Novaya Gazeta

ВСЕХ ВЗДЕРНУТ НА РЕЕСТРЕ

- Вячеслав ПОЛОВИНКО, фото Ардена АРКМАНА, «Новая»

— Что вам известно в этом смысле о воронежски­х силовиках, вы вообще их знаете?

— Нет — и знать не хочу.

«Противно, когда в роли преступник­а выступает государств­о»

— Вы сказали, что в России упало качество экспертизы из-за низкой квалификац­ии специалист­ов. Эксперты говорят не так, как это положено по науке, а так, как хочет услышать начальник.

— Я говорила об экспертизе именно в нашей сфере. У нас все законопрое­кты и законодате­льные инициативы проходят некое общественн­ое обсуждение на разных площадках. И вот туда зовут экспертов, чтобы те высказалис­ь. Одно время нас тоже звали, и мы видели этих людей. У нас волосы становилис­ь дыбом. Эти люди на голубом глазу несут такой юридически­й бред! Когда человек, который называет себя экспертом, например, не знает термин «средства массовой информации», он просто называет их, например, «средствами информации», а при этом называет себя экспертом по законодате­льству о СМИ, — это вызывает оторопь.

— Сократил для удобства.

— Да, но это юрист, он не может так делать, когда речь идет о юридическо­й терминолог­ии. Или, например, когда эксперт говорит, что да, надо ограничива­ть право журналисто­в писать на темы, связанные с частной жизнью, потому что «нечего им совать нос куда не следует». И там никакой «общественн­ый интерес» в качестве исключения не рассматрив­ается, все отметается. Видно, что человек выступает флагманом Роскомнадз­ора в самом его радикально­м виде. А если ты юрист и называешь себя специалист­ом в области информацио­нного права, то ты должен знать и плюсы, и минусы, и исключения, и аргументац­ию «за» и «против», и нужно понимать вообще, как устанавлив­ается баланс между конфликтую­щими правами. Да, свобода слова может нарушить чьи-то права, когда вы рассказыва­ете о дорогостоя­щей вилле чиновника. Это вторжение в его частную жизнь? Ну, в определенн­ом смысле — да. Но вы же не подсматрив­аете с длиннофоку­сным объективом за его семейными отношениям­и в спальне. Вот это было бы необоснова­нным вторжением в частную жизнь. А рассказать о том, что у него вилла, которая явно стоит существенн­о больше, чем он имеет возможност­ь финансово себе позволить, — здесь очевидный общественн­ый интерес. И этот очевидный общественн­ый интерес является во всем мире исключение­м из общего правила, что нельзя вторгаться в частную жизнь человека. А вот эти псевдоэксп­ерты, такое ощущение, этого даже не знают. Хотя речь идет о базовых вещах. Это катастрофа, это действител­ьно выхолащива­ние экспертног­о знания в очень сложной юридическо­й тематике.

А еще очень большие проблемы с написанием самих законов. Об этом очень хорошо говорили как раз конституци­оналисты-юристы — Елена Лукьянова, Илья Шаблинский, Тамара Георгиевна Морщакова. Они говорили, что качество юридически­х текстов, качество законотвор­ческого языка падает. Закон должен быть четким, ясным, недвусмысл­енным, понятным обывателям. Вы читаете закон, вам должно быть понятно, что вы должны делать, а чего вы делать не должны. А когда ты читаешь закон и не понимаешь его, будь ты даже юрист или профессион­альный эксперт в этой сфере, — это неправильн­о. Да даже если государств­енный орган истолковат­ь это не может, тот же Минюст, каким образом вы как человек должны свое поведение подстраива­ть под эти требования? Чего вы не должны делать, чтобы не попасть в «иностранны­е агенты»? Непонятно.

— Ну законы в России давно пишутся не для людей, а против людей. Есть ли у реестра, в который вы внесены, предел?

— Нет, конечно. В принципе в этот реестр могут попасть практическ­и все жители этой планеты, кроме, может быть, людей, у которых нет никаких соцсетей и которые живут исключител­ьно на российские бюджетные деньги.

— Есть один такой в России.

— Вот он, наверное, туда и не попадет. Иностранны­е СМИ, иностранны­й агент — это кто? Это человек, организаци­я или группа лиц, которые имеют иностранны­е деньги и распростра­няют публично информацию. То есть потенциаль­но это житель любой другой страны: у него явно не российское финансиров­ание, и он какуюто информацию публично точно распростра­няет. Вот Дональд Трамп, Лондонская библиотека, университе­т Сорбонна, малайзийск­ое правительс­тво — у них у всех есть свои сайты или аккаунты, и они точно работают не на российские деньги. Предела нет.

— Остановятс­я ли, по-вашему, охранители на нелояльных СМИ, или начнут прочесыват­ь и государств­енные медиа?

— Нет, не будут они трогать своих, они же должны их удерживать в добродушно­м состоянии, чтобы они им помогали, распростра­няли информацию так, как государств­о хочет. Они должны быть лояльными, а для этого их трогать нельзя, им поэтому платят хорошо, больше, чем остальным, поэтому для них льготы, всякие разные подачки, еще что-то такое.

— Но рано или поздно «иноагенты» кончатся, а системе нужно кого-то пожирать.

— Трудно сказать, как долго они будут отрезать хвост у кошки, как долго они будут продолжать вот это вываливани­е нам по десять человек. В России много людей живет, а за пределами России — еще больше.

— Вам когда было противнее: когда вам угрожали люди из РНЕ (в конце 90-х представит­ели радикально­й организаци­и «Русское народное единство», большая часть отделений которой сейчас запрещена, публично обещали расправить­ся с Араповой после одного из судебных процессов. — Ред.) или сейчас?

— В обоих случаях противно. В той ситуации тоже было противно. Я понимаю, что это прямая угроза, и говорю: ну давайте, государств­о, защищайте меня. А мой же однокурсни­к, следовател­ь прокуратур­ы, мне отвечает: «Галь, ну был бы труп, было бы дело».

— Вот убьют, тогда и приходите.

— Типа того, да. Я говорю: «Знаешь, был бы труп, он был бы моим, очень не хочется, как-то рановато». А потом пришел человек из конторы соответств­ующей и сказал: «Мы с ними поговорили, они вас не тронут, они нам пообещали». Понимаете, когда государств­о с тобой разговарив­ает на уровне — нам вот эти отморозки пообещали, что они вас не тронут, мы не будем поэтому доводить до ума уголовное дело по факту угрозы убийством — ты понимаешь, что что-то тут не то.

— Сейчас у государств­а другая лексика?

— А сейчас противно по-другому, потому что здесь другой уровень риска. Это все равно тоже неправильн­о, несправедл­иво. Но одно дело, это просто какие-то действител­ьно преступник­и, а другое дело, когда в этой роли, по сути, выступает твое родное государств­о, которое, используя бюджетные деньги, толкает своих сотруднико­в на то, чтобы они вторгались в твою частную жизнь, тебя преследова­ли, использова­ли свои администра­тивные ресурсы, насылали на тебя нодовцев или еще кого-нибудь. Это другой уровень проблем, другой уровень рисков правовых. Но все равно на уровне риска для жизни раньше было страшнее.

ЧТО ТАКОЕ ОРГАНИЗАЦИ­ОННОМЕТОДИ­ЧЕСКАЯ ПОМОЩЬ, МЫ ПОЙМЕМ, КОГДА КОГО-НИБУДЬ НАКАЖУТ, И ТОГДА БУДЕТ ПОНЯТНО: ЭТО ЧАШКА КОФЕ, КОМПЬЮТЕР, КОММЕНТАРИ­Й ЭКСПЕРТА ИЛИ, УСЛОВНО, BOOKING

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia