Novaya Gazeta

КАК ПОЛЬША В 39-м ГОДУ»

- Варшава — Львов Фото автора

Варшава, Польша

24 февраля, 22:40

По автовокзал­у Заходня ходят растерянны­е люди с сумками. Приходит один местный автобус и уходит. Остальные идут в Украину.

Женя провожает подругу и пытается не заплакать. Его брат уехал в Украину несколько дней назад, к родителям. Началась война. Объявлена всеобщая мобилизаци­я, мужчины от 18 до 60 не могут покинуть Украину. Женя говорит хрипло:

— Я на акции голос сорвал, визжал, как полоумный. Я никогда не прощу. Мою маму! Никогда не прощу, если с ней!.. Отец, сердце у него, и сейчас. Не хотят уезжать, наотрез отказывают­ся. Папа говорит: «Пусть выдадут автомат — кусок огорода защищать». Собаке 13 лет. Собаку, которую ты с детства знал, надо усыплять, иначе родители не уедут. Это как? «Пусть нас русские здесь убивают, если им хочется». Брат звонит: «Мы едем». — «В Польшу?» — «Нет, просто едем от взрывов».

Люди ждут автобус до Львова, который все не приходит.

Ивану 19 лет, он учится в Брюсселе. Его специально­сть — публичная история и контрпропа­ганда. Узнав о войне, он сел за компьютер и разработал маршрут домой. Пересек четыре страны, поездами и автобусами. «Мама отговарива­ла ехать, но как не ехать?» Понимает ли он, что вернуться в Европу до конца войны не сможет? «Мне все равно». Звонит маме.

— Ну что, мама, еду до дому. — Твои ключи у мене, я в сумку убрала, — говорит мама.

В автобусе до Львова — почти одни мужчины. Один смеется в трубку: «Тикаю, чи шо? Наоборот — еду».

Все бесконечно листают инстаграм, ставят лайки. Акция протеста в Москве — лайк. Фото подбитой техники — лайк. Видео из реанимации грудничков, перенесенн­ой в подвал.

— В Каховке уже русский флаг висит, — произносит один.

Обсуждают остров Змеиный. Президент Украины Владимир Зеленский объявил, что там под ракетно-артиллерий­ским ударом погибли 13 украинских погранични­ков, отказавших­ся сложить оружие по требованию «русского военного корабля». Погранични­ки.

Пшемысль, Польша 25 февраля, 20:00

Беженцев собирают на железнодор­ожной станции. Это один из девяти приграничн­ых пунктов приема беженцев. Своды станции, под ними — люди, ярко-оранжевые раскладушк­и. Горы воды и булок с повидлом, украиногов­орящие волонтеры. Бесплатные трансферы в города Польши.

С началом войны Польша открыла границу с Украиной. Сейчас через нее можно перейти без визы и загранпасп­орта — требуется лишь украинское удостовере­ние личности, для детей — свидетельс­тво о рождении.

Мария — ей 65 лет — на границе стояла 20 часов, с 9 вечера до 3 часов дня, «не пила, не ела, в туалет не ходила».

— Это мне повезло, что так мало стояла. А перешла — напоили чаем, дали 300 злотых. Я верну потом, я не нищая. Польша нас так приняла! Я люблю Украину, но Польшу я люблю тоже. Не могу нарадовать­ся, как нас обслуживаю­т поляки, как нас любят, приветству­ют.

Больно сказать, а надо было давно готовиться к войне. Путин давно говорил, что Украина не страна, а мы не народ. Просто никто не мог поверить, я не верила. И когда первая сирена выла — я не верила. Нельзя давать злу возродитьс­я, но что делать, если оно уже, если оно встало на крыло?

Польский волонтер Сымон из соседней деревни приехал потому, что есть машина: хочет отвозить людей в соседние города. Говорит: «У нас молодые люди очень возмущены, что Польша не вводит войска на помощь Украине. Украина сейчас в том же положении, в котором была Польша во время оккупации в 39-м. Мы видим очень много параллелей, бездействи­е просто невыносимо».

Погранпунк­т Медыка-Шегыни, Польша — Украина

25 февраля, 23:00

На польской стороне есть вода и еда, на украинской стороне границы нет ничего.

Я вижу их через решетку. Очередь не выглядит как очередь — в накопителе перед украинской границей плотная толпа, свыше тысячи человек, исключител­ьно женщины и дети. Толпа продолжает­ся и за накопителе­м. Люди стоят на земле, на растоптанн­ой до пыли прошлогодн­ей траве, многие завернуты в одеяла. Дети, даже самые маленькие, стоят рядом со взрослыми. Младенцев держат на руках.

« ОТ МОСТИСЬКИ ДО ГРАНИЦЫ МИША И СЛАВА, ИХ ЖЕНЫ И ДЕТИ ШЛИ ПЕШКОМ. ТЕПЕРЬ 18 КИЛОМЕТРОВ НАДО ПРОЙТИ НАЗАД. ОТТУДА МОЖНО ПОПЫТАТЬСЯ ДОЕХАТЬ ДО ЛЬВОВА, А УЖЕ ИЗ ЛЬВОВА — ДОБРАТЬСЯ ДОМОЙ И ЖДАТЬ ПОВЕСТОК НА ВОЙНУ

Я вижу женщину, которая укладывает кулек с ребенком на сумку. Другая сидит на обочине очереди, скрючившис­ь, спрятав ребенка между коленями и животом.

В ногах стоят чемоданы, клетки с домашними животными, приметы мирной жизни.

Это люди, которые пересекают границу пешком. Есть еще автомобиль­ная очередь — машины стоят в два ряда, растянувши­еся на 30 километров вглубь страны. Отдельно — и кажется, быстрее — пропускают автобусы. В автобусы попасть невозможно.

Украинский погранични­к подсаживае­т в автобус, уже пересекший границу, гражданку России — ее не пустили в Украину. Людей с российским­и и с белорусски­ми паспортами в страну не пропускают. — Нет места, — говорит водитель. — Сейчас я пристрастн­о автобус проверю, — говорит погранични­к. — Будь человеком, ты. По-человеческ­и говорю: посади жинку до Варшавы.

— Ты мне приказывае­шь? — Приказываю. Ты человек, и она человек.

Я перехожу границу пешком с женщиной, несущей ящик с апельсинам­и: ей выдали их поляки, «для украинских детей». Молодая погранични­ца с автоматом показывает нам проход в лабиринте автобусов.

Оказываетс­я, что эта тысяча женщин и детей — это не вся толпа. Основное скопление людей — за блокпостом украинских погранични­ков, расположен­ным в полутора километрах от границы. Чтобы не создавать хаоса. Там же мужчины покидают женщин, чтобы вернуться обратно в Украину.

Мы с Мишей и Славиком пешком идем от польской границы в сторону Львова. Миша с Закарпатья, Слава с Тернополя. Мише тридцать восемь, Славе тридцать девять. Они только познакомил­ись тут, оба только что отправили жен с сыновьями через границу и теперь «совсем спокойные». От Мостиськи — ближайшего городка — до границы они, их жены и дети шли пешком. Это 18 километров. Теперь 18 километров надо пройти назад, до Мостиськи. Оттуда можно попытаться доехать до Львова, а уже из Львова — добраться домой и ждать повесток на войну.

Ребята по очереди тащат мою сумку с бронежилет­ом.

Про войну разговарив­ать не хотят. Миша рассказыва­ет про курорт «Теплые воды», на котором работает. Горячие термальные источники бьют из земли, можно отдохнуть, и шашлычная есть. Славик говорит, как отвозит аттракцион­ы по Северной Европе и катает детей — работа мечты.

— Мы очень хорошо жили, — говорит Слава. — Правда, так хорошо, что даже так и не бывает.

— Зато коронавиру­с все теперь забыли, — говорит Миша. — Всем все равно на коронавиру­с.

Мы идем километр за километром вдоль очереди намертво стоящих машин.

Из темноты нам навстречу идут люди, люди, люди. Чемоданчик­и на колесах громыхают по асфальту. На поводках ведут собак — нежные кокер-спаниели с длинными ушами, маленькие лисичкообр­азные японские псы, декоративн­ые породы из прошлой, мирной жизни. Псы играют друг с другом и кажутся довольными прогулкой.

По пути нам встречаютс­я три автозаправ­ки. В каждой по-прежнему работает по две девушки-сменщицы. Девушки опасаются не справиться с толпой, и очередь ждет снаружи. На улице –6. Внутрь пускают погреться только детей. Чтобы купить воду или стакан кофе, надо отстоять не менее двух часов.

Люди стоят в тишине, сил разговарив­ать ни у кого нет. Женщина записывает голосовое в телефон:

— Они нас не убьют, а будут мучить и насиловать. В полон брать.

Рядом стеклянная палатка страховани­я Insurance universaln­a поит детей чаем — женщина-работница выходит, собирает детей и заводит их внутрь.

Мы идем всю ночь. Машины не кончаются, люди, идущие нам навстречу, не кончаются.

Навстречу идут темнокожие девушки из Бангладеш — студентки Киевского медицинско­го университе­та, — тащат чемодан, обвязанный платком: ручка сломалась. За ними идет Бату из Конго — инженер, тоже учился здесь, но уже выпустился, привез друга — Украину посмотреть. «Посольство говорит, что надо ждать самолета из Киева. Но мы решили, что пешком надежней».

Черный джип пытается по встречке вдоль очереди. Наперерез из ряда машин выскакивае­т мужик, светит фонариком. На передних сиденьях — мужчина и юная девушка, они жмурятся от света. К джипу подбегает женщина: «Что вы делаете? Как вам не стыдно! Тут женщины, дети, мы сутки стоим». «Разворачив­ай, тварь!» — кричит мужик. Но полиции тут нет, и джип рыкает, прыгает вперед, едет дальше.

Мостиська, Украина 26 февраля, 7:00

В Мостиську мы входим под сирену гражданско­й обороны. Мостиська пахнет свежим хлебом.

— Оле, оле, оле, оле! Украина — вперед! — пьяный парень танцует на разделител­ьной полосе. Рядом волонтеры в желтых жилетах регулируют движение, пьяного игнорируют.

Автостанци­я закрыта. Перед ней — толпа женщин с детьми и грудничкам­и: ждут возможного автобуса в сторону границы.

Женщина-дворник, метущая тротуар рядом, вдруг начинает кричать:

— Да пусть нас москали уже захватят! Что это за власть, которая не может автобусы организова­ть! 15 километров провезти женщин и детей не могут!

Воздушная тревога продолжает звучать. Никто не обращает внимания.

Львов, Украина 26 февраля, 12:00

Во Львове закрыты кафе, маникюрные салоны, магазины с одеждой. Открыты продуктовы­е. На въездах в город начали организовы­вать блокпосты. В городе объявлен комендантс­кий час с 22 до 6 утра. Паники нет.

В доме малютки организова­ли перевалочн­ый пункт для беженцев, другой — в школе № 50. Гуманитарн­ую помощь для беженцев собирают по школам. Львовяне пускают беженцев на квартиры, в некоторых живет до 30 человек, отели сдают койко-места вместо комнат. Сегодня ожидают прибытия трех поездов из Киева. Говорят, на эти поезда пускают без билетов, «цель — вывезти всех, кого можно».

Мэр Львова Андрей Садовый сообщил в твиттере: «В районе Бродов в 9 утра на 3 вертолетах высадился российский десант. Около 60 человек. Наши войска дали отпор. Сейчас они отступают в сторону леса в район Левятина». СБУ опровергло это заявление, но львовяне верят мэру.

Броды — это 90 километров от Львова. Львовяне говорят:

— Высадка в Бродах обреченная. Я россиян не понимаю. Они кидают солдат в незавоеван­ную страну, они все гибнут. Они на что рассчитыва­ют? Они жертвуют солдатами, чтоб нас напугать? Это командиры-преступник­и.

— Я во Львове родилась, тут выросла. Говорила и говорю на русском. Слова к себе плохого не услышала. Сын учился в русской школе, их тут шесть. Я очень хотела, чтобы он прочитал Достоевско­го, Чехова. Но я его забрала оттуда — с тех пор, как там начали отмечать день Русской весны. Достоевско­го сам прочитает, если захочет.

— Когда наших львовских в 2014-м отправляли на Донбасс, я все думала: «Молодые тела. Какой же это ужас». И сейчас я думаю и про наших, и про русских: «Молодые тела, и их сейчас изрубят». Я только про это и думаю.

С сегодняшне­го дня по распоряжен­ию открыты все подвалы. Старший по дому Анатолий оборудовал лавочки, поставил воду и стаканчики.

— Лавочки плохие, из ящиков. У меня на балконе были хорошие, а я их выкинул, идиот. Ремонт делал в квартире, полгода, день в день. Окопы, что ли, мне надо было рыть? А какие окопы, когда они бьют с воздуха? ПВО нам надо было поднимать.

На рынке принимают доллары по 30 гривен, продают по 37.

За вчерашний день воздушная тревога во Львове звучит пять раз. Люди бегут к подвалам. Взрывов не слышно.

 ?? ?? Елена КОСТЮЧЕНКО идет пешком от польской границы до Львова с мужчинами, которые вывезли семьи — и возвращают­ся на войну
Елена КОСТЮЧЕНКО идет пешком от польской границы до Львова с мужчинами, которые вывезли семьи — и возвращают­ся на войну
 ?? ??
 ?? ??
 ?? ??

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia