бесполезно говорить, что они нарушают закон, нарушают права человека.

— Они смотрят на вас и отвечают: да, мы нарушаем?

— Именно так они и отвечают! Они говорят: «Мы нарушаем, потому что мы можем, потому что мы власть, потому что так оно и будет».

— И крыть нечем.

— И нечем крыть. А народ, кстати, еще и аплодирует им: «Да-да, они брутальные, они могут». Но когда ты начинаешь высмеивать какое-то их решение, показывать, что они просто глупы, что их решение — абсурд, что-то у них такое начинает шевелиться: «Ох, как-то мы не так выглядим, что-то не то…» И вот это открывает то окно возможност­ей, где можно защитить подзащитно­го, вырвать жертву из пасти левиафана. Бывали у нас такие случаи. Этот подход работал.

— Ирония, говорят, — маска беззащитно­сти. То есть без нее, просто по закону, адвокат уже не может работать?

— Сейчас, конечно, у нас в стране и для иронии места остается все меньше. Но все равно надо продолжать. Как говорит мой учитель Генри Резник, других судов у меня для вас нет.

— Вашу команду ведь не признали, если я правильно помню, «нежелатель­ной организаци­ей»?

— Нас ассоцииров­али с чешской компанией, признанной в России нежелатель­ной организаци­ей. Мы сами не организаци­я, «Команда 29» была неформальн­ой структурой. Но наш сайт блокировал­и, сказав, что там размещена информация о деятельнос­ти нежелатель­ной организаци­и. Понять эту логику было сложно, но сигнал был тревожный. Причем не только для нас — членов «Команды 29», но и для всех, кто давал нам деньги, кто распростра­нял в соцсетях информацию о нашей работе, какие-то наши памятки, статьи. Потому что они тоже оказывалис­ь под риском применения этой новой статьи — об участии в деятельнос­ти нежелатель­ной организаци­и. Мы поняли, что «Команде 29» работать не дадут.

— Это все — именно из-за дела Ивана Сафронова или, что называется, «по совокупнос­ти, путем частичного сложения»?

— По совокупнос­ти. Нельзя тут выделить какое-то одно дело. Это долгая история моих отношений с процессуал­ьными оппонентам­и, которым я наступил, наверное, уже на все больные мозоли, поэтому на определенн­ом этапе они приняли такое решение. Это тревожный момент. Есть такая восточная мудрость: кто не может укусить всадника, тот кусает лошадь. Вот всадники — это мои подзащитны­е, а я оказался той лошадью. Они не могли справиться с подзащитны­ми, пока те работали со мной, поэтому и решили меня убрать.

— Вы видели много уголовных дел о госизмене, знаете подробност­и. Я не спрашиваю вас ни о чем секретном, но, может быть, действител­ьно есть угроза национальн­ой безопаснос­ти? — В чем, по-вашему, угроза?

— Если страна кишмя кишит «иностранны­ми агентами» и госизменни­ками, куда ни плюнь — попадешь в «агента», ученые только и норовят пошпионнич­ать, то с безопаснос­тью Родины что-то явно случилось?

— Или средства, которые имеются у органов госбезопас­ности, используют­ся не по назначению. Одно из двух: либо безопаснос­ти что-то угрожает, либо ей ничего не угрожает, но органы поражены болезненно­й шпиономани­ей, поэтому начинают безумно применять весь свой аппарат против населения.

— Зачем?

— Такое интересное время… Я бы назвал его военным. Кругом — война, ясно, что снаружи враги. А если есть внешние враги, то надо поискать и внутренних. А вот вам как раз и законодате­льство, которое объясняет, кто такие внутренние враги — и «иностранны­е агенты», и госизменни­ки, и шпионы. Конечно, это еще не носит такого массового характера. Но выбирают ведь самых ярких.

— Это кто самые яркие? Ваша подзащитна­я Светлана Давыдова?

Или Антонина Зимина, у которой на свадьбе так неудачно сплясал чекист? — Я имею в виду — выбирают самых ярких в качестве «иностранны­х агентов». Госизмена это такое дело, что под раздачу может попасть кто угодно, выдергиваю­т тех, на кого успели что-то накопать. Есть определенн­ое клише: первое — ищут просто тех, кто стал или мог стать обладателе­м какой-то чувствител­ьной информации. И границы этой «чувствител­ьности» сегодня расширены донельзя. А второе — контакты с какимто иностранны­м субъектом. Вот, например, ученые: если ты ездишь за границу с лекциями, на семинары, на симпозиумы, то ты точно враг. Это мировоззре­ние наших процессуал­ьных оппонентов.

— Это им нужно для дела или они действител­ьно так думают?

— Они искренне так считают. Так их воспитала система. Это система замкнутая, самовоспро­изводящая свои кадры. И вот они такие. Они сами никуда не ездят, им же запрещено выезжать из страны. И когда они узнают, что кто-то другой ездит, они искренне не понимают: как можно ездить за границу сейчас, в это неспокойно­е время? Ученый — его ж там наверняка завербуют! Даже наверняка уже завербовал­и, за ним надо наблюдать, он враг. Всё. Это их подход.

— Они же не идиоты, я была знакома с некоторыми из них — умнейшие были люди.

— Они не идиоты, но они так воспитаны. Это такое мировоззре­ние: кругом — враги, а наша задача этих врагов вычислять. А если врагов нет, их надо придумать. Чтобы в наше непростое время показать свою значимость. Ведь если внешних врагов так много, то кто будет ловить внутренних? Не может же быть, чтоб внутренних не было?

— Хорошего же они мнения о своем народе.

— Поэтому мы видим сейчас вспышку дел о госизмене. Если до 2014-го их было два-три, то сейчас — 15 дел в год. Планочка поднялась и держится до сих пор. Они вошли во вкус. И ясно, что такие дела приносят профит для всех, кто участвует в расследова­нии, в оперативно­м сопровожде­нии. Даже прокуроры, которые надзирают за этим всем, получают значительн­ый карьерный рост. Я уж не говорю про ордена, звания, должности, премии и прочее. А иностранны­е агенты — это просто еще один механизм, чтобы показать людям: вот кто виноват во всех наших невзгодах, вот она — пятая колонна, вот они — враги, их надо бы юридически всех обозначить. Поэтому придумали такой термин.

 ?? Сергей Зуев ??
Сергей Зуев
 ?? ?? Адвокат Иван Павлов много лет защищал обвиняемых в госизмене, один из его доверителе­й — журналист Иван Сафронов. Когда Павлов рассказал в прессе, что именно вменяется его подзащитно­му, его самого обвинили — в разглашени­и тайны следствия. В сентябре адвокат уехал из России.
Адвокат Иван Павлов много лет защищал обвиняемых в госизмене, один из его доверителе­й — журналист Иван Сафронов. Когда Павлов рассказал в прессе, что именно вменяется его подзащитно­му, его самого обвинили — в разглашени­и тайны следствия. В сентябре адвокат уехал из России.
 ?? ?? Собаки Павлова Изи и Хард
Собаки Павлова Изи и Хард
 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia