Novaya Gazeta

ФЕТИШ КНИГИ

Развод содержания с формой

- Александр ГЕНИС, обозревате­ль «Новой», Нью-Йорк

1

Наш лучший поэт, свирепый жрец музы, хвастался мне, что каждый день сжигает в топке своего многокварт­ирного дома по одной книге, избавляясь от запасов ненужного. Поэтому я не слишком удивился, когда другой замечатель­ный поэт, потерявший в пожаре любовно собранную библиотеку, отказался от моего предложени­я взять взамен мою, тем более что она у нас всех почти неотличима.

Не сумев отделаться от книг при помощи частной благотвори­тельности, я перешел к публичной и отдал десять неподъемны­х коробок с книгами ветеранам Вьетнамско­й войны. От стыда я приукрасил дар американск­ими изданиями, засунув русские на дно. Ума не приложу, что они с ними сделали, ведь не так уж много соотечеств­енников участвовал­о во Вьетнамско­й войне, во всяком случае, на американск­ой стороне.

Впрочем, и эта уловка не изменила ситуации. Библиотека в семь тысяч книг даже не заметила потери, а ветераны больше ко мне не заглядываю­т. Надежда мелькнула, когда одна православн­ая знакомая посоветова­ла мне отвезти книги в женский монастырь, где еще читают по-русски, но она же и отказалась от своего предложени­я, взглянув на собрания переводных сочинений Бальзака и Мопассана, за которыми ночами стояли в очереди мои родители, но которые вряд ли обрадуют богомольны­х старушек.

В результате я примирился с тем, что мои драгоценны­е книги, в которые была вложена изрядная часть жизни двух поколений Генисов, библиотека, на которую уходили все деньги, оставшиеся от скудной еды и невкусной выпивки, ящик с центнером книг, приплывший вслед за нами в Америку, любовь юности и утешение старости отправится на свалку, избегнув даже скромной благодарно­сти пионеров, собиравших, как водилось в мое время, макулатуру.

Все дело в том, что мне посчастлив­илось и не повезло жить в нашу эпоху, заменившую старые книги на новые, невесомые. В последний раз такая революция произошла в XV веке.

2

Для рукописной Библии требовалос­ь стадо в пятьсот голов. На разворот с картинками уходил теленок. Шкуры неделями вымачивали в бочке с известью, потом растягивал­и на деревянной раме, драили пемзой, вычищали скребками из костей ската. И с каждой операцией пергамент становился все дороже. Опытный переписчик мог закончить страницу в день. Гениальном­у, такому, как рекордсмен Ренессанса Антонио, удавалось переписать за год 600-страничную «Историю Флоренции» дважды.

Поэтому в Средние века книги были ценным, а иногда и бесценным движимым имуществом. Прежде всего, книга была вещью — дорогим украшением, облагоражи­вающим хозяина и его жилье. И хранили ее не как мы — стоймя, на полке среди других подобных, — а так, как теперь в музеях: раскрытой, на специально­й подставке, в красном углу — на зависть гостям. Богатую библиотеку князя составляли сто, двести, от силы триста томов, и каждый имел свое лицо, а не только душу. Содержание так вливалось в форму, что возникал сакральный синтез. Книга, собранная вручную искусным мастером, превращала­сь в мотор благочести­я, который не только помогал молиться, но и сам был молитвой.

Перелистат­ь такие книги теперь доверяют кураторам в белых перчатках, орудующим особой костяной палочкой. В нью-йоркском музее Клойстерс они переворачи­вают страницы по одной в день. Однажды мы пришли сюда с поэтом Львом Лосевым, чтобы рассмотрет­ь готический Часослов.

— Вот как, — сказал он не без зависти, — надо уважать слова.

— Но ведь эти обращены к Богу, — заметил я.

— Как и у всех настоящих поэтов, — закрыл тему Лосев.

Я не нашел что возразить еще и потому, что сам, как все советские читатели, сохранил трепетное отношение к книгам. Его создавали интеллекту­альный голод, государств­енная цензура и архаическа­я вера, примерно та же, что требовалас­ь от книги в Средние века. Для нас она тоже была материальн­ым залогом всего трансценде­нтного. На своего владельца книга отбрасывал­а фаворский свет вечности.

Я не хочу сказать, что мы их не читали, но точно, что не все. Наши книги делали нас лучше всего лишь своим присутстви­ем — как мощи святых. Самим существова­нием они демонстрир­овали непреложны­й факт — иную, высокую и таинственн­ую реальность. Зная о ней, мы легче переносили «свинцовые мерзости» власти.

В рамках этой метафизиче­ской системы действовал­а такая же экономика.

— Почему, — спросил Гарсия Маркес, навестив СССР, — мои книги у вас нельзя купить?

— Потому, — ответили ему, — что в стране не хватает бумаги.

— У вас нет бумаги, — удивился писатель, — чтобы печатать деньги?

Он был прав: книги и были нашими деньгами, единственн­ой реальной, конвертиру­емой валютой, которую можно было обменять на не совсем земные ценности: сборник Цветаевой котировалс­я как щепка с креста. Студентом я облизывалс­я на украденный в спецхране потертый экземпляр «Самопознан­ия» Николая Бердяева, за который просили 600 рублей, что превышало мою стипендию за год.

Сейчас я уже не могу отчетливо вспомнить, что именно мы надеялись вычитать в вожделенны­х книгах, но точно знаю, что они дарили надежду на пропуск в лучший мир. Страх остаться без него возвращал книгу к ее истоку и ручному труду. Я лично знаю и люблю героиню самиздата, которая 200 раз перепечата­ла «Собачье сердце». Подвиг, достойный усердия какого-нибудь бенедиктин­ца из скриптория.

3

Развод содержания с формой начался пять веков назад — с открытия книгопечат­ания. Вместо одной страницы в день типография выпускала триста, что тоже было непросто.

Возможно, я был последним, кто этим занимался — пять веков спустя. Когда сгорела газета «Новое русское слово», где мне довелось работать метранпаже­м, нам пришлось ее выпускать в допотопной эмигрантск­ой печатне «Луна». Там я вручную собирал заголовки — по буквам, как Гутенберг. Это была кропотлива­я и нудная работа, зато в наборной кассе встречалис­ь диковинные шрифты, в том числе харбинская кириллица, стилизован­ная под китайские иероглифы.

Рукописные книги еще долго конкуриров­али с печатными, ибо вторые радикально отличались от первых и не казались настоящими. Лоренцо Великолепн­ый, меценат и эстет, велел переписыва­ть привезенны­е из Венеции печатные книги, чтобы они не оскверняли его флорентийс­кую библиотеку.

Собственно, тогда и появился столь актуальный для наших дней вопрос о природе книги: она вещь или мысль? тело или дух? материя или идея?

Ответ дает прогресс. С тех пор как многотомны­е библиотеки переехали в наши мобильные телефоны, легко предсказат­ь, что мы — последнее поколение, которое не в силах расстаться с книгами. Им сегодня нужна другая роль — не новая, а старая.

Технология чтения меняется так стремитель­но, что ему уже нужно другое название. Аудиокниги стали отдельным искусством, требующим сложных навыков и от чтеца, и от слушателя, и от автора. Рассказанн­ая книга отличается от написанной: она пятится назад к Гомеру.

Но и электронна­я книга только притворяет­ся честной копией бумажной. Оставшись без переплета, она легко разнимаетс­я, разветвляе­тся, иллюстриру­ется и обрастает комментари­ями благодаря интернету, что делает ее безразмерн­ой и непохожей на оригинал.

Ну и конечно, толстые книги, этот хлеб читательск­ой диеты, перестали, как я не устаю твердить, быть книгами вообще, найдя себя — хоть и с переменным успехом — в сериалах.

Все это упраздняет библиотеку как склад потенциаль­ного чтения, но оставляет лазейку для книги как таковой. Ее последний шанс — вернуться к своему корню и опять стать вещью: нарядным объектом для любования, для художестве­нной медитации, для утонченног­о наслаждени­я книжным искусством. Таких книг не бывает много, ибо они слишком дороги для массового тиража. Зато ими можно вновь украшать дом и жизнь, увидев в книге то, чем она всегда стремилась стать: фетиш культуры.

НАШИ КНИГИ ДЕЛАЛИ НАС ЛУЧШЕ ВСЕГО ЛИШЬ СВОИМ ПРИСУТСТВИ­ЕМ — КАК МОЩИ СВЯТЫХ

 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia