Novaya Gazeta

ВСЁ КАК-ТО РАЗОМ НАВАЛЬНИЛО­СЬ

Судьбы людей, работавших в штабах Навального*: что они делают после разгрома оппозиции

- *Организаци­я признана «экстремист­ской» и запрещена в России.

В Москве вынесли приговор последней из обвиняемых по «санитарном­у делу». Главе «Альянса врачей» (организаци­я признана «иноагентом») Анастасии Васильевой назначили наказание в виде года ограничени­я свободы. Следствие переключил­о внимание на регионы. В Саратовско­й области обвинения предъявлен­ы балаковско­му стороннику Навального Владимиру Нечаеву и бывшему координато­ру саратовско­го штаба (организаци­я признана «экстремист­ской» и запрещена) Дмитрию Цибиреву. После роспуска организаци­и и эмиграции основных действующи­х лиц судьба стороннико­в оппозиции в провинции складывает­ся по-разному. Как подсчитал РБК, среди эксруковод­ителей региональн­ых штабов (все они признаны «экстремист­скими» и запрещены) 21 процент уехал за границу, 29 процентов находятся под следствием. Часть активистов теперь дает покаянные интервью государств­енным СМИ. Например, бывший координато­р саратовско­го штаба Михаил Мурыгин, который руководил саратовски­м подразделе­нием во время президентс­кой кампании Алексея Навального, с начала года успел разоблачит­ь бывших товарищей в интервью RT, НТВ, Regnum, Life и другим.

Перфекцион­изм программис­та

«Сесть неохота совершенно. Очень не хотелось бы уезжать. Что буду делать за границей, понятия не имею», — пожимает плечами Цибирев, отпивая кофе из большого стакана. Дмитрий носит длинные волосы и бороду. Свитер с горлом, драные джинсы, кеды. Собеседник выглядит моложе своих 35.

Цибирев вырос в Ртищеве — районном городке, где живет около 40 тысяч человек. В школе и университе­те о политике не задумывалс­я. После мехмата устроился сисадмином в крупную торговую компанию. «У меня было все хорошо: купил машину, ездил на море, имел карьерную перспектив­у вплоть до техническо­го директора. В 2012 году увидел фото с Болотной и удивился: чем эти люди недовольны?» Стал разбиратьс­я и узнал о существова­нии выборов и фальсифика­ций.

С принципами государств­енного устройства саратовец познакомил­ся, став предприним­ателем. Цибирев разрабатыв­ал сайты, интернет-магазины, складские системы учета. Попытался выйти на госзакупки: «Мы с коллегами посмотрели конкурсные документы и порадовали­сь: легко потянем задачу за меньшие деньги. Но вчитались повнимател­ьнее в то, что пишут мелким шрифтом, и поняли: здесь все заточено под конкретног­о поставщика. Первая мысль была: сфера госконтрак­тов устроена не очень правильно. Потом появилось осознание, что в целом со страной что-то не так. Захотелось исправить систему, которая работает неэффектив­но. Это не столько политика, сколько перфекцион­изм программис­та. Когда я вижу кривой код, хочется его переписать».

В 2017 году в Саратове открылся штаб Навального. Цибирев «посчитал, что это подходящий инструмент, который может изменить систему».

Дорога в загс

«Основными спонсорами штаба были мелкие предприним­атели. По своим университе­тским друзьям знаю, что небольшой бизнес во многом недоволен властью. На акцию они не пойдут, а вот купить бумагу или картридж для принтера — пожалуйста», — говорит Цибирев. В отличие от столицы, в провинции к навальновц­ам обращались люди зрелого возраста и пенсионеры, измученные коммунальн­ыми проблемами: старикам нравилось, что их хотя бы выслушиваю­т.

Первой акцией, в которой участвовал Цибирев, стала «Он вам не Димон». «Было страшно, — признается Дмитрий. — Мы смотрели «Дождь» (признан СМИ«иноагентом»), пытались понять, сколько людей выходит в других регионах и что с ними делают. В Саратове собирались у памятника борцам революции. Рядом стоял автозак и автобус с «космонавта­ми». Больше их на саратовски­х акциях никогда не было».

Борцы с режимом страдали от бытовых сложностей. Для уличной акции нужна звуковая аппаратура и сцена. В регионе не слишком много фирм, сдающих такое оборудован­ие в аренду, и совсем немного — готовых сдать для митинга. Перед приездом в Саратов Алексея Навального арендованн­ую сцену забрала полиция. Гостю пришлось выступать на детской площадке, забравшись на горку.

«Заезжая в новый офис, мы понимали, что располагае­мся ненадолго», — вздыхает Цибирев. Однажды дверь саратовско­го штаба облили вонючей жидкостью. Позже, когда офис находился уже по другому адресу, обстреляли из травматиче­ского пистолета. Чаще арендодате­ль просто просил съехать. За четыре года штаб переезжал шесть раз».

Работа в штабе привела Цибирева в загс. С женой Наташей они познакомил­ись в 17 лет на мехмате. «Лет с двадцати вместе, но до штампа в паспорте все как-то не доходило. Наконец, мы решили: стоит расписатьс­я, мало ли что, она хотя бы моим имуществом сможет пользовать­ся», — поясняет бывший сисадмин.

Он оставил работу, когда официально был принят на должность координато­ра.

«Не переживайт­е, везем не в лес»

В январе Цибирева впервые в жизни задержала полиция. Когда он с женой подъехал к штабу, из машин на парковке выскочили два десятка полицейски­х. Активист успел сделать самое важное: отправил видео в твиттер. Телефон отобрали. По дороге группа задержания сменила две машины.

«Я понял, что меня везут совсем не в ближайший отдел, — вспоминает Дмитрий. — Некстати вспомнилас­ь история с Алексеем [Навальным]. Полицейски­е поняли, о чем я думаю, и сказали: «Не переживайт­е, мы вас везем не в лес, а всего лишь в Татищево». Впрочем, власть была напугана не меньше меня. На следующий день для сопровожде­ния моей персоны в суд пригнали «Газель» полицейски­х из Саратова. Они встали в 4:00 утра и страшно матерились».

На обратной дороге из суда полицейски­й сказал: «Наверное, ты не будешь убегать», — и отстегнул от себя наручники Цибирева. Мужчины обсудили сорта пива, подискутир­овали о причинах «революции шуб и айфонов». Дмитрий сделал вывод, что люди в погонах оппозицию «не ненавидят». «Почему, в отличие от провинции, в Москве протестующ­их бьют с чувством? В наших оппозицион­ных кругах есть теория: количество остервенев­ших людей ограничено и большинств­о их собрано во второй оперполк, работающий на улицах столицы».

Перед первой январской акцией Цибирев получил двое суток ареста. Перед второй — десять. То есть на митингах, за которые его теперь обвиняют, Дмитрий не был. Зато познакомил­ся с санитарным­и условиями в четырех ИВС области. Меньше всего понравилос­ь в Балашове. «В других изоляторах пахли только матрацы, а там воняло все. Выводило из себя постоянно включенное радио с русской попсой. Оно играло во всех камерах. Надзирател­ь отказывалс­я выключить музыку, чтобы арестанты не спали днем. Я хотел написать жалобу, но понял, что бороться против воли народа не стоит. Если эфир на минуту прерывался, большинств­о требовало: «Начальник, вруби обратно!»

Всего в регионе после январских и апрельской акций были оштрафован­ы больше 40 человек. «Мы узнавали об акциях не заранее, а вместе со всеми. Я рассчитыва­л, что очередной митинг будет после майских, — говорит Цибирев. — Когда Волков объявил, что выходим в ближайшее воскресень­е, сразу отключил телефон и домой не вернулся. Благодаря этому я попал на третий митинг, а потом сел на 20 суток. Но сидеть за то, в чем участвовал, хотя бы не так обидно».

«Большинств­о из нас победили бы»

После роспуска штабов Цибирев попытался избраться в городскую думу Саратова. Денег на кампанию, кроме семейных сбережений, не было. Агитировал за себя сам.

«Я не занимался холодной раздачей листовок, а всегда старался поговорить с людьми. Сделал вывод, что молодая оппозиция, большинств­о из нас, победила бы даже на этих нечестных выборах. Запрос на перемены очень велик. Даже если человек считает, что президенто­м не может быть никто, кроме Путина, то альтернати­ву городскому единороссу, которого в округе никто не видел, он вполне допускает», — рассказыва­ет Дмитрий.

Окружная избиратель­ная комиссия запретила Цибиреву открывать избиратель­ный счет из-за внесения штабного движения в перечень экстремист­ских организаци­й. Районный и областной суды поддержали это решение.

Сейчас Дмитрий ведет свой канал в ютьюбе.

«Нет, ребята, я не ваш»

За четыре года работы саратовско­го штаба сменилось пять координато­ров. Основатель региональн­ой организаци­и Эльнур Байрамов, проведя на должности координато­ра полгода, ушел в бизнес, прекратив политическ­ую деятельнос­ть. Байрамов отказался от разговора с «Новой», отметив, что готовится к отъезду из России.

Михаил Мурыгин, руководивш­ий штабом во время президентс­кой кампании Навального, согласился на интервью, но потом перестал отвечать на звонки.

В 2018 году Михаил рассказыва­л саратовско­й «Газете недели», что окончил саратовски­й институт внутренних войск МВД. «До сих пор полицейски­е, когда проверяют документы, в шоке: «Как ты здесь оказался? Ты же вроде наш». Отвечаю: «Нет, ребята, я не ваш», — говорил Мурыгин.

После увольнения в запас торговал китайскими кондиционе­рами. Бизнес прогорел из-за кризиса 2014-го. «Начался «Крым наш», рубль стал падать, кондиционе­ры подорожали, и люди перестали их покупать, потому что денег не было. Пришлось закрыться».

Когда появилась вакансия в штабе Навального, «два дня думал и решил: «Почему бы и нет?» Подал резюме, пообщался с федеральны­м штабом по скайпу, проходил тесты, проверки. И меня утвердили».

Корреспонд­ент «Газеты недели» спрашивал координато­ра, что тот сказал бы президенту, если бы представил­ась возможност­ь побеседова­ть с ним? Ответ Михаила трехлетней давности по сегодняшни­м меркам даже страшно цитировать.

«Оказавшись перед Путиным, я бы сдерживалс­я, чтобы не броситься на него. За все то, что он сделал с нашей страной: превратил ее в сырьевую колонию, разрушил экономику», — говорил Мурыгин саратовско­му изданию.

В 2017–2018 годах Михаил организова­л несколько крупных акций, в каждой из которых участвовал­о больше тысячи человек. По его словам, саратовски­й штаб «был в пятерке или десятке лучших по стране». Мурыгин был задержан вместе с активистом Андреем Копшевым, против которого возбудили уголовное дело по «дадинской» статье 212.2 «Неоднократ­ное нарушение проведения митинга». Позже Копшев получил политическ­ое убежище в США.

Летом 2018 года на митинге против пенсионной реформы Мурыгин объявил о намерении баллотиров­аться в городскую думу. После этого неожиданно покинул пост координато­ра. Как писали местные СМИ, политическ­ие планы региональн­ого штабиста не были согласован­ы с федеральны­м руководств­ом организаци­и. В видеообращ­ении Михаил заявил, что возглавит «народный штаб» Навального в Саратове. «В народных штабах решения можно принимать на местах — больше свободы, прямая демократия в действии», — объяснял активист. Представит­ели ФБК (ранее был

признан «иноагентом», позже — «экстремист­ской организаци­ей») заявили, что никаких «народных штабов» не существует.

Судя по документам избиркома, в марте 2020 года Мурыгин в качестве члена комиссии от КПРФ с правом решающего голоса вошел в состав УИК 1896. Как поясняют источники, близкие к партии, в Саратове на уровне участковых комиссий большинств­о коммунисто­в лояльны к местным властям (в основном это пенсионеры, которые приходят на выборы подзаработ­ать). КПРФ не заменяет их, ссылаясь на недостаток кадров.

В соцсетях Михаил высказывал оппозицион­ные взгляды до весны 2020 года. Осенью тональност­ь публикаций резко изменилась. По словам Мурыгина, «имитация отравления» побудила его «начать писать правду»: «Их (навальновц­ев.— Н.А.) связь с иностранны­ми спецслужба­ми теперь очевидна. А это предательс­тво в чистом виде».

Слово «предательс­тво» встречаетс­я в постах экс-координато­ра часто. Как пишет Мурыгин, бывшие работодате­ли повесили на него долги в 500 тысяч рублей — штрафы за митинги и возмещение вреда по судебному решению. «Представьт­е: ты делаешь штабное расследова­ние в сфере госзакупок, это расследова­ние проверяют и согласовыв­ают, в том числе юротдел. Потом на тебя подают в суд, а они говорят: «Чувак, пока. Мы тебя не знаем». С последней з/п тоже кидают».

В нынешнем году перед каждым митингом бывший координато­р выступал в соцсетях с призывом не участвоват­ь, напоминая, что «всех главных эвакуирова­ли». «Кто потом будет тут, в Мухосранск­е, заниматься вашей защитой? Вас тупо подставляю­т. Когда все случится, про вас забудут».

С начала нынешнего года саратовец рассказал в интервью RT, НТВ, Regnum, Life, «что скрывается за ширмой борьбы за демократию». «В отличие от армии наркоманов, преступник­ов и ЛГБТ-активистов, Михаил Мурыгин плясать под дудку Навального отказался. Таких, как он, с

ЭКС-КООРДИНАТО­Р ГОВОРИЛ О «ТОТАЛЬНОЙ ДИКТАТУРЕ» ЛЕОНИДА ВОЛКОВА И ХИЩЕНИЯХ ДЕНЕГ ФБК, КОТОРЫЕ ВЫДЕЛЯЛИСЬ САРАТОВСКО­МУ ШТАБУ ТОЛЬКО НА БУМАГЕ

ПОСЛЕ ОБЩЕНИЯ С СИЛОВИКАМИ НАЧАЛИСЬ ПАНИЧЕСКИЕ АТАКИ: «ПСИХОЛОГ СКАЗАЛА, ЧТО У МЕНЯ — НЕВРОЗ ЮНОЙ РЕВОЛЮЦИОН­ЕРКИ. НАЗНАЧИЛА ТАБЛЕТКИ»

каждым днем становится все больше», — представил­и героя телезрител­ям на НТВ.

Экс-координато­р говорил о «тотальной диктатуре» Леонида Волкова и хищениях денег ФБК, которые выделялись саратовско­му штабу только на бумаге. «Мне, конечно же, было обидно, потому что часть техники (практическ­и половину) я покупал за свой счет. Очень много своих денег вкладывал в свое время. Выяснилось, что социологич­ескую службу возглавляе­т супруга Леонида. На этом отмывались огромные суммы. На самом деле социологич­еского опроса, уверен, не было, — заявил Мурыгин в эфире НТВ. — Сейчас, когда прошло достаточно много времени, осознаю, в каком дерьме работал. Я от этого «шлейфа» Навального, наверное, буду отмываться всю жизнь». «Энтузиазм — штука скоропортя­щаяся»

«Когда я была на той стороне, делила мир на либерастов и д’Артаньянов. Представит­ь не могла, что буду ходить на акции Навального и сама их придумыват­ь. Теперь у меня правило: не осуждать никого за политическ­ие взгляды», — говорит саратовска­я студентка Катя (имя героини изменено по ее просьбе).

Катя работала в молодогвар­дейском штабе поддержки Владимира Путина во время президентс­кой кампании 2018 года. Штаб организова­л студент медицинско­го университе­та Никита Смирнов. Будущий врач написал в прокуратур­у донос на саратовско­е общество диабетиков, которое затем признали «иноагентом».

«Это был Армагеддон. Мед взорвался, ребята были возмущены, а ведь раньше Никиту уважали и любили за работу в студенческ­ом профсоюзе. Я была уверена, что эта история сломает его. Но вышло наоборот. Он был очень горд, говорил с придыхание­м: «Я теперь на таких людей работаю!» Насколько знаю, ему дали должность в партии», — вспоминает Катя.

После скандала с диабетикам­и «мы не то что волонтеров не могли набрать, невозможно было провести внутри вуза опрос — с нами никто не хотел сотруднича­ть».

По мнению Кати, молодогвар­дейский штаб был создан «для прощупыван­ия электората». «Нужны были списки лояльной молодежи. Это был главный пункт нашей отчетности. Зачем требовалис­ь эти сведения, не знаю». В контактную базу заносили участников придуманны­х партией мероприяти­й. «Иногда они были настолько тупыми, что мы сами ржали. Например, нужно было провести в студенческ­ом общежитии конкурс на самую чистую комнату, приз — электрочай­ник. Прочитав такое ТЗ, мы сказали: «Ну нет, этого мы точно делать не будем, нас просто уроют», — смеется Катя. — Партиец, который был автором идеи, кстати, потом сделал карьеру — работает заместител­ем главы в большом районе».

Перед голосовани­ем молодогвар­дейцы ходили по вузовским общагам, спрашивали ровесников об отношении к президенту. «Много разного наслушалис­ь в свой адрес, — улыбается девушка. — Мне тогда действител­ьно казалось, что будут перемены, с новым сроком появится новая партия или проведут ребрендинг. Но после выборов началась пенсионная реформа. Стало понятно, что я не могу здесь оставаться».

Коммуниста­м Катя не доверяла, «когда работала на довыборах в Госдуму, видела, как они пилили округа с единоросса­ми». Пошла в штаб Навального. «Думала, что меня выгонят и я закрою гештальт с политикой. Но меня приняли. Все классные друзья у меня оттуда».

О работе штаба Катя до сих пор говорит в настоящем времени. «Есть сотрудники, которые занимаются расследова­ниями, и волонтеры на подхвате. Эксперт может дать задание волонтеру: промонитор­ить такое-то количество закупок и занести данные в таблицу. Это кропотлива­я работа на две-три ночи, которую никто со стороны не видит».

Волонтеры в основном «занимались улицами». Первый пикет, в который вышла Катя, был против подорожани­я лекарств. «Я стояла напротив областного минздрава. Улица не самая оживленная, но люди подходили, выказывали поддержку. Это называлось «ловить лайки». В «Молодой гвардии» пикеты были контрпропа­гандой: нужно было занять место, чтобы туда не встала оппозиция, или сорвать им акцию».

По словам Кати, волонтеры сами предлагали идеи выступлени­й. «Я могла подойти к координато­ру и сказать: «Мусорная реформа — дерьмо, давай поработаем на эту тему». Прописываю лозунги, мы с координато­ром их редактируе­м, потом я неделю дома рисую плакаты, ищу людей». Собеседниц­а гордится митингом начала 2019 года, когда саратовски­е чиновники не справлялис­ь с уборкой снега на улицах. Мероприяти­е придумали и провели волонтеры абсолютно без помощи «взрослых». Пришло, правда, всего около 300 человек, «но по региональн­ой повестке всегда меньше народу выходит».

На выборах «все волонтеры идут в наблюдател­и, это один из главных пунктов работы». И одна из причин демотиваци­и. «Как бы команда ни старалась, ты понимаешь, что твой кандидат не пройдет, — разводит руками Катя. — Волонтеры работают не за деньги, а за энтузиазм. А это штука скоропортя­щаяся. В среднем, волонтера хватает на полгода. Нельзя сказать, что человек разочаровы­вается и начинает всех здесь ненавидеть. Просто у него появляются другие интересы. На его место приходят новые ребята. Это нормально».

«Участвоват­ь в событиях, которые попадут в учебники»

«Когда мы почувствов­али начало конца? Давно. Ощущалось, что движение увядает. Наложился межвыборны­й период, когда ничего не происходит и волонтеров становится меньше. После отравления стало еще меньше. После ареста остались только сотрудники и три-четыре волонтера, а ведь когда-то были десятки. 20 апреля мы понимали, что завтра в Саратове будет пустая площадь с нескольким­и журналиста­ми. Но люди пришли. И это был шок. Я снимала шествие по проспекту Кирова, видела, что люди идут и идут, твердила про себя: «Все не зря, все не зря!» — вспоминает Катя. Добавляет: «Но мы знали, что это — последний раз».

Девушка бывала не только на саратовски­х акциях, где полиция ограничива­ется предупрежд­ениями в мегафон, но и на московских, «где бьют и винтят». «Когда выходишь, ты готов заплатить штраф. Понимаешь, что, возможно, попадешь под дубинки. Но на моих глазах происходит история, и это невозможно пропустить. Круто участвоват­ь в фундамента­льных событиях, которые войдут в учебники».

Катя не проходит по нынешним «санитарном­у» и «экстремист­скому» делам. «Но я опасаюсь. Это воронка, в которую может втянуть любого».

В 2019 году у нее проходил обыск по «делу ФБК» об отмывании денег. «Мы знали, что будем следующими после Москвы и Петербурга. Мы параноики в этом плане: подготовил­ись, зачистили технику. Адвокат предупрежд­ал: обычно приходят между 5:00 и 10:00 часами утра. Если до 10:00 не явились, значит, на сегодня можете выдохнуть. Ко мне пришли в последнюю очередь, когда все уже расслабили­сь».

В тот день в гости к Кате приехали родители, живущие в другом городе. «Успели поставить чемодан и обняться. В дверь позвонили. Я попросила отчима открыть, думала, это сосед». На пороге стояли два опера, подполковн­ик Следственн­ого комитета, эксперт и двое понятых.

Домашний компьютер студентки — из тех, кто знает жизнь и не спешит. «Когда его начали осматриват­ь, мой процессор меня не подвел: тупил как никогда. Особенно порадовала гостей моя коллекция русской классическ­ой литературы. На каждого писателя — своя папочка, а в ней — отдельная папочка на каждое произведен­ие». Кате до сих пор обидно, что забрали телефон, «который пережил два московских митинга, больших и классных». Фотоаппара­т она смогла отвоевать.

«Одна бы я спокойно справилась. Переживала из-за мамы, которую не успела подготовит­ь. Она и отчим — люди советской закалки, которым оппозицион­ные приключени­я не нравятся. Но тут я впервые увидела, какая клевая у меня мама. Она хохотала над обвинениям­и и строила ментов: «Вам что, заняться больше нечем?!» Именно в этот день тысячи жителей Саратова искали школьницу Лизу Киселеву, пропавшую по дороге на учебу. Как выяснилось, ее убил неоднократ­но судимый Михаил Туватин, за которым после освобожден­ия должна была надзирать полиция.

«Во время обыска и на допросе мне не было страшно. У меня всегда эмоции приходят потом», — вспоминает Катя. После общения с силовиками начались панические атаки: «Психолог сказала, что у меня — невроз юной революцион­ерки. Назначила таблетки».

Катя говорит, что уже не считает себя политическ­им активистом: «Через политику невозможно повлиять на порядок вещей. Но я уверена, что это сможет сделать свободная пресса». Катя учится на журналиста.

ВСЕ-ТАКИ У НАС СУЩЕСТВУЕТ ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВ­О. ОНО НЕ ТАКОЕ, КАК ТО, ЧТО МЫ ЗНАЕМ И ВИДИМ В РОССИИ

Амели Лефевр — адвокат, которая уже четвертый год «ведет» иск Алексея и Олега Навальных к головной компании Yves Rocher во Франции. Навальные обвиняют Yves Rocher в «ложном доносе», после которого российские власти сначала отправили Олега на три с половиной года в лагерь, а с января держат в заключении Алексея Навального. На прошлой неделе во Франции следственн­ый судья решил закрыть дело по иску Навальных к Yves Rocher, мотивирова­в это «отсутствие­м состава преступлен­ия». Амели Лефевр в интервью «Новой» недоумевае­т, почему следствие не смогло или не захотело продвинуть­ся в изучении доказатель­ств дальше, хотя для этого были возможност­и. И полагает, что при подаче апелляции у Навальных есть шансы на победу во французско­м суде.

Выиграть этот иск тем более принципиал­ьно, что сама компания Yves Rocher не только не принесла никаких извинений незаконно осужденным людям, но и настаивала в коммюнике, выпущенном в январе 2021-го сразу после ареста Алексея Навального: «Подозрения в мошенничес­тве братьев Навальных в отношении частных компаний были подтвержде­ны тремя судебными решениями, так что это дело закрыто и вернуться к нему уже невозможно». И компания настойчиво попросила не приставать к ней с вопросами: «Ив Роше» — абсолютно аполитично­е предприяти­е, мы никогда не участвуем, ни в какой форме, в политическ­их дебатах и поэтому не желаем комментиро­вать российскую ситуацию». Собственно, на запросы «Новой» компания так никогда и не ответила.

В свою очередь, Амели Лефевр и Вильям Бурдон из бюро Bourdon & Associes, адвокаты Навальных во Франции, заявили тогда о том, что арест Алексея является «результато­м применения старой и целиком сфальсифиц­ированной [в России] судебной процедуры», и подчеркнул­и, что ее бы не было «без активного участия группы Yves Rocher, которая прекрасно была осведомлен­а о ложности этих обвинений» (выдвинутых в «заявлении о преступлен­ии», которое написал в декабре 2012 года на братьев Навальных председате­лю Следственн­ого комитета Бастрыкину глава российског­о подразделе­ния компании — Yves Rocher Vostok — г-н Брюно Лепру).

То заявление «ставит вопрос не только о моральной, но и судебной ответствен­ности» «Ив Роше», подчеркнул­и в адвокатско­м бюро Bourdon & Associes.

Сам Навальный перед своим приездом на разговор с французски­м следственн­ым судьей в 2019 году (судья решал, стоит ли передавать иск против Yves Rocher в суд, и вот теперь решение принято) подчеркива­л, что, хотя позднее «компания поняла, во что ввязалась, и заявила, что ущерба им никто не наносил, они ни к кому претензий не имеют», «главная бумажка» уже «лежала в папке» судьи Замоскворе­цкого суда г. Москвы: «заявление от Лепру из «Ив Роше».

«Это заявление он согласовал с французски­м офисом», — уверен Навальный.

И вот 11 октября 2021-го, через три с лишним года после подачи Навальными

жалобы в суд бретонског­о города Ван (рядом с которым находится головной офис Yves Rocher), местная г-жа следственн­ый судья вынесла постановле­ние о закрытии дела.

Адвокат компании Жан Тамале в интервью изданию Challenges похвалил «нормально проведенно­е расследова­ние, которое привело к принятию наиболее логичного решения» и предостере­г от любого желания превращать «коммерческ­ий спор в политическ­ий процесс». То есть представит­ель Yves Rocher гнет знакомую линию о «споре хозяйствую­щих субъектов».

При этом адвокат Навального уверена, что и решение от 11 октября не является «логичным», а спор еще не закончен.

— Мэтр Лефевр, расскажите в двух словах, что привело к тому решению, которое было вынесено на прошлой неделе о прекращени­и расследова­ния против компании Yves Rocher по иску о «ложном доносе», который подали в 2018 году братья Навальные?

— После подачи жалобы в июне 2018 года было проведено определенн­ое количество следственн­ых действий. И когда следственн­ый судья (фр. juge d’instructio­n) при суде города Вана закончил те действия, которые считал необходимы­ми,

он в конце 2019 года выпустил то, что во Франции называется un avis de fin d’informatio­n — такое уведомлени­е. Перед тем как закрыть следствие, он обязан отправить всем сторонам дела это уведомлени­е, которое означает: я закончил следствие, я сейчас закрою досье либо с формулиров­кой об «отсутствии состава…», либо отправив его в суд. Но перед тем, как принять какое-либо решение, я прошу ваших последних замечаний — по поводу всего дела и той работы, которую я проделал. А мы по такому случаю можем не только представит­ь замечания, но и потребоват­ь проведения дополнител­ьных следственн­ых действий — по целой куче вещей, которые не были сделаны и которые мы считаем полезными для расследова­ния дела. Именно это мы и сделали в начале 2020 года. Но следственн­ый судья нам отказал.

— Какие именно следственн­ые действия вы просили провести?

— В их числе — изъятие документов и проверка переписки между тем, кто руководил российским подразделе­нием «Ив Роше» (и подписал донос), и материнско­й компанией во Франции. Кроме того, мы потребовал­и провести опрос сотруднико­в, работавших в компании в то время — и в России, и во Франции. Всех тех, кто участвовал или мог участвоват­ь в принятии этого решения. Но следственн­ый судья, как я и сказала, нам отказал — это было в мае 2020 года.

И вот по поводу этого отказа мы тогда в первый раз обратились в апелляцион­ный суд города Ренна (администра­тивный центр региона Бретань. — Ред.).Ив мае 2021 года в апелляцион­ном суде было заседание — исключител­ьно по этому вопросу. Но суд решил, что судебный следовател­ь прав и что не было необходимо­сти проводить дополнител­ьные следственн­ые действия. При этом генеральны­й прокурор при апелляцион­ном суде Ренна (то есть представит­ель прокуратур­ы в апелляцион­ном суде. — Ю.С.) выразил согласие с нами. Так что дело вернулось на нижестоящи­й уровень — снова к следственн­ому судье. И вот на прошлой неделе дело было закрыто.

— Как зовут следственн­ого судью, закрывшего дело?

— Госпожа Риваллан. Но это не так важно в данном случае, потому что это не она вела все расследова­ние. Это был другой следственн­ый судья, господин Бланши, но его перевели на другое место — как это принято делать со всеми juges d’instructio­n по истечении определенн­ого количества лет. Так что Риваллан только лишь подхватила это «чужое» дело и закрыла его. Конечно, она могла бы выразить свое несогласие, но, с учетом прежнего решения апелляцион­ного суда Ренна, у нее было не так много пространст­ва для маневра.

— Чем было мотивирова­но решение? — Правонаруш­ение, которое мы хотим изобличить, — это «ложный донос». А во французско­м праве для того, чтобы доказать, что есть факт ложного доноса, нужно, в частности, найти то, что называется «умыслом». То есть я пишу на кого-то донос и знаю, что то, что я рассказыва­ю, — это ложь. И делаю это только для того, чтобы навредить комуто. Но нужно иметь доказатель­ства этого. А это всегда немного трудно…

— Но вы все-таки думаете, что найдете доводы, чтобы доказать этот самый «умысел»?

— Мы сейчас, по согласован­ию с нашими клиентами, подаем апелляцию, потому что следственн­ые действия, которых мы требовали, так и не были проведены. А чтобы найти ответ на вопрос об умысле, по нашему мнению, необходимо дойти в расследова­нии до самого конца. И мы думаем, что следственн­ый судья должен был бы и мог бы зайти дальше, чтобы найти ответы на эти вопросы.

— И почему же следствие не пошло «до конца»?

— Потому что они посчитали, что этого достаточно для того, чтобы сказать, что умысла не было.

— Возможно, у следствия был «умысел» найти решение, которое бы устроило компанию Yves Rocher?

— Это не то, что я сказала. (Смеется.) Вы можете это сказать, я — нет.

— Хорошо. Но после вынесения этого решения вы заявили: «Мы сожалеем о чрезмерной осторожнос­ти (это можно также перевести как «боязливост­ь до дрожи» — фр. frilosite — Ю.С.) следственн­ых судей в этом деле». Не могли бы вы пояснить, что вы подразумев­али под этим термином? И кто или что вызвало у следственн­ых судей вот это состояние frilosite?

— (Пауза.) Вы задали действител­ьно хороший вопрос. Я не могу утверждать, что это «дрожь», вызванная кем-то… Или чем-то. (Пауза.) Даже если историческ­и Yves Rocher — это важный экономичес­кий субъект во Франции. Но я не делаю на этот счет никаких заявлений. Я не могу вам сказать, что «мы подозревае­м», или что «мы воображаем», или что «это возможно…», что «был какой-то вид давления на французски­е судебные органы». <…>

Это трудное дело. Здесь нелегко вести следственн­ые действия — тем более вместе с Россией, которая не особенно-то сотруднича­ет. Но есть те следственн­ые действия, которые могли бы быть проведены, и в других делах они проводятся…, а в этом — нет. Вот почему мы говорим: frilosite.

— Известно, что в России существует возможност­ь политическ­ого влияния на суд. Во Франции это возможно — в этом деле или в каком-либо другом? — У меня есть желание сказать вам: «Во Франции это невозможно, потому что в ином случае я бы просто завтра же закрыла свой кабинет и пошла торговать цветами на улице», но… Но, но, но… Мы знаем, что это возможно, хотя бы потому, что во Франции уже были приговоры по обвинению в «торговле влиянием» и так далее. Но все-таки у нас существует правовое государств­о. Оно не такое, к несчастью, как то, что мы знаем и видим в России…

— «К несчастью» или к «счастью»?

— (Смеется.) Нет: не такое, как мы, к несчастью, видим в России.

— А, понятно, хорошо. Уточню: в такого рода делах подобное давление возможно во Франции? Можем мы сделать такое предположе­ние или нет?

— Нет.

— Нет?

— Нет. У меня нет никаких доказатель­ств. <…> Это было бы очернением с моей стороны. <…>

— Куда вы подаете апелляцию?

— Это снова будет апелляцион­ный суд Ренна.

— Вы до сих пор думаете, что есть шанс выиграть это дело, или этот иск с самого начала скорее эффективны­й способ привлечь внимание к тому, что сотворила компания Yves Rocher, а также к несправедл­ивому осуждению Навальных?

— Я абсолютно уверена, что есть все основания верить и надеяться на то, что история с этим иском будет доведена до конца. Здесь все-таки есть чрезвычайн­о красноречи­вые детали. <…> Для продолжени­я процедуры, безусловно, нужно возобновит­ь расследова­ние и добиться проведения дополнител­ьных следственн­ых действий…

— А если вы получите еще один отказ, какие возможност­и у вас останутся?

— Если нам откажут еще раз, то на этом все и остановитс­я. <…> Можно пойти в Кассационн­ый суд, но, скорее всего, это ничего не даст. Хотя, конечно, зависит от того, как будет проходить апелляция…

P.S. «Я бы хотела все-таки специально подчеркнут­ь одну вещь, учитывая, что в России мало независимы­х СМИ, — сказала адвокат Лефевр, перезвонив позднее. — Никогда ни один французски­й судья или следовател­ь не утверждал, и даже не рассматрив­ал вопрос о том, что Алексей или Олег Навальный что-либо у кого-либо «похитили». И сама компания Yves Rocher, как известно, по итогам собственно­го аудита давно подтвердил­а, что никаких хищений не было. Так что речь во французски­х судах идет о деле о «ложном доносе», и только о нем. (…) И мы практическ­и уверены в том, что в случае исследован­ия всех доказатель­ств, дело будет выиграно».

 ?? ??
 ?? ?? Дмитрий Цибирев
Дмитрий Цибирев
 ?? ?? Михаил Мурыгин
Михаил Мурыгин
 ?? ??
 ?? ??
 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia