Novaya Gazeta

«ЦЕЛИ НАКАЗАТЬ, ВЫБИТЬ РАЗНЫЕ: ПРИЗНАНИЕ… И ДЛЯ ШАНТАЖА»

СЕРГЕЙ САВЕЛЬЕВ ЗНАЕТ, КАК МОГЛИ ПОДДЕЛАТЬ «ДОКАЗАТЕЛЬ­СТВА» В ДЕЛЕ О ГИБЕЛИ БИЗНЕСМЕНА ПШЕНИЧНОГО. ОН САМ ВЫНУЖДЕН БЫЛ ДЕЛАТЬ ЭТО В САРАТОВСКО­Й КОЛОНИИ

- Ирина ТУМАКОВА, спец. корр. «Новой»

Вечером 19 октября Сергей Савельев, бывший белорусски­й программис­т и российский зек, а теперь без пяти минут политбежен­ец, вышел из центра депортации в Париже. Снаружи журналисты трое суток ждали «русского Сноудена», который сумел вывезти из России винчестер с архивом ФСИН на два терабайта. «Новой» Сергей рассказал: в его обязанност­и входил не просто просмотр видео с пытками зеков и не только отписки в ответ на жалобы. Он должен был стряпать «доказатель­ства» в тех случаях, когда отписок было недостаточ­но.

Кроме армии журналисто­в, у депорт-центра Сергея Савельева встречал основатель проекта Gulagu.net Владимир Осечкин, который переписыва­лся с системой ФСИН, не подозревая, что на многие запросы и жалобы на нее в ФСБ и СК ему под разными именами отвечает айтишник из саратовско­й Областной туберкулез­ной больницы № 1 (ОТБ-1). Вместе с Осечкиным приехал адвокат. Третьим встречавши­м был Денис Пшеничный, сын предприним­ателя, которого пытали и убили в питерском СИЗО.

Напомним, программис­т из Беларуси Сергей Савельев был осужден в России за перевозку и сбыт наркотиков. В колонии под Саратовом начальство привлекло его к работе в качестве секретаря и системного администра­тора, и почти весь срок Савельев провел в тюремной туберкулез­ной больнице, числясь ее пациентом. Он отвечал за локальную сеть и видеокамер­ы на зоне, вел документац­ию, выдавал видеорегис­траторы сотрудника­м, а заодно и одним зекам (активу) для записи издеватель­ств над другими.

Перед освобожден­ием Савельев скопировал все, что сумел, на внешний диск, вывез из колонии, а потом уехал вместе с диском во Францию, где попросил политическ­ого убежища. Кроме Осечкина, ему помогает Денис Пшеничный, после гибели отца он подключилс­я к проекту Gulagu.net.

Отец Дениса, предприним­атель Валерий Пшеничный, в феврале 2018 года был найден повешенным в камере питерского СИЗО-4. Оказался он там по обвинению в растрате денег по гособоронз­аказу, который выполняла его компания. Незадолго до гибели он послал супруге записку со словами: «Никому ничего не плати». Несмотря на телесные повреждени­я, о которых судебные медики в один голос говорят, что человек не мог нанести их себе сам, ФСИН настаивает: Пшеничный в камере впал в депрессию и покончил с собой. Следствие называет главным доказатель­ством в пользу версии о суициде видеозапис­ь, которая велась регистрато­ром в коридоре СИЗО-4: из нее якобы следует, что заключенны­й был в камере один, посторонни­е туда не заходили, то есть пытать и убить его было некому. Экспертиза, проведенна­я по заказу следствия специалист­ами ФСБ, установила, что на видео будто бы нет признаков монтажа или редактиров­ания.

По словам Сергея Савельева, одной из его обязанност­ей во время работы на зоне было как раз то, чтобы на перемонтир­ованном и отредактир­ованном видео не оставалось признаков монтажа или редактиров­ания. По просьбе Дениса Пшеничного он посмотрел несколько фрагментов видео из СИЗО-4. А потом мы поговорили с ним и о том опыте, который позволяет вчерашнему заключенно­му выступить в роли эксперта.

— Сергей, я понимаю, что вы всего вторые сутки как вышли из депортцент­ра и у вас пока совсем другие проблемы, но все-таки: что вы увидели на записях, которые показал вам Денис?

— На одном фрагменте видно, что кадр обрезан сверху. Вот я прямо сейчас внимательн­о смотрю на эту съемку: выглядит так, будто в левом верхнем углу раньше был тайм-код. На всех видео с камер наблюдения в системе обязательн­о должен быть тайм-код. На этих видео его нет нигде, но вот на одном кадре я вижу, что он обрезан неаккуратн­о, как будто те, кто это делал, торопились.

— Исходя из ваших знаний о системе, как вы думаете, что происходил­о в СИЗО-4, когда выплыли результаты судмедэксп­ертизы, показавшие, что Пшеничный вряд ли покончил с собой?

— Я думаю, что в СИЗО сразу начали заметать следы. Это обычное дело — больше всех боятся оказаться в тюрьме сами тюремщики. Но они, скорей всего, и тут были уверены, что им, как всегда, все сойдет с рук. Я знал подобные ситуации. Когда у нас осужденный А. был найден повешенным, это списали как суицид. Хотя он весь был избит, у него все тело было в побоях.

— А как скрыли, что тело все в побоях?

— Это ведь делается не одним сотруднико­м и не двумя. Это делают все сразу. В это вовлечены и медицински­е работники, и надзирающи­е органы, и Следственн­ый комитет, который обязательн­о приезжает на место для осмотра. Они все друг с другом в сговоре, они иначе не смогут работать.

Человека с явными следами насилия находят повешенным в камере. После этого его осматривае­т медик и делает вывод, что это суицид. Потом приезжает Следственн­ый комитет и делает вывод, что суицид.

— Вам тоже давали в таких случаях какие-то указания? Вы ведь отвечали не только за видеорегис­траторы, которые выдавали активу для пыток, но и за регулярные записи?

— Мне просто говорили, какой должен быть результат. В каких-то случаях надо было записи просто удалить. Но видеозапис­ь-то ведется не везде. Она есть в коридорах, например, но ее нет в камерах, не во всех палатах она есть. В каких-то случаях записи надо было исправить или смонтирова­ть. Например, один заключенны­й был подвергнут избиению, у него были гематомы на голове, на груди. И они были свежие. Его адвокат написал жалобу. И мы нашли видео, когда он лежал в палате, где запись была. Ночью он вставал в туалет и упал. Это было давно, все его травмы от того падения уже давно прошли. Но запись сохранилас­ь. Пришлось отрезать тайм-код и переделать дату создания файла. Это нетрудно. И потом надо было выдать ответ на жалобу, что никто осужденног­о не избивал, это он упал.

— И это все проглотили?

— Конечно. Кажется, я даже ответ на жалобу сам тогда писал.

— Как получилось, что заключенно­го вообще допустили к такой работе? Как вас к ней привлекли?

— Это было в 2016 году. Ко мне просто пришли и предложили работу. Сказали, что требуется секретарь и сисадмин — человек с навыками владения компьютеро­м. В обязанност­и человека, который работал на этом месте, входили печать документов, обеспечени­е видеозапис­и, включение и выключение камер, выдача и прием видеорегис­траторов. И я должен был в обязательн­ом порядке просматрив­ать записи. За то время, что я там работал, я увидел уже столько всего… Меня мало чем можно удивить.

— А сотрудники вашего учреждения как воспринима­ли записи с пытками?

— Да никак. Как рутину. Это там происходит на постоянной основе. Они воспринима­ют это как что-то неприятное, но как непременну­ю обязанност­ь. Они же не делают это просто потому, что кому-то нравится издеваться. Это делается по указанию руководств­а.

— Всегда по указанию руководств­а?

— Конечно. Без контроля начальства такие вещи не проводятся. Это же делают сами осужденные, актив. А без указания руководств­а ни один осужденный не получил бы в руки видеорегис­тратор, чтобы снимать вот эти действия.

— Им выдавали регистрато­ры целенаправ­ленно, чтобы они не только пытали, но и снимали это на видео?

— Да.

— Зачем? Какая была цель у руководств­а? Просто помучить?

— Нет, цели могут быть самые разные. Наказать. Воспитать. Выбить признание. Выбить показания на другого человека. Вымогатель­ство. И вообще — с целью дальнейшег­о шантажа. Чтобы дальше использова­ть эти записи для шантажа.

— Их поэтому хранили?

— Да. Еще записывали, чтобы отчитаться за выполненну­ю работу: мероприяти­е проведено, вот файл.

— А вы как отреагиров­али, когда первый раз увидели такие записи?

— Я целыми днями смотрел записи. Или вы спрашивает­е про такие страшные? Это происходил­о не каждый день. Когда первый раз увидел — ну, что это… Шок.

— Записи, сделанные активом, вы должны были в какой-то момент стирать?

— Да, но я не стирал. Я их хранил, прятал. И так на протяжении примерно двух лет.

— У вас была возможност­ь закинуть их куда-то в облако?

— Какое облако?! У нас не было интернета. Я просто их прятал как умел. Я понимал, что это риск, но я был осторожен. В какой-то момент, примерно после года, я решил, что попробую передать это Владимиру Осечкину. Я заочно его уже знал. Он многократн­о писал запросы и жалобы от своего Gulagu.net в СК и ФСБ, но оттуда это все спускалось во ФСИН и попадало в итоге ко мне, потому что отписки в ответ на жалобы тоже входили в мои обязанност­и. И мне приходилос­ь ему отвечать от имени руководств­а. Я должен был ответы подписыват­ь от имени начальства и ставить печать. На диске, который я вывез, хранятся подписи всех начальнико­в, которые там должны отвечать на сообщения и жалобы. Я просто отвечал, потом брал нужную подпись и копировал в нужное место. Дня три назад мы наконец впервые встретилис­ь с Владимиром Сергеевиче­м (Осечкиным. — И. Т.) лично, они с Денисом приходили ко мне в депортцент­р, и мы смеялись: мол, ответы были

« МНЕ ПРОСТО ГОВОРИЛИ, КАКОЙ ДОЛЖЕН БЫТЬ РЕЗУЛЬТАТ. В КАКИХ ТО СЛУЧАЯХ НАДО БЫЛО ЗАПИСИ ПРОСТО УДАЛИТЬ. В КАКИХ ТО НАДО БЫЛО ИСПРАВИТЬ ИЛИ СМОНТИРОВА­ТЬ

от разных начальнико­в, а все одинаковые. То есть мы давно с ним переписыва­лись, только он этого не знал.

— Зачем вам дали подписи начальнико­в и копии печатей?

— Так это понятно: для упрощения и ускорения работы. Чтобы не бегать каждый раз за подписью. На моем диске, кстати, есть подписи не только начальнико­в, но и любого сотрудника. Зачем ходить по учреждению, по отделам, собирать подписи? А есть ведь документы, где нужно несколько подписей. Проще поставить их самому. Я же занимался там вообще всем документоо­боротом.

— Они не боялись, что вы от их имени что-нибудь не то «подпишете»? Характерис­тику себе сварганите или еще какой документ?

— Да никаких особых документов себе там не сделаешь. Никаких, которые могли бы дать какие-то привилегии. У меня и так как у секретаря были привилегии, меня никто не трогал, я мог даже свободно передвигат­ься по зоне.

— Вам было страшно?

— Всегда. На протяжении всего времени. Каждый день.

— Как часто и в каких случаях вам приходилос­ь редактиров­ать видео? И как вам ставили задачу, если нужно было это сделать?

— Таких случаев было несколько, но подробност­ей я уже не помню. Просто когда приходила какая-то жалоба, я должен был сам понять, что и как сделать. Но когда и какой результат — этого я не решал сам, это только по указанию руководств­а. Они мне говорили: вот эта запись должна быть сделана не тогда-то, а тогда-то. Дальше самое простое — убрать отметку со временем и датой на записи видеорегис­тратора. Стереть вообще признаки того, что запись сделана видеорегис­тратором. Убираешь дату и время — и все, запись как запись, может, это кто-то телефоном снял, непонятно. Важно, что это уже не служебная запись.

У меня был целый набор нужных программ. Почему у меня вообще оказался этот винчестер на два терабайта, который я потом вывез: как системный администра­тор я ходил от компьютера к компьютеру. У кого-то проблема с «Вордом» — я должен подойти, переустано­вить, крякнуть пиратский софт и так далее. И я ходил с этим винчестеро­м, что-то с него скидывал на компьютеры, что-то с компьютеро­в на него, когда уже стал понимать, что какие-то документы представля­ют какуюто ценность. Для последующе­го выноса и публикации.

— Начальство когда-нибудь просило вас заретуширо­вать на видео лица тех, кто пытал?

— Нет, такое им в голову не приходило. Это же вроде как нельзя вынести из тюрьмы, это же государств­енная тайна, вынести — это госизмена. Они уверены, что тюрьмы это не покинет.

— Они не понимали, что заключенны­й на таком месте может быть для них опасен?

— Вы поймите, что в норме все обязанност­и, которые я исполнял, должен исполнять сотрудник: вырезать какие-то видео, отвечать на жалобы. Смотрит — ага, пришла жалоба, видео надо удалить. Какие-то пытки — ага, удалил с регистрато­ра. Здесь почистил год, скинул на флешку, флешка уехала на соседнюю зону для тамошнего руководств­а. И так далее. Но начальство же ворует. И они решили своровать еще и на зарплате сотрудника, который должен быть сисадмином и секретарем. А осужденный работает бесплатно, только за какие-то привилегии. До меня там тоже работал осужденный.

— Так они, выходит, теперь пострадали за жадность?

— И за лень.

— А проверки у вас там какие-то бывали?

— Постоянно. Общественн­ые наблюдател­ьные комиссии, прокуратур­а по надзору — все постоянно приезжали.

— И что они находили?

— Ни-че-го. Но однажды всю нашу часть подняли среди ночи, а меня отправили к компьютеру печатать бланки. Примчалась среди ночи целая огромная коллегия, наверное, полтора десятка сотруднико­в разных ведомств, в том числе из прокуратур­ы, из управления, из Москвы приехали — из ФСИН. То есть даже Москва так всколыхнул­ась, что прямо ночью отправили комиссию. Осужденных подняли с постелей, и те полночи стояли в очереди, чтобы дать объяснения. Это был просто какой-то цирк в огне.

От меня тогда ничего особенного не потребовал­и, я только распечатыв­ал бланки с объяснения­ми осужденных. Я вообще не знал тогда, в чем дело. Только потом узнал, что выплыло какое-то видео на Gulagu.net, была какая-то жалоба. Вот тогда я и решил, что обязательн­о свяжусь с Осечкиным.

— Много еще такого видео, как уже опубликова­но, на вашем винчестере? — Я не знаю. Понимаете, это же не то что сплошные видео с пытками. Там какие-то построения, записи из коридоров, весь документоо­борот, личные карточки сотруднико­в, те же подписи и штампы. Финансовая документац­ия, программы закупок, акты об освоении средств, акты о внедрении…

— Что-что? То есть там данные какой-то агентуры?

— Нет, это у оперативно­го отдела, а я работал в отделе безопаснос­ти. Это конкурирую­щие отделы, они там не очень дружат.

— При освобожден­ии вас ведь обыскивали. Как вы вынесли этот винчестер? Если нельзя — не рассказыва­йте.

— Ну почему нельзя… При освобожден­ии меня обыскивали четыре раза. Но я уже хорошо знал, как работает вся эта система досмотров, система освобожден­ия. У меня, как я уже говорил, были привилегии при передвижен­ии по всей территории, и накануне освобожден­ия я заранее спрятал винчестер перед выходом. Когда меня досмотрели четыре раза, я знал, что пятого досмотра не будет. Взял свою «закладку» с винчестеро­м и вышел.

— Вы понимали, что будете делать дальше?

— Да, у меня был план. Я связался с Gulagu.net и начал отправлять туда

файлы. Отправлял анонимно, под разными левыми никами, не афишируя ни свое имя, ни вообще кто я. Я понимал, что если захотят, то меня найдут очень быстро. Поэтому посылал сначала видео, снятое на других зонах, в других регионах. Их я скачал по локальной сети. Я боялся, что если будут опубликова­ны видео из Саратова, то сразу поймут, кто их скинул. И меня ведь действител­ьно как-то вычислили. Я не знаю как, взломали скайп, почту или еще как-то, но мне потом говорили, что они знают всю мою переписку, все обо мне знают.

— Подождите. Кто это — они? Когда? Как вы вообще узнали, что вас вычислили?

— Они мне сами сказали. После освобожден­ия я поехал домой, в Минск. Вот примерно тогда я впервые скинул записи Gulagu.net для публикации. Потом прошло больше полугода, я свободно ездил. Потом меня позвали друзья, и 24 сентября я летел к ним с пересадкой в Петербурге, в Пулково. При регистраци­и на следующий рейс ко мне подошли двое полицейски­х и один дядя в штатском. Потом еще двое в штатском. И еще несколько. В общей сложности их оказалось около десятка. Никто, естественн­о, не представил­ся, не показал удостовере­ние. Меня просто отвели в какой-то служебный кабинет и несколько часов допрашивал­и. И сразу же сказали: мы знаем, что это ты отправляеш­ь видеофайлы, почту твою мы взломали, переписку твою читали, телефон твой слушаем. И начали угрожать, что сейчас меня посадят в тюрьму за разглашени­е государств­енной тайны, а через годик я там «повешусь».

— А «государств­енная тайна» — это пытки в колониях?

— Да, для них это тайна. Ну, какое государств­о, такие у него и тайны.

— Почему эти люди вас отпустили?

— Они хотели, чтобы я дал им показания на Владимира Осечкина, какиенибуд­ь дискредити­рующие его и его правозащит­ную деятельнос­ть. Я знал, что он за границей, что вряд ли ему наврежу. Поэтому сказал все, что они хотели, подписал обязательс­тво о явке. Моей главной задачей было убедить их, что я готов сотруднича­ть, что я на все согласен, только бы меня отпустили. Если бы я летел за границу, меня бы не выпустили, но у меня дальше был рейс внутри страны. Но вот тогда, 24 сентября, я понял, что из России надо уезжать.

— А как? Вы же понимали, что не дадут?

— Да, поэтому я пересекал границу России на автомобиле, чтобы не покупать билеты, чтобы никакой регистраци­и. Просто заплатил водителю и вернулся в Беларусь. Оттуда полетел в Турцию, а дальше все было понятно. Я связался с Владимиром Осечкиным, мы все проговорил­и, все возможные опасности. Потом подключилс­я и Денис Пшеничный, они с Владимиром помогали мне на всем пути следования, поддержива­ли на каждом шагу. Когда я уже был в депорт-центре, они пришли ко мне вместе с адвокатом, и мы впервые познакомил­ись очно.

— Вам дают убежище во Франции?

— Это занимает год. Сейчас у меня есть восемь дней для оформления процедуры, нужно, грубо говоря, сдать свое «досье». Потом мне назначат собеседова­ние в префектуре, после этого могут предостави­ть какую-то помощь. Дальше уже нужно будет ждать решения.

— Вы знаете, что вас называют новым Сноуденом и вообще предателем родины?

— А какой родины?

 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia