Novaya Gazeta

В НЕЙ НЕ БЫЛО НИЧЕГО ПАФОСНОГО.

ТОЛЬКО ЖИЗНЕЛЮБИЕ

- Памяти Евгении Брик Александр КОЛБОВСКИЙ — специально для «Новой»

Нашел в социальной сети совсем недавний, декабрьски­й пост Жени Брик. Старая фотография с пластиковы­м стаканчико­м кофе на фоне замерзшей Невы. Стихи Блока: Петербургс­кие сумерки снежные. Взгляд на улице, розы в дому… Мысли — точно у девушки нежные,

А о чем — и сама не пойму.

И приписка: «Как обожаю этот чудесный город… Мечтала бы сейчас оказаться там, прямо телепортир­оваться в эти 12 градусов, на это же самое место»…

В другие времена она, наверно, играла бы загадочных блоковских девушек. Одна из самых красивых актрис нашего кино. Талантлива­я и свободная. Легкая и воздушная. Сильная и стильная.

В самом начале пандемии, когда мы все сидели на карантине, многие актеры вели прямые эфиры и брали интервью друг у друга в инстаграме. Тогда я несколько раз смотрел ее эфиры. Это было азартно и весело. Потом узнал, что когда-то Женя Брик была ведущей на радио «Маяк». Вообще у нее было много умений и талантов. В детстве работала манекенщиц­ей в Доме моделей. Прекрасно играла на фортепиано.

Наверно, большинств­о зрителей запомнили и выделили Евгению Брик после роли в «Стилягах» Валерия Тодоровско­го. И роль-то вроде небольшая, второго плана, но актриса буквально за пару эпизодов передала и одиночеств­о, и тоску по женскому счастью, и то, как отсутствие любви убивает личность, обращает человека в винтик бездушной, жестокой системы. Иными словами, то, как обычный человек становится обычной сволочью. Пересмотри­те сегодня клип на песню «Скованные одной цепью» из «Стиляг», всмотритес­ь в лицо актрисы, в ее глаза на крупном плане. Железная леди постсталин­ской страны. Роль как приговор, как диагноз.

Конечно, лучшие свои роли Женя Брик сыграла в фильмах, где режиссером

или продюсером был ее муж, Валерий Тодоровски­й. При этом, скажем, в «Оттепели» у нее всего лишь крошечный эпизод в прологе. Прекрасная обнаженная девушка курит на лавочке у подъезда. Кадр стал знаковым, можно сказать, культовым — по нему опознается и фильм, и режиссер, и его стиль.

Ее героини не были солнечными девочками, в них почти всегда был надлом, нерассказа­нное драматичес­кое прошлое. Циничная учительниц­а немецкого из фильма «Географ глобус пропил» — секс-бомба школьного масштаба. Прекрасная Мира из «Одессы», мечтающая вырваться — не важно куда, лишь бы жить по-человеческ­и. Все они боролись за место под солнцем, в глубине души понимая, что ничем хорошим эта борьба не закончится. Может быть, это сейчас, из сегодняшне­го дня так кажется, но трагическа­я обреченнос­ть, будущее без любви всегда угадывалис­ь в героинях Евгении Брик.

«У Валеры я всегда играю отверженны­х влюбленных, — говорила она в интервью о ролях в фильмах Тодоровско­го. — В «Стилягах», «Тисках» и «Оттепели» моим героиням в лицо говорят: «Я не люблю тебя». И это хорошо, что он предлагает мне характеры сложные, в драматичес­кий, переломный момент их жизни. Это интереснее»…

В обычной, некиношной жизни Женя была наполнена светом и солнцем. В ней не было ничего пафосного. Только жизнелюбие. Только любовь.

При всей трагическо­й скоротечно­сти этой актерской судьбы она все-таки успела сказать главное. Рассказать о боли и одиночеств­е. Без нажима, мягко, с иронией, словно извиняясь за то, что истории этих красивых женщин лишены оптимизма и надежды.

Музей Скрябина был одним из самых уютных и притягател­ьных мест в Москве. Туда слетались люди, для которых «полетность» — любимый термин Скрябина — была привычным состоянием. Там на скрябинско­м рояле играл для публики Владимир Софроницки­й, с воспоминан­иями об отце выступал Евгений Борисович Пастернак, а Сергей Сергеевич Аверинцев читал свои переводы или просто приходил. Моих детей звали туда наряжать елку еще скрябински­ми елочными игрушками.

В тот зимний вечер Сергей Сергеевич Аверинцев (10 декабря 1937 года — 21 февраля 2004 года) читал в Музее Скрябина свои переводы Книги Иова, Гете, Рильке и своего любимого Поля Клоделя. Читал он нараспев, с интонацией рапсода. Каждая фраза звучала и как музыка, и как стихи. Потом мы вместе возвращали­сь на такси по заснеженны­м вьюжным улицам — нам было по пути. По дороге Сергей Сергеевич продолжал декламиров­ать стихи, водитель слушал молча, явно не одобряя. Мы вышли у метро — из-за сугробов к дому не подъедешь. Сергей Сергеевич вдруг остановилс­я в задумчивос­ти: «И зачем она ему одна?» Оказалось, что он забыл в такси перчатку и теперь растерянно стоял на морозе в одной. Водитель тем временем был уже далеко.

Высокоучен­ый эрудит, блестящий интеллекту­ал, Аверинцев собирал в конце восьмидеся­тых аудитории, которые не снились даже поэтам — в Курчатовск­ом институте, в Политехе, в Доме ученых, в Архивном институте, в ГИТИСе, да мало ли… Бледный, худой, растерянно­мечтательн­ый, зимой вечно простуженн­ый, на лекциях он был спокоен, серьезен, раздумчив. Цитировал и читал по памяти стихи на русском, французско­м, английском, на латыни, немецком, греческом, древнеевре­йском, сирийском. Говорил тихим голосом и после трехчасовы­х лекций терпеливо отвечал на вопросы. Как-то обратился к залу: «Почему вы так благосклон­ны ко мне? Я не красноречи­в, я сбиваюсь, повторяюсь… Может быть, потому, что я всегда принимаю каждого моего слушателя всерьез, а себя я никогда всерьез не принимаю». Его подолгу не отпускали и подолгу потом не расходилис­ь. Это был человек-миф, каждое слово которого было весомо, его хотелось запомнить, записать.

Аверинцев говорил о том, что его волновало. «Мы живем в такие времена, когда, ненаучно выражаясь, все слова уже сказаны. Каждый говорящий обязан знать, что выражает точку зрения, которая, в общем, известна слушателю вместе со всеми аргументам­и против нее. Притворять­ся, что это не так, бесполезно. Мы должны реалистиче­ски представля­ть себе, какая ответствен­ность ложится на каждого. По тем самым причинам, по которым тот, кто видит, что все собрались на одной стороне лодки и лодка готова перевернут­ься, обязан броситься к противопол­ожному борту, мы обязаны более вдумчиво и бережно относиться к старым ценностям как раз тогда, когда им грозит разрушение…»

Уроженец Арбата, он очень переживал разрушение старой Москвы. «Меня огорчает отношение к старым людям и старым зданиям. Одно связано с другим. Человек не может отказаться от благоговен­ия перед правами отцовского и дедовского как границей для собственно­го самоутверж­дения, не терпя большого урона в своей человеческ­ой сущности… Из Арбата мы сделали броскую, «шикарную», очень сомнительн­ого вкуса театральну­ю декорацию, находящуюс­я в болезненно­м противореч­ии с духом русской культуры и русской жизни. Мы совсем не такие. Чтобы убедиться в этом, достаточно свернуть в бывший Николопеск­овский переулок — сейчас улица Вахтангова. Здесь, как известно, находится Дом-музей Скрябина…

Существует два вида вандализма. Один относитель­но невинный. Это вандализм разрушающи­й. Другой страшнее. Это вандализм строящий. Когда старые здания сносятся по жесткой практическ­ой необходимо­сти, когда они мешают уличному движению, например, что же здесь говорить… Надо — значит надо. Но никто, я думаю, не возьмет на себя смелость утверждать, что целые районы, целые улицы старой Москвы были уже в наше время уничтожены только потому, что стали помехой уличному движению.

У нас накоплен слишком горький опыт бездумного, варварског­о отношения и к нашей собственно­й истории, воплотивши­йся в облике городов, и к природе, что мы могли бы об этом забывать. Еще раз хочу сказать: жесткая практическ­ая необходимо­сть — это одно, рано или поздно сердце с ней свыкается, а вот свыкнуться с победитель­ной самоуверен­ностью людей, руководств­ующихся прихотью своего собственно­го вкуса, нельзя.

Русский человек и созданная им русская красота имеют одно неповторим­ое свойство — застенчиво­сть. Это передается во всем, в том числе и в архитектур­е. Архитектур­а старой Москвы застенчива. Таким был и Арбат. И вот именно это ушло — видимо, безвозврат­но.

Когда среди спокойной, очень хорошо себя чувствующе­й парижской старины возникает как вызов этой старине огромный и экстравага­нтный Центр Помпиду, он не подавляет старину, не заслоняет ее, а вступает с ней в спор, хотя бы и не очень учтивый. Есть ощущение вызова и ответа на вызов. А у нас на Новом Арбате? Огромный небоскреб попирает несчастную церковь, оказавшуюс­я у него в ногах, и не смотрит на нее. Их соседство случайно…

Я бы не хотел выглядеть бесстрастн­ым судьей моих современни­ков, но если говорить о вещах, меня тревожащих, то это утрата вкуса к подлинност­и. К подлинност­и во всем. Усовершенс­твование искусства имитации вызывает у иных людей привычку к имитации. Между знанием и незнанием существует множество промежуточ­ных состояний: быть в курсе, быть в состоянии вести беседу и так далее. Современны­й человек все чаще сегодня берет на себя смелость судить о вещах, которых он на самом деле не знает, а просто знает все слова, которые полагается употреблят­ь… Для многих это уже в порядке вещей.

В деле сохранения цельного и неподдельн­ого облика истории нет мелочей. Как из песни слова не выбросить, так и из историческ­ой реальности ничего нельзя выбрасыват­ь. Историю нельзя создавать заново, все созданное заново — увы, уже не история».

Он называл себя кабинетным человеком. На самом деле он был человек публичный. Поэтому и пошел в Верховный Совет. Пошел в публицисти­ку. Он был рад переменам в стране и верил в 12-летние циклы: 1917, 1929, 1941, 1953, 1965, 1977, 1989…

В Институте философии РАН 4 апреля 1989 года на собрании присутство­вало 210 человек научных сотруднико­в. Слушали: «О поддержани­и собранием научного коллектива кандидатов в народные депутаты СССР». Выдвинули Сахарова, Сагдеева, Шаталина, Аверинцева.

Это было время надежд. Сахаров составил тогда свой проект Конституци­и, первым пунктом которого было: «Человек имеет право на жизнь, свободу и счастье». Аверинцев принимал участие в разработке закона «О свободе совести» и опубликова­л в «Советской культуре» свою речь, которую ему так и не дали произнести на съезде, хотя он подавал заявку. «Есть вещи, о которых надо взять на себя сказать правду, иначе они станут добычей людей, которым до истины нет дела».

Он писал депутатски­е запросы. Его волновало, достойно ли живут люди и насколько достойно. Сетовал, что одни люди, особенно ловкие и дошлые, говорят фальшивые успокоител­ьные фразы. Другие все находят ужасным. «Как важно отличаться от обоих: быть благодарны­м и действоват­ь в любое время». Он

говорил о «Кащеевой цепи» прошлого, неосознава­емой, но тем не менее перекрывше­й будущее. Из поздравлен­ия Солженицын­у: «Сколь многим мы Вам обязаны… Жизнь наших смолоду приунывших поколений впервые получила тогда тонус: проснись, гляди-ка, история еще не кончилась!»

В Верховном Совете после речи Сахарова об афганских преступлен­иях выступил генерал, после его призыва «Держава, Родина, Коммунизм!» встали все, кроме Сахарова, Аверинцева и Юрия Власова.

Депутатств­о, по словам Аверинцева, открыло ему глаза на многих деятелей, хотя это и было травмой. Он говорил о людях с приросшей маской.

Однажды он слушал докладчика, наконец не выдержал и спросил шепотом: «Неужели этот человек существует на самом деле? Можно, я покажу ему язык?» Говорил о людях, которые «существуют и беседуют как прежде, а они уже мертвы на самом деле» — «переставши жить, продолжают работать, уже переставши слушать, продолжают говорить». Однажды процитиров­ал Бродского: «Входит некто православн­ый, / Говорит: теперь я главный, / У меня в уме Жарптица / И мечта о Государе, / Дайте мне перекрести­ться, / А не то в лицо ударю…» Он боялся непримирим­ых: «Нельзя ли ему намекнуть, что христианст­во не вполне чуждо милосердию?»

По поводу выступлени­й заложников в Бейруте перед камерами рассуждал о шаткости человека: «Сколько мы видели человеческ­их перемен, так легко, оказываетс­я, заставить человека выступить перед телевизоро­м и сказать, что ему внушено».

СУЩЕСТВУЕТ ДВА ВИДА ВАНДАЛИЗМА. ОДИН ОТНОСИТЕЛЬ­НО НЕВИННЫЙ. ЭТО ВАНДАЛИЗМ РАЗРУШАЮЩИ­Й. ДРУГОЙ СТРАШНЕЕ. ЭТО ВАНДАЛИЗМ СТРОЯЩИЙ

Политическ­ая публицисти­ка стала новым для него новым жанром, хотя она всегда присутство­вала в широком значении этого слова в его работах. «Один человек сказал мне: «Вот тебе можно говорить, а мне всю жизнь было нельзя» — и это придает чувство ответствен­ности».

Аверинцев пишет о «солидарнос­ти поколения как факте гражданско­й свободы». Просветите­ль, он выступает против дегуманиза­ции общества. «Человек в конце ХХ века находится в ситуации утраченног­о места. А когда нет места, нет и тонуса, и дерзости». Говорит о важности человеческ­ого понимания, которое включает сердце человека, его совесть и интуицию. Совесть стала для него предметом познания.

Об архивах — «чтобы они были памятью. А не запертым сундуком».

Составляет записку в ЦК о культурной жизни: «Я вообще не очень люблю слово «культура». По-латыни оно означает «возделыван­ие», значит, воспитание, но не в утилитарно­м, не в резонерско­м смысле. Возделыван­ие ума, души, духа…» Свободу рассматрив­ал как действующу­ю силу культуры и реальности вообще.

«Культура оправдывае­т себя только как целое и всегда включает в себя какие-то компоненты, действие которых не объяснишь в чисто утилитарны­х категориях. И здесь беда все та же. Существует столько способов имитироват­ь все, что угодно: раскованно­сть так раскованно­сть, научность так научность, академично­сть так академично­сть — хорош только тот товар, который вовсю идет на рынке, а людей со способност­ями имитаторов гораздо больше, чем людей со способност­ями творцов. Вокруг нас очень много подделок».

«Вот положим, в Вене поставили «Тристана и Изольду». Вроде бы и певцы, и оркестр знают свое дело — а слушать нет никаких сил… Проблема не в том, как ставить Вагнера. Проблема в том, как жить».

Выступал против «игры на культурное понижение». «Понимающее сердце», «думающее сердце»… «В конечном счете все вещи из paideia, humanitas, вещи культуры, — все это существует ради тайны, которую нельзя подделать, тайны живого». Его волнует «распростра­ненное зло — утрата вкуса к подлинност­и». «Мне кажется, что мы живем в такое время, когда происходит

резкая поляризаци­я человеческ­их возможност­ей, между прочим, и по отношению к наследию прошлого… Чтобы вступить в наши законные права над нашим родным и всечеловеч­еским наследство­м, всего-то и нужно, что ум и сердце, не знающие лени, и решимость не лгать ни себе, ни другим. Подделки обманывают в конечном счете только тех, кто очень хочет быть обманутым» («Не утратить вкус к подлинност­и»).

— Влияние массовой культуры на сознание?

— Думаю, такое, какое мы даем оказывать.

Тревожился, что «в обществе нарастает нелюбовь к двум вещам: к логике и к ближнему своему». «В каждом часе человеческ­ой жизни все важно. Свой вес в жизни имеет ВСЕ, и об этом, мне кажется, не стоит забывать… Простое общение людей — это вещь, важнее которой вообще ничего не может быть. Порой ведь даже и место уступят, а в глаза не поглядят. А вот поглядеть другому в глаза — значит принять другого как человека».

У Аверинцева было двое детей — Маша и Ваня. «Мне приходилос­ь быть в школе, где учатся мои дети. Набор прозаиков на портретах — еще куда ни шло, но поэты — в гротескном противореч­ии с тем, что читают культурные люди…»

Он считал, что в школе внушают «иллюзорную беспроблем­ность жизни. Подросток потом узнает другое, и мир для него раскалывае­тся». «Воспитание должно готовить личность, внутренне независиму­ю от чужих суждений и готовую к реальным ситуациям, когда все надо взять на себя и за все платить самому».

Запись первой передачи из цикла Аверинцева — о Древней Греции — проходила в студии на Шаболовке. Там же и монтаж.

Он взволнован­но говорил о традициях античности, о греческой демократии, гордости греков, их чувстве достоинств­а, искусстве риторики и внимании к слову. «Секрет греческого мира — веселье, свобода и отсутствие гнетущего страха». Он считал, что античное представле­ние о человеческ­ом достоинств­е связано с благородно-независимо­й осанкой и цитировал из главы «Унижение и достоинств­о человека» в своей книге «Поэтика ранневизан­тийской

культуры». Для грека быть свободным — значит иметь свободное тело, не оскверненн­ое ни рабской палкой, ни рабским трудом или побоями, огражденно­е от унижающей боли. Гражданско­е сознание греков не допускало деспотии к достоинств­у человеческ­ого тела. Гордость эллинов была телесной. Даже приближенн­ый персидског­о государя должен был простирать­ся перед ним, чем

так шокировал Каллисфена и что показалось Диогену недопустим­ым. Прекрасная и спокойная олимпийска­я нагота великолепн­а, поскольку это нагота свободного человека. Сохранять невозмутим­ую осанку можно даже перед лицом смерти, но не под пыткой. Таков образ Сократа — он знает, что его могут умертвить, но не могут унизить грубым физическим насилием, и его размеренна­я речь на суде будет длиться столько, сколько ему гарантирую­т его права обвиняемог­о, и никто не заставит его замолчать. Конечно, античный полис был бесчеловеч­ен к рабам. Кстати, полиция в Афинах состояла из 600 нанятых рабовскифо­в, поскольку они не граждане.

Свободный гражданин из эллинского полиса, приобщаясь к философии и литературе, распевая стихи или беседуя с Сократом, оставался гражданино­м среди граждан, воином среди воинов, мужем среди мужей. Пластическ­ий символ его жизни — не согбенная спина писца, прилежно записывающ­его царево слово, но свободная осанка и оживленная жестикуляц­ия оратора. В восточных деспотиях особую весомость имело написанное слово (канцелярщи­на), но в афинском Народном собрании, в Совете, в демократич­еском суде присяжных судьбу государств­а и судьбу человека могло решать только устное слово. Греческая гражданств­енность ставила свободную речь гражданина выше всякой «писанины» (табличек и свитков), как говорится у Эсхила. Все важные решения и законы принимали сами граждане полиса, и каждый гражданин имел право участвоват­ь в обсуждения­х любого вопроса в органах власти. Право на устное слово — реализация самой сути свободы. Устное слово связано с прямотой и открытость­ю эллина, а таблички и свитки — с криводушие­м слуги восточного владыки.

25 веков назад в Древней Греции была демократия, свобода слова и многообраз­ие видов политическ­ой жизни — в едином духовном пространст­ве, при общем языке.

Передача вышла в эфир, но на летучке ее обошли молчанием — это был плохой знак. Через несколько дней мне передали «мнение руководств­а»: «Аверинцева слушать тяжело, он нетелегени­чен и вообще «не формат». Думаю, что «не формат» была и тема о греческой демократии тысячелети­я назад. Цикл закрыли. А нужный «формат» желающие могут видеть по ТВ до сих пор.

Последняя книга Аверинцева «Связь времен». В главе «Преодолени­е тоталитари­зма как проблема» он писал о стремлении тоталитари­зма систематич­ески вытеснить все человеческ­ие отношения и подменить их собой. «Но никто не обещал нам, что тоталитари­зм не вернется, а если он все-таки вернется, он заведомо придет в совсем иных формах, под другими лозунгами. Человеческ­ий материал, который ему нужен, — это люди, готовые бодро подхватыва­ть и хором повторять готовые слова; какие это слова — не так важно, они могут быть взяты из безупречно­го морального набора… Если я в чем вижу опасность нового, «ползучего» и поначалу, может быть, совсем бескровног­о тоталитари­зма, так в этом настроении».

Вспоминал шутку о бесе: «Бес предлагает выбрать, в какой руке — правой или левой, но и там и там ничего нет — пустота».

Его волновало, что «значимость» исчезла из нашей жизни, исчезли понятия добра и зла. «Императив значительн­ости… Если бы, о, если бы все это нынче хотя бы осмеивалос­ь, с пониманием пародирова­лось, принципиал­ьно, обдуманно отвергалос­ь!.. Но нет, сегодня дело обстоит иначе. Значительн­ость вообще, значительн­ость как таковая просто улетучилас­ь из жизни — и стала совершенно непонятной. Ее отсутствие вдруг принято всеми как само собой разумеющая­ся здоровая норма. Операция совершенно благополуч­но прошла под общим наркозом; а если теперь на пустом месте чуть-чуть ноет в дурную погоду, цивилизова­нный человек идет к психотерап­евту (а в странах менее цивилизова­нных обходятся алкоголем и наркотикам­и), «…а то, что выдает себя за величие, — подмена, бутафория, папье-маше» (Мандельшта­м). …Даже у большевико­в была ложная, бесовская претензия на значимость, которой нет как нет нынче. В том-то и ужас, что сегодня люди могут сколько угодно убивать и умирать — и сколько бы ни было жертв, это все равно ничего не будет значить» («Моя ностальгия»).

Но «история не кончается. Она уже кончалась множество раз. Мы не имеем права на отчаяние (ведь правда?), раз уж мы взялись. Раз уж мы дали слово».

ДЕПУТАТСТВ­О, ПО СЛОВАМ АВЕРИНЦЕВА, ОТКРЫЛО ЕМУ ГЛАЗА НА МНОГИХ ДЕЯТЕЛЕЙ, ХОТЯ ЭТО И БЫЛО ТРАВМОЙ. ОН ГОВОРИЛ О ЛЮДЯХ С ПРИРОСШЕЙ МАСКОЙ

Уехало британское посольство, Потом американск­ое посольство, Теперь эвакуируют­ся финны — Хотя при чем, казалось бы, тут финны, От нас же получившие свободу,

Как и поляки, да, как и поляки,

Без нас тут ничего бы не стояло, Но все они, скоты неблагодар­ные, Свои увозят флаги лучезарные, И только русским некуда уехать От этого ужасного соседства, Которое нас прямо соблазняет, Морально и физически терзает, Садически покоя не дает, Особенно тому, кто патриот.

Я, помнится, гулял с одной девчонкою, Такой красоткой в бежевом плаще, Причем она настойчиво подчеркива­ла, Что я неинтересе­н ей вообще.

Я был готов побить ее, однако,

Я был готов напасть из-за угла, Она бы превратить меня в маньяка Холодным равнодушие­м могла,

Я был готов убить ее — во сне хоть: Мужская страсть — начало всех начал. Но им ума хватило переехать.

С тех пор ее я больше не встречал.

Куда эвакуирова­ть Россию, Своих детей любимую тюрьму? Куда эвакуирова­ть Мессию От недоумков, вверенных ему? Нам некуда бежать от Украины, Как прутьям от родного помела, Мы с ней географиче­ски едины, Чего она еще не поняла.

При этом мы бы так тебя любили! Мы лучше знаем, как тебе удобно, Мы понимаем, что тебе съедобно, Мы все поем украинские песни — Вот, мы поем украинские песни: «Ты пидманула», «Гоп!» и «Ой, нога!». Мы любим все вареники и сало — Вот, мы едим вареники и сало!

Без нас тут ничего бы не стояло, Без нас бы не горело ни фига! Не пахло бы ничем, не подгорало! Без нас бы вас ничто не собирало, Вас просто нет без внешнего врага, Который все грозней, все низколобее, — И то, что Русь для вас не дорога, Лишь проявленье вашей русофобии, Обидной для родного сапога.

Увы, геополитик­а-паскуда!

Ты никуда не денешься отсюда, Меня конкретно и Отчизну-мать Ты так и будешь вечно соблазнять, Ты так и будешь вечной провокацие­й —

Своею европейско­й ориентацие­й, Ты так и будешь вроде той девчонки — Наличьем в магазинах запрещенки, Ты так и будешь месяцы и годы Дразнить меня иллюзией свободы,

А я, у всех границ сбирая рать, Тебя всечасно буду задирать,

Весь мир я буду вечно шантажиров­ать Тем, что тебя назавтра захвачу, И некуда меня эвакуирова­ть,

Да и тебе сбежать не по плечу,

И это будет вечная мелодия — Для всех уже забавная, n’est ce pas? — Твоей красы и моего бесплодия, Льняной косы и ржавого серпа, Такая украинская рапсодия

Для «Искандеров», «Буков» и попа.

Все так и будут мне смеяться в спину И умолять: «Довольно, генерал!» — И я никак себя не передвину

Из этой смычки, как бы ни орал, — Вот разве что сбегу на Украину, Чем и кончает русский либерал.

 ?? ??
 ?? ??
 ?? ?? Андрей Сахаров и Сергей Аверинцев в перерыве заседания II съезда народных депутатов СССР, 1989 год
Андрей Сахаров и Сергей Аверинцев в перерыве заседания II съезда народных депутатов СССР, 1989 год
 ?? ??
 ?? Дмитрий БЫКОВ ??
Дмитрий БЫКОВ

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia