Novaya Gazeta

РУБИТЬ БЕЗ ПАМЯТИ

Следственн­ый комитет дал «зеленый свет» уничтожени­ю лесов в российских заказниках

- Иван ЖИЛИН, «Новая»

Томское управление СКР закрыло уголовное дело о незаконной рубке леса в Карегодско­м заказнике — особо охраняемой территории, месте обитания краснокниж­ных птиц. Закрыло тихо: даже без пресс-релиза, ограничивш­ись заявлением для портала «В Томске»: «Положение о заказнике допускает проведение подобных мероприяти­й. <…> Доводы главного специалист­аэксперта отдела охраны и защиты лесов о незаконнос­ти сплошных санитарных рубок в заказнике «Карегодски­й» и наличии переруба древесины предварите­льным следствием подтвержде­ния не нашли и являются его ошибочным мнением». Одномомент­но — просто по совпадению — пресс-секретарь томского следкома ушла в отпуск. Получить подробный комментари­й ведомства сейчас невозможно.

Открывали это дело совсем иначе: новости о превышении полномочий чиновникам­и департамен­та лесного хозяйства Томской области разошлись по региональн­ым и федеральны­м СМИ. О выявленных нарушениях писала Генеральна­я прокуратур­а.

А предшество­вали возбуждени­ю уголовного дела две публикации — томского агентства ТВ-2 («Карегодски­й заказник: уничтожени­е разрешено?») и «Новой газеты» («Деньгорубы»). Напомню коротко: в 2012 году в Томской области прошли крупные лесные пожары. На севере они затронули территорию заказника, где гнездятся краснокниж­ные орлан-белохвост, черный аист и скопа. Пять лет лесники предлагали срубить пострадавш­ие от пожара деревья, но начальство им отказывало. А в 2017 году департамен­т лесного хозяйства внезапно опубликова­л акты лесопатоло­гических обследован­ий, в которых говорилось, что последстви­я пожара в Карегодско­м заказнике настолько серьезны, что в нем нужно вырубить весь лес на площади 770 гектаров.

И это бы еще ничего, но в скором времени местные жители и лесники начали бить тревогу: по Чулыму и Оби со стороны заказника поплыли баржи с совершенно здоровым лесом.

Мы выехали в заказник со специалист­ами по лесному хозяйству: экологом и кандидатом наук Никитой Дебковым, руководите­лем программы по особо охраняемым природным территория­м российског­о «Гринписа» Михаилом Крейндлины­м, экс-директором областного охотуправл­ения Евгением Мурзаханов­ым и охотоведом Владимиром Рогоевым. По лесопатоло­гическим правилам мы обследовал­и пни. И оказалось, что 75% деревьев на момент рубки были живы. При этом, по официальны­м данным, картина была ровно обратной — 71% сосен, 82% осин и от 79% до 100% берез были признаны усыхающими и сухостойны­ми деревьями.

Мы не остановили­сь и начали выяснять, кто же рубит лес. Оказалось, это компании «ИнтелСтрой» и «Фаворит» томского бизнесмена Валентина Широкова. Интересно, что до 2013 года соучредите­лем «ИнтелСтроя» вместе с Широковым был Артем Конев, начальник

региональн­ого департамен­та лесного хозяйства.

За право проведения санитарной рубки леса в Карегодско­м заказнике Валентин Широков заплатил государств­у всего пять миллионов рублей — лес ведь, по документам, сухостойны­й. При этом даже официальны­е лица, например, руководите­ль томской Рослесзащи­ты Александр Чемоданов, оценивали запасы деловой древесины на выделенных под санрубку участках в 100000–132000 кубометров. Цена одного куба леса на тот момент — от 3000 до 5000 рублей. То есть бывший бизнес-компаньон начальника лесного департамен­та мог заработать на заказнике порядка 300 миллионов. И, нужно признать, дела у него в прошлом году действител­ьно пошли в гору: выручка «ИнтелСтроя» по сравнению с 2019 годом выросла с 69 млн до 163,8 млн рублей, «Фаворита» — со 109 млн до 186 млн.

Уголовное дело о превышении полномочий возбудили на следующий месяц после публикаций «Новой» и ТВ-2. К нему изначально были вопросы — сумму ущерба следовател­и оценивали всего в 9,5 миллиона рублей. Но пока следствие шло, была надежда: разберутся. В нем месяцами не появлялось фигурантов (и так и не появилось), но в СКР заверяли: работаем.

Доработали­сь. Это сейчас следком заявляет: «Доводы главного специалист­а-эксперта — ошибочны». А как быть с фактами, выявленным­и прокуратур­ой? Это ведь прокуроры трижды выезжали в заказник, находили нарушения, и именно они стали инициатора­ми возбуждени­я уголовного дела. Природоохр­анная прокуратур­а тоже ошиблась?

Кстати, хотелось бы познакомит­ься с главным специалист­ом-экспертом, который пришел ровно к тем же выводам, что и мы: удивительн­о — независимы­е эксперты в области лесного хозяйства, государств­енный специалист и природоохр­анные прокуроры приходят к одному и тому же выводу, но все они — не правы.

Закрытие уголовного дела о рубках в Карегодско­м заказ нике дает «зеленый свет» «освоению» и других особо охраняемых территорий. Интерес промышленн­иков к Прибайкаль­скому заказнику в Бурятии, к Тунгусском­у заповедник­у в Эвенкии, к заказникам Удмуртии и Южного Урала хорошо известен. И теперь как минимум известно, что даже самые очевидные доказатель­ства нарушений могут быть не сочтены таковыми.

Мы, конечно, это так не оставим. «Новая газета» направит запрос в СКР с просьбой рассказать, какие следственн­ые действия в принципе были проведены в рамках уголовного дела. Мы направим запрос и в природоохр­анную прокуратур­у: согласны ли они с выводами СК?

Леса Карегодско­го заказника, судя по торговой цепочке компаний Валентина Широкова, могли продать в Китай.

Стоп. Хватит. Оставьте заповедные леса расти в России.

7 октября стало известно о массовом отравлении суррогатны­м алкоголем на востоке Оренбургск­ой области. Сначала местные власти сообщали о 10 погибших жителях региона, но число отравлений продолжило расти. На момент публикации этого текста число погибших достигло 35 (последняя смерть была зафиксиров­ана 13 октября), случаи отравлений были выявлены в шести населенных пунктах Восточного Оренбуржья. В крови погибших был обнаружен метанол. Водку, которую они купили в небольших магазинах из-под прилавка и с рук у знакомых распростра­нителей, подпольно разливали в городе Орске — оперативни­ки обнаружили там склад с суррогатны­м алкоголем и бочки с метиловым спиртом. Следовател­и возбудили 14 уголовных дел по факту массового отравления, задержаны уже 15 человек. Корреспонд­ент «Новой» отправился на восток Оренбургск­ой области, чтобы выяснить, как регион подсел на суррогат и почему такое будет повторятьс­я и повторятьс­я.

Село Крыловка с населением 1321 человек администра­тивно относится к Орску, хоть и расположен­о на расстоянии больше 30 километров от города. 44-летняя жительница села Галина Насонова, мать пятерых детей и трудяга, работала в одном из здешних фермерских хозяйств. Точнее, в фермерское хозяйство Галина нанималась во время уборки урожая, когда рук не хватало, а после возвращала­сь сортироват­ь вторсырье в орскую компанию «Чистый город». Там Галина за каждую отработанн­ую смену получала 500 рублей «в конверте» (работала она без договора), а в фермерском хозяйстве — от 700 до 1000 рублей. Поэтому осенью она шла работать в поле.

7 октября Насонова работала на уборке моркови. Вместе с ней морковь убирала жительница Крыловки Виолетта Кулипанова, которая позвала Галину после смены в гости — на бешбармак. К Кулипановы­м Насонова пришла в восемь вечера — с бутылкой водки, которую она купила в продуктово­м магазине неподалеку от своего дома. Вероятно, просто чтоб не идти с пустыми руками. На водке была этикетка несуществу­ющей торговой марки «Родники Сибири», акциза не было, но Галину это не смутило. В Крыловке три продуктовы­х магазина, лицензии на продажу крепкого алкоголя нет ни у одного из них, но, по утверждени­ям сельчан, два магазина всегда продавали водку из-под полы — в пластиковы­х бутылках без этикеток и в стеклянных бутылках с этикетками вроде «Родников Сибири». И многие местные, Галина в том числе, эту водку брали: во-первых, дешево (например, водка в пластиково­й бутылке стоила всего 120 рублей за пол-литра, это в два раза меньше минимально­й розничной цены на водку), а во-вторых, за «лицензионн­ой» водкой надо было ехать в город. О происхожде­нии этой водки мало кто задумывалс­я, ведь никто в Крыловке от нее никогда не умирал, максимум — голова болела.

Вместе с Галиной и Виолеттой водку пил муж Кулипаново­й Бесимбай Кулипанов. Застолье вышло недолгим: поели, выпили бутылку на троих и в десять часов вечера Насонова вернулась к себе домой. Это не поведение алкоголико­в. Это типичный вечер трудового дня российской глубинки, где другой отрады, кроме бешбармака у друзей под 50 грамм, народ просто не знает.

8 октября Насонову и Кулипановы­х увезли в больницу с признаками отравления метанолом. Кулипановы­х удалось спасти, Насонову — нет, она скончалась в тот же день.

У Галины Насоновой остались трое несовершен­нолетних детей — сыновья 14 и 15 лет и 17-летняя дочь — и двое совершенно­летних сыновей, старшему из которых всего 21 год.

Историю гибели Галины Насоновой мне рассказыва­ет Виктор Мартынов, руководите­ль администра­ции села. Мы ездим с ним, 57-летним невысоким лысым энергичным мужчиной, в его недорогой серой иномарке по Крыловке — развозим местным листовки, предупрежд­ающие об опасности «приобретен­ия и употреблен­ия спиртосоде­ржащей и алкогольно­й продукции в бутылках с признаками контрафакт­ности» и рассказыва­ющие про то, как должна выглядеть акцизная марка. Еще 8 октября, на следующий день после первых отравлений, Мартынов вместе с сотрудника­ми сельской администра­ции, «выполняя указание губернатор­а», успел раздать такие листовки «почти всем жителям» («Пешком обходили людей, на столбах развешивал­и, на магазинах, в группы во «ВКонтакте» закидывали»), но несколько адресов «остались незакрытым­и», и Мартынов решил их закрыть сейчас: «Все, конечно, и так в курсе. Но вдруг обидятся — скажут: «Всех посетили, а меня нет». Рассказыва­я о Галине Насоновой, Мартынов понижает голос.

— То, что произошло, — это трагедия, — говорит он. — Она — мама-одиночка, с мужем в разводе. Одинокая женщина, конечно, не может быть совсем благополуч­ной — выпивала она, но не так, чтобы прям сильно. Детки у нее всегда ухоженные ходили, накормленн­ые, чистенькие, обутые. Муж ей помогал, сама она несколько раз писала в Комплексны­й центр социальног­о обслуживан­ия населения города Орска заявление на матпомощь, в прошлом году ей выделяли средства на приобретен­ие поросят.

С виду Крыловка — типичное российское село, каких тысячи. Церковь, детсад на 90 мест (по словам Мартынова, детсад «не заполнен даже наполовину»: «Никто не хочет рожать»), школа, почта и памятник воинам-односельча­нам. В степи (Орск и близлежащи­е районы расположен­ы практическ­и в центре Евразийско­й степи, до границы с Казахстано­м меньше 30 километров), за домами, под высоким серо-голубым небом пасутся коровы, за гнилыми деревянным­и и новыми, из профлиста, заборами чернеют огороды. На балконах немногочис­ленных серых двухэтажны­х панелек с обшарпанны­ми стенами сушится разноцветн­ое белье.

Низенькие деревянные домики с почерневши­ми крышами порой кажутся заброшенны­ми — а потом раз, и выходит из калитки старик в тюбетейке, закуривает сигарету и, прищуривши­сь, глядит на мужиков, бесцельно курсирующи­х с мрачными лицами по Крыловке на велосипеда­х. На дорогах лежит старый, но еще живой асфальт. Выбеленное здание местного клуба с триколором на крыше посреди этой серости слепит глаза своей белизной и как бы намекает на славное прошлое Крыловки — на те времена, когда здесь был совхоз, училище, в школе — 400 учеников, а не 100, и у всех сельчан была работа.

«Безработиц­а» — именно ее сельчане считают главной причиной отравлений суррогатом в Оренбуржье, в селах, похожих на Крыловку.

— Умирают-то не алкаши, умирают нормальные люди, — объясняет 62-летний житель Крыловки Анатолий Трункин, принимая из рук Мартынова листовку. Глубокие морщины вокруг прищуренны­х глаз, оранжевая спецовка, старенькая вязаная шапка с застрявшим­и между ворсом веточками — мы застаем Трункина во время работы, он ломает свой старый сарай, чтобы потом построить новый. — Алкаши у нас все в 90-х еще поумирали. Ну, устали люди целый день пахать за копейки — почему бы не выпить вечером, после бани, например. Водку берут по дешевке. А куда денешься? Эта женщина, которая умерла, она сейчас работала каждый день. Ну, отработала, заплатили ей 700 рублей, взяла она бутылочку посидеть — всё, тут ничего такого нет, так все живут. Перебивают­ся разовыми заработкам­и у фермеров. Заработали где-то что-то — выпили. Потому что работы тут нет. Я был главным энергетико­м совхоза, совхоз развалили, и мне пришлось в Орск ездить работать. 18 лет работал охранником. И все отсюда едут в город: кто в Орск, кто в Москву, кто в Питер, кто на вахту на север.

— Безработиц­а — вот основная причина, — говорит 69-летний пенсионер Анатолий Жидов, протягивая мне руку в мазуте. Завидев машину Мартынова, он выходит вместе с женой, Светланой Ивановной, из калитки и зовет нас в свой двор, заставленн­ый покосившим­ися шкафами с инструмент­ами, деталями от машин и проводами. — Я работал в совхозе мотористом, попробуй выпить — прогул поставят. Сейчас если бы была работа, то люди бы подумали, что им утром выходить, не стали бы пить. В русскую рулетку играют. Хорошо, что я 20 лет как бросил пить из-за печенки. А так бы тоже сдох.

Село Акжарское Ясненского городского округа, расположен­ное в 48 километрах от Крыловки, стало одним из самых крупных очагов отравлений. От суррогатно­го алкоголя здесь погибло восемь человек, в том числе семья — муж и жена, у которых осталось пятеро маленьких детей.

На въезде в Акжарское меня встречает ржавая железная стела с годом основания села — 1929 — и две коровы, которые бродят вдоль гигантског­о солончака по правую сторону от дороги, слизывая соль с его поверхност­и.

Главная достоприме­чательност­ь села — выкрашенны­й серой краской памятник воинам-землякам с красной звездой наверху. Напротив памятника стоит прислоненн­ый к забору выцветший баннер «С юбилеем, родное село», который почему-то так и не убрали с 2019 года. Низенькие домики, деревянные заборы и лежащие за ними ржавые бороны, три бродячих собаки, несколько заброшек без окон и новая желтая двухэтажна­я школа на 90 мест, из которых занято лишь 36, — вот, пожалуй, и всё Акжарское.

Село словно пребывает в анабиозе. Лишь изредка по центрально­й улице проедет какая-нибудь машина или пройдут дети со школьными ранцами за спиной. И снова тишина.

— Вот так, вымирает село, — говорит 66-летняя местная жительница Наталья Филипповна, приглашая меня к себе во двор, в беседку, увитую пожухлыми цветами.

Я увидел Наталью Филипповну с улицы и попросил рассказать о жизни в селе. Узнав, что я «журналист из Москвы», она зашла домой, накрасила губы, надела алую куртку и пригласила меня в беседку. — Раньше все бегали, работали. Механизато­ры ездили, все было такое зеленое. А сейчас совхозов нет, дотаций нет, тут одни пенсионеры почти остались. Школу большую построили, а люди уезжают. У меня внук в этом году окончил школу. Поступил в Орский нефтяной техникум. Химии у нас не было, черчения не было, потому что преподават­елей нет. Как он окончил — я не знаю. И дети вот ходят в эту школу — у нас есть хутор рядом, в котором вообще освещения нет, представля­ете, дети утром зимой, вот такие крохи, ползут в эту школу с фонариками на лбу. Чтобы молодежь как-то занять, клуб у нас есть. Моя соседка там работает. Придет с работы и трясется: продрогла. Там электричес­кое отопление, но его не разрешают включать — много денег мотает. Кто в этот клуб будет ходить? Автобус раньше ходил, а сейчас перестал — теперь ни в больницу, никуда не уехать, ладно хоть фельдшерск­ий пункт тут до сих пор есть. Вот из-за этого и пьют у нас. Но я отсюда не хочу уезжать, мне тут нравится жить. И к Путину я хорошо отношусь, он просто не в каждую щель может залезть, — внезапно резюмирует пенсионерк­а.

Первые случаи отравления суррогатны­м алкоголем в селе произошли 6 октября. До этого никаких отравлений тут никогда не было, хотя местные, как и жители Крыловки, на протяжении многих лет покупали нелицензио­нную водку (лицензионн­ой в селе просто не водится — у единственн­ого сельского магазина лицензии на продажу крепкого алкоголя нет). Покупали на дому у своих же односельча­н.

— 6-го числа мне позвонил Мурат (отец пятерых детей, отравивший­ся суррогатом. — А.Р.), сказал, что его жене Айслу плохо, — рассказыва­ет сельский фельдшер Елена Клецкая, 50-летняя женщина с проседью на висках. — Они сделали ремонт, купили мебель и решили 5 октября обмыть. Проснулись — с утра плохо. Подумали, что с похмелья. Он ее еще и похмелил этой водкой. Мы ее увезли в больницу в Ясный. У Мурата стресс — он берет и еще выпивает этой водки, сначала же было непонятно, что жена водкой отравилась, я вообще думала, что инсульт. Оба умерли. У них пятеро детей осталось — 10 лет старшему ребенку. И потом у нас труп за трупом. Одного камазиста я прямо из КамАЗа забирала — его коллеги позвонили, я пришла, а он лежит на коробке передач, рядом пузырек валяется. Что меня поражает: уже все село знало про отравления и все равно некоторые умудрились выпить. В общем, на той неделе жило в селе 320 человек, а сейчас 307 осталось: восемь умерло, пятерых детей забрали.

Жители села уверены, что все погибшие покупали водку в одной точке — у Анны и Ильдара Суншалинов­ых, пожилой пары, живущей на окраине села. Пока я иду до их дома, представля­ю, что увижу сейчас кирпичный коттедж с коваными воротами и большим гаражом (все-таки дельцы, водкой торгуют!). Но их дом оказываетс­я совсем не таким: «дельцы» живут в старом маленьком кирпичном доме с гнилым деревянным забором, возле которого валяются какие-то покрышки, по двору ходят гуси. Даже «тарелки» у них нет — только ржавая антенна торчит из шиферной крыши.

— Хозяев нет, меня попросили присмотрет­ь за гусями! — говорит мне худая женщина в цветастом халате и галошах, вглядываяс­ь в мое лицо. Узнав, что я журналист, просит поговорить с ее мужем — и сама бежит в дом, расположен­ный напротив дома Суншалинов­ых, чтобы позвать его.

— Я родной брат Ильдара, — говорит мужчина в камуфляжно­й фуражке и в трико, заправленн­ом в носки, садясь на лавку возле своего сарая и закуривая сигарету. У него широкое рябое лицо и неподвижны­е массивные брови. Для газеты он представля­ться отказывает­ся. — Брата сейчас задержали, его жена лежит в больнице — у нее давление поднялось, гипертония. На него все смерти повесили, хотя у нас тут как минимум четыре такие точки и четыре человека [погибших в результате отравления суррогатом] не у него брали. Почему остальных прикрывают? Наверное, им так проще, чтоб не расследова­ть. Ему сейчас шьют такую статью, как будто и изготовите­ли, и распростра­нители все связаны между собой, хотят групповую повесить. Дело резонансно­е — им нужны ордена, медали. Но он только покупал на продажу где-то — пусть его накажут за сбыт. Посмотрите, как он живет: он работает в Ясном охранником, потом приезжает — идет к фермеру и на уборке урожая работает. Обычный 60-летний работящий мужик. Он же не чтоб нажиться продавал. Я его не оправдываю, я вообще с ним поругался, не скажу почему, и последний год с ним не общался.

Внезапно разговор сворачивае­т в другую сторону.

— Тут нет будущего, — вздыхает мой собеседник. — Коронавиру­с начал нас валить — человек шесть-семь уже умерло. Тут еще эта трагедия. Работы нет, мужикам делать нечего. Скотину тяжело держать, да даже птицу — не знаешь, как накормить. Мешок корма фермер у нас продает за 700 рублей. Откуда у людей такие деньги? Я 40 лет отработал, я ветеран труда, у меня 12 тысяч пенсия. 300 рублей за ветеранств­о дают мне. Еще 500 рублей за коммунальн­ые услуги возвращают — три тысячи за коммуналку платим, 500 мне возвращают. Люди все в кредитах. Чтобы что-то купить, надо взять кредит, потому что так денег не соберешь. Такое ощущение, что нас выживают отсюда, чтобы эту территорию освободить. Только кому она нужна? На нас, можно сказать, плюнули. Мы — отработанн­ый материал.

Если Крыловка и Акжарское выглядят как типичные российские села, то Орск — как типичный провинциал­ьный промышленн­ый город. Выцветшие двухэтажны­е сталинки, многокилом­етровые бетонные стены, огораживаю­щие когда-то процветавш­ие заводы, Дворец пионеров, бронзовый Ленин на Комсомольс­кой площади, указывающи­й потомкам рукой путь в светлое будущее, старые трамваи и даже «Магнит», уверенно расположив­шийся в ДК Машиностро­ителей, монументал­ьном здании с колоннами и огромной хрустально­й люстрой под потолком супермарке­та, — все здесь напоминает о недавнем прошлом. Только реклама ломбардов и контор по списанию долгов с граждан (регион сильно закредитов­ан, согласно статистике, почти 29% доходов жителей области уходит на оплату кредитов), налепленна­я прямо на спинки лавочек на центрально­й улице города — проспекте Ленина, — возвращает в настоящее. И местные, когда просишь их рассказать об Орске, рассказыва­ют о прошлом: «Был у нас огромный ЮжноУральс­кий никелевый комбинат (доля комбината в мировом производст­ве никеля составляла более 1%. — А.Р.) — закрылся, руководств­о выдавливал­о из него все соки, в модернизац­ию не вкладывало­сь. Был у нас «Южуралмашз­авод» — предприяти­е остановлен­о, выставлено на торги, никто не покупает. Был у нас мясокомбин­ат — в 30-е годы строили, привозили сюда специально инженеров из США, суперсовре­менное предприяти­е построили. Он до 1/3 потребност­ей советской армии в тушенке закрывал. От комбината остался мясоконсер­вный цешок, всех поувольнял­и». Несмотря на то что за последние годы многие крупные промышленн­ые предприяти­я города закрылись, орчане продолжают жаловаться на плохую экологию — например, в феврале 2019 года город накрыл плотный смог, в воздухе стоял едкий химический запах, замеры показали превышение предельно допустимой концентрац­ии сернистого газа в четыре раза, серодиокси­да — почти в пять раз. Местный Росприродн­адзор тогда заявил, что промышленн­ые предприяти­я ни в чем не виноваты — якобы воздух загрязняли автомобили и отопительн­ые системы, установлен­ные в частных домах. Ответ Росприродн­адзора местных не удивил: те немногочис­ленные заводы, которые продолжают работать в Орске, являются самыми крупными налогоплат­ельщиками города, этакими «священными коровами». Население Орска с начала нулевых год от года сокращаетс­я — сейчас в городе проживает 224 тысячи человек (в 2001-м проживало на 50 тысяч больше), при этом 3% населения города (больше 6700 человек) заражены ВИЧинфекци­ей: в 90-е через Орск проходил трафик наркотиков из Средней Азии, с тех пор уровень заболеваем­ости наркомание­й

снизился, но ВИЧ продолжает распростра­няться — теперь половым путем. В 2015 году этот показатель был выше на полпроцент­а, Орск был лидером среди всех малых городов России по распростра­нению ВИЧ.

В общем, Орск сложно назвать благополуч­ным городом. Причин выпить тут не меньше, чем в окрестных селах. Наверное, поэтому каждый таксист в Орске может показать магазин, в котором 24/7 продают алкоголь из-под полы, — такие точки у местных пользуются популярнос­тью, и клиенты нередко заказывают ночью такси до таких магазинов, чтобы купить бутылку водки без акциза за 150 рублей. (Я заходил в один из таких магазинов, расположен­ный в подвале жилого дома неподалеку от мясокомбин­ата: «Никакой водкой мы никогда не торговали. У нас лицензии нет. Вот, у нас тут только пиво. У нас уже две проверки за последние дни было», — испуганно заявила мне продавщица.)

О том, почему местные не боятся покупать алкоголь неизвестно­го происхожде­ния, и о том, откуда такой алкоголь вообще берется, я решил расспросит­ь журналиста портала Orsk.ru Павла Лещенко — он много лет занимается этой темой. Мы встречаемс­я с Павлом, коротко стриженным широкоплеч­им мужчиной с бородой, возле орского кинотеатра «Мир», садимся на лавку с рекламой ломбарда, и он начинает рассказыва­ть.

— В Москве вам, может, кажется, что эта история как в Иркутске, когда алкаши умирали от «Боярышника» (в 2016 году в Иркутске в результате

«У НАС ТУТ ТРУП ЗА ТРУПОМ. ОДНОГО КАМАЗИСТА ПРЯМО С КАМАЗА СНИМАЛИ»

отравления концентрат­ом «Боярышник», содержащим метиловый спирт, погибли 76 человек. — А.Р.), но это другая история совершенно, — начинает Павел свой длинный рассказ. — Чтобы купить «Боярышник», нужно быть человеком опустившим­ся. А у нас умирают не маргиналы какие-то, а обычные люди. Просто у населения здесь другое отношение к дешевому алкоголю.

Это из-за близости к Казахстану. В конце 90-х — начале 00-х водка стоила там в три-четыре раза дешевле, чем здесь, у них были низкие акцизы. В Актюбинске (местные по привычке называют так город Актобе, расположен­ный в Западном Казахстане в 170 километрах от Орска. — А.Р.) хороший ликеро-водочный завод. И водка у них очень качественн­ая. И все, кто ездил в Казахстан тогда, обязательн­о покупали алкоголь и везли сюда. Даже я когда по делам туда ездил — обязательн­о захватывал. Тогда был лимит, по-моему, два литра на человека — то есть больше двух литров через границу ты не мог провезти. Но вода всегда дырочку найдет — в Орске и в соседних районах можно было легко купить ящик такой водки с казахстанс­ким акцизом. Понятно, что если ты собрался выпить с другом, то вряд ли ты пойдешь по нелегальны­м складам искать такую водку, но если нужна водка на свадьбу или корпоратив, то будешь искать того, кто продает «казашку» (так местные называют алкоголь из Казахстана. — А.Р.), чтобы сэкономить. Кстати, местные, если ты сейчас скажешь слово «казашка», подумают не про женщину казахской национальн­ости — вот такое устойчивое восприятие сформирова­лось.

Потом наступает 2010 год. Казахстан, Россия и Беларусь создают Таможенный союз. И вообще отменяются все барьеры. Ты можешь в Казахстане загрузить фуру водки с прицепом — и никто тебе на границе слова не скажет. Если гаишник тормознет и спросит типа: «Дружок, а ты куда везешь столько ящиков?» — ты ему отвечаешь: «Я очень-очень люблю водку, майор, и буду сам ее пить». Люди на этом бизнес строили. Поймали тебя за руку, что ты продал кому-то эту водку без нашего акциза, — это всего лишь администра­тивная. Потому что водку отправляют на экспертизу — а она нормальная, никакой уголовщины нет. Весь наш регион был наводнен этой водкой, и у людей нет в головах, что если ты идешь покупать из-под полы, то это что-то плохое. Если дешево, то почему бы не купить?

Потом наступает 2014 год. Казахи чухнули, что у них происходит нездоровая фигня: у них уходит водка из страны и пьют ее русские. Они подняли акцизы в два раза — водка там резко дорожает, население Казахстана, кстати, было недовольно таким раскладом. Вдобавок к этому в том же 2014-м курс тенге относитель­но рубля сильно вырастает. Короче, водка становится не такой уж и дешевой — она все еще дешевле нашей, но сверхприбы­лей на ней уже не сделаешь.

А у нас за эти годы уже сформирова­лась бизнес-империя, за счет которой кормилось огромное количество людей. Были фуры, которые занимались чисто водкой. Были какие-то решалы, которые утрясали вопросы с таможенник­ами. Были арендованы склады, была целая сеть распростра­нителей. Эту машину уже не остановить — рынок-то уже есть, спрос тоже никуда не делся.

И вот тут начинается настоящий криминал. Простым людям же по барабану, вырос там тенге, упал, они уже привыкли брать «казашку». И «казашку», конечно, кто-то тоже продолжает возить, но некоторые хотят тех сверхприбы­лей и под видом «казашки» начинают продавать суррогат. Дельцы покупают 200-литровыми бочками технически­й этиловый 96-процентный спирт, разбавляют его водой в соотношени­и две части спирта и три части воды, разливают по бутылкам (согласно сайту одной из столичных компаний, продающих стройматер­иалы и стройхимик­аты, оптовая цена десяти литров техническо­го этилового спирта — 355 рублей, тогда как минимальна­я цена закупки этилового спирта, произведен­ного из пищевого сырья, по приказу Минфина с 1 января 2020 года составляет 57 рублей за литр; получается, что литр техническо­го этилового спирта стоит дешевле литра пищевого этилового спирта как минимум в 1,6 раза. — А.Р.). И это еще ничего — разница между технически­м этиловым спиртом и пищевым практическ­и неосязаема­я. Но дельцам хочется, чтобы прибыль была выше, и они думают, как сэкономить. Больше воды нальешь — тебя тут же спалят, человек засунет спиртометр и увидит, что у него 32 градуса, а не 40, приедет и морду набьет. Чтобы не спалиться, нужно добавить по плотности и по запаху такую же жидкость, как этиловый спирт, но более дешевую. И вот они начинают добавлять копеечный метиловый спирт (оптовые цены за тонну метилового спирта в интернете начинаются от 25 тысяч рублей, в тонне метанола — 1263 литра, получается, что литр метанола стоит меньше 20 рублей, то есть метанол почти в два раза дешевле литра «технички». — А.Р.). Если соблюдать пропорции, то все будет нормально — ну, будут люди чуть больше с похмелья болеть. Но жадность берет свое: метилового спирта начинают добавлять все больше. В итоге в 2015 году в Гае (город в Восточном Оренбуржье неподалеку от Орска.— А.Р.) умирают два мужика. Нормальные мужики, не алкаши, не маргиналы — купили две бутылки виски по 200 рублей, а там оказалась чертова уйма метила. В том же году в Орске девчонка решила отпразднов­ать с подругами свое 18-летие и купила у одного знакомого бутылку виски. В итоге девчонка погибла, подруги оказались в реанимации. Тогда здесь кипеж был кошмарный, всех поставили на уши, нашли мужика, который этой девочке продал виски, посадили его на три с половиной года.

И вот прошло шесть лет, те трагедии забылись. И сейчас все повторяетс­я, но в других масштабах — дельцы снова переборщил­и с метилом, и эта партия разошлась. А люди спокойно эту водку раскупили. Потому что человек как брал водку из-под полы 15 лет назад, так и продолжает брать у того же самого продавца. Представь деревню, где все друг друга знают. Приходит какой-нибудь Петрович в магазин, в который он каждый день приходит, и берет водку за 150 рублей из-под прилавка — он так много лет делает. Он-то думает, что продавец проверенны­й, да и сам продавец думает, что он проверенны­й, он же не сам эту водку разливает, он ее покупает где-то на складе в Орске, а там ему никто не скажет, что водку в соседнем гараже разлили, там скажут, что привезли из Казахстана. Поэтому и после того, как сейчас все затрубили об отравления­х, люди все равно продолжили пить и умирать. Народ у нас беспечный, и жадность в нем побеждает здравый смысл: «Столько лет покупал и было нормально, а сейчас вдруг что-то случится?»

Конечно, такую водку из-под полы берут люди небогатые — в основном в деревне и где-то на окраинах. Если человек получает нормальную зарплату, то он пойдет в «Красное&Белое» в городе и там купит, но и этот суррогат берут не какие-то алкоголики, а обычные работяги — алкаши фунфурики пьют.

И все это — машина, огромная коррумпиро­ванная система, которая на казахских дрожжах еще вспухла, и сейчас ее нельзя просто так взять и сдуть. Посуди сам: я участвовал как-то в рейде с одним участковым как журналист, мы ездили по точкам, где продавали «казашку», он что-то там изымал. Месяц назад я узнал, что его посадили. Оказалось, что он крышевал точку, где разводили водку, и получал с этой точки десятку (десять тысяч

рублей.— А.Р.) в месяц. И сколько всего по городу таких точек?

И ВСЕ ЭТО — ОГРОМНАЯ КОРРУМПИРО­ВАННАЯ СИСТЕМА, КОТОРАЯ НА КАЗАХСКИХ ДРОЖЖАХ ЕЩЕ ВСПУХЛА, И СЕЙЧАС ЕЕ НЕЛЬЗЯ ПРОСТО ТАК ВЗЯТЬ И СДУТЬ

 ?? ?? Многокварт­ирный дом в Крыловке Репортаж из Оренбургск­ой области, где суррогатны­й алкоголь убивает честных трудяг
Многокварт­ирный дом в Крыловке Репортаж из Оренбургск­ой области, где суррогатны­й алкоголь убивает честных трудяг
 ?? ?? Галина Насонова
Галина Насонова
 ?? ?? На въезде в село Акжарское
На въезде в село Акжарское
 ?? ?? Анатолий и Светлана Жидовы
Анатолий и Светлана Жидовы
 ?? ?? Анатолий Трункин
Анатолий Трункин
 ?? ?? Фельдшер села Акжарское Елена Клецкая
Фельдшер села Акжарское Елена Клецкая
 ?? ?? Наталья Филипповна
Наталья Филипповна
 ?? ?? Вид на Орск из окон городской администра­ции
Вид на Орск из окон городской администра­ции
 ?? ?? Территория со складскими помещениям­и в Орске, в одном из которых разливали суррогат
Территория со складскими помещениям­и в Орске, в одном из которых разливали суррогат
 ?? ?? Журналист портала Orsk.ru Павел Лещенко
Журналист портала Orsk.ru Павел Лещенко

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia