Смысл

Богатство и бед­ность. На­блю­де­ния Ми­ха­и­ла Жванецкого за изгибами «осо­бо­го пу­ти»

Ogonyok - - В НОМЕРЕ - Ми­ха­ил Жва­нец­кий

Богатство и бед­ность, ко­неч­но, от­ли­ча­ют­ся друг от дру­га. Это мно­гие за­ме­ти­ли и устро­и­ли нам ре­во­лю­цию. И за­пер­ли богатство за вы­со­кие сте­ны, а бед­ность вы­ста­ви­ли на­по­каз.

Мы бы­ли бед­ны, рав­ны и это ни­че­го, ес­ли бы не бы­ли бес­прав­ны.

Но мно­гим это нра­вит­ся. Тем, для ко­го это мак­си­мум, че­го они мо­гут до­стичь.

То­гда, ко­неч­но, при­ят­но ви­деть ря­дом с со­бой всех.

И учё­но­го, и ар­ти­ста, и изоб­ре­та­те­ля.

Все едят то же, спят там же, оде­ва­ют то же, а ес­ли воз­ле бом­бы, ка­кое-то уси­лен­ное пи­та­ние, то их окру­жа­ют за­бо­ром.

По­это­му атом­ный центр, мя­со­ком­би­нат, кон­ди­тер­ская фаб­ри­ка и тюрь­ма вы­гля­дят оди­на­ко­во. Ко­лю­чая про­во­ло­ка. За­бор и выш­ки по пе­ри­мет­ру.

Со­вет­ская власть де­ла­ла та­кие за­бо­ры, ко­то­рые не уда­ва­лись ни­ко­му.

Пер­вое из­де­лие, удо­сто­ен­ное зна­ка ка­че­ства,— гран­ди­оз­ный ре­льеф­ный за­бор неви­дан­ной кра­со­ты.

От­сю­да вся на­ша жи­во­пись и пра­во­пи­са­ние.

Там ма­лы­ши вы­во­ди­ли свои пер­вые бук­вы под ру­ко­вод­ством неиз­вест­ных пе­да­го­гов.

В Таш­кен­те мы еха­ли на «Жи­гу­лях» вдоль за­бо­ра да­чи Ра­ши­до­ва пол­ча­са. На ско­ро­сти 50–60 ки­ло­мет­ров в час.

Хо­ро­ший за­бор — это на­ша ра­дость, на­ша мо­ло­дость, на­ши пер­вые сви­да­ния, пер­вый по­це­луй.

В стране, где все кра­дут­ся вдоль за­бо­ра, лег­ко до­ро­гу спро­сить. Вам так и ска­жут — ез­жай­те вдоль за­бо­ра до пе­ре­се­че­ния с дру­гим за­бо­ром, там спро­си­те.

По­это­му ко­гда богатство за за­бо­ром, а ря­дом та­кая жизнь, та­кая же, ко­неч­но на ду­ше спо­кой­ней. Оно, мо­жет, и ни­че­го, ес­ли бы дра­кон не вы­дёр­ги­вал каж­дую ночь по ты­ся­че, по де­сять ты­сяч.

Осталь­ные как-то рез­ви­лись, трав­ку по­щи­пы­ва­ли, пес­ни пе­ли, вид де­ла­ли, но хор ре­дел. Здо­ро­во по­ре­дел. Сей­час остав­ши­е­ся, ко­неч­но, шу­мят, хо­ро­шо вспо­ми­на­ют, мол, мы оста­лись, и трут­ся го­ло­вой об быв­шую власть.

А ес­ли б те вдруг вспом­ни­ли. Все, кто по­дох, со­бра­лись и вспом­ни­ли. Как спа­ли, что ели, два­дцать лет не ви­де­ли жен­щин и сдох­ли под за­бо­ром.

Или их вос­по­ми­на­ния ро­ли не иг­ра­ют.

Один ба­ран не за­ме­ча­ет ис­чез­но­ве­ния дру­го­го.

Но как ни­ще­та — со­ци­а­лизм по­чё­тен.

По­чё­тен со­ци­а­лизм. Мы об­ще­ство стро­им. Мы за­ня­ты.

Ни­ще­та прой­дёт. Ор­га­низм бо­рет­ся.

Да, ко­неч­но, из этой ни­ще­ты та ка­жет­ся спра­вед­ли­вой.

С пес­ня­ми, с бар­да­ми, со все­на­род­ным одоб­ре­ни­ем и го­лу­бым огонь­ком в кон­це тон­не­ля.

Ну че­го. Про­шли мы тон­нель. И стран­но — мы не за­ме­ча­ли раз­ни­цу жиз­ни сво­ей и сво­их на­чаль­ни­ков, но со сле­за­ми ста-

Как же это вы­дер­жать? Мы луч­шие, пе­ре­до­вые, про­грес­сив­ные, мо­гу­чие, а му­зы­ка от­ту­да, шта­ны от­ту­да, стан­ки от­ту­да, ком эти пью­те­ры от­ту­да, а в кон­це и хлеб от­ту­да, и ба­ра­ни­на. Что же они нам за тео­рию под­су­ну­ли, при ко­то­рой мы веч­но го­лод­ные и да­же чтоб вы­пить, гни­ем в оче­ре­дях

ли за­ме­чать раз­ни­цу меж­ду сво­ей и ино­стран­ной.

Меж­ду про­ле­та­ри­а­том и про­ле­та­ри­а­том.

Меж­ду кре­стьян­ством и кре­стьян­ством.

Мы, су­ки, стро­им счаст­ли­вую жизнь, а они её име­ют.

Мы к ней под­би­ра­ем­ся, во­пя и уто­пая, а они там жи­вут.

В на­шем ком­му­низь­ме, ко­то­рый, кста­ти, они же при­ду­ма­ли, а мы осу­ществ­ля­ли, осу­ществ­ля­ли, осу­ществ­ля­ли, осу­ществ­ля­ли, и где-то на раз­ви­том со­ци­а­лиз­ме сдох­ли. Как же это вы­дер­жать? Мы луч­шие, пе­ре­до­вые, про­грес­сив­ные, бес­клас­со­вые, мо­гу­чие, а му­зы­ка от­ту­да, шта­ны от­ту­да, стан­ки от­ту­да, ком эти пью­те­ры от­ту­да, а в кон­це и хлеб от­ту­да, и ба­ра­ни­на. Что же они нам за тео­рию под­су­ну­ли, при ко­то­рой мы веч­но го­лод­ные и да­же чтоб вы­пить, гни­ём в оче­ре­дях.

И не Гор­ба­чёв это при­ду­мал, а кон­траст стал невы­но­сим, и по­бе­жа­ли пол­ков­ни­ки КГБ на За­пад, и ра­зо­ри­лись мы в со­рев­но­ва­нии под соб­ствен­ным за­бо­ром, от­де­ля­ю­щим нас от них.

И взвы­ли — хо­тим, как там. И ве­ли­кое свер­ши­лось.

От­крыл нам Гор­ба­чёв за­бо­ры, снял во­ро­та.

Один, кста­ти.

Врал непре­рыв­но и бес­ко­неч­но.

Де­лал га­до­сти и вы­зы­вал от­вра­ще­ние, а во­ро­та и за­бо­ры снёс.

И мы за­мер­ли. За­лег­ли. За­тих­ли.

С маг­ни­то­фо­на­ми в ру­ках. Каж­до­му по маг­ни­то­фо­ну. Меч­та сбы­лась.

И тут из нас по­лез­ли.

Как за­ста­ре­лые бо­лез­ни. По­лез­ли пер­вые бо­га­чи.

Те же блат­ные, те же во­ры и спе­ку­лян­ты, те же про­дув­ные на­ду­ва­те­ли. Дру­гих-то не бы­ло.

Мы смот­ре­ли на них, не в си­лах по­ше­ве­лить­ся.

Мы да­ли им раз­бо­га­теть. И те­перь кру­тим­ся воз­ле них.

За ни­ми по­шли по­луч­ше, по­скром­нее и не та­кие уго­лов­ные.

Но те, пер­вые, на­бра­ли си­лу и власть.

Но они на­ши и дру­го­го пу­ти не бы­ло.

Ты недо­во­лен соб­ствен­ны­ми куп­ца­ми.

Они что, при­е­ха­ли из дру­гой стра­ны? Вся эта шту­ка в том, что они об­ра­зо­ва­лись здесь, плоть от пло­ти.

И ста­ли они ря­дом жить, и ста­ли они ря­дом ез­дить, и всё по­ку­пать, и стре­лять, и гра­бить. И все со­дрог­ну­лись.

Раз­ве о та­ком бо­гат­стве мы меч­та­ли?

Мы хо­те­ли, чтоб, как рань­ше, все вме­сте, а здесь все по од­но­му. Они едят, мы — нет. Не­уже­ли дру­го­го пу­ти нет? А мы все зна­ем толь­ко две жиз­ни: про­шлую и те­пе­реш­нюю.

Те­пе­реш­няя не нра­вит­ся — да­вай на­зад.

Там не нра­вит­ся — да­вай впе­рёд.

Нет. Весь мир жи­вёт тре­тьей жиз­нью, ко­то­рую на­чи­на­ет сра­зу по­сле вто­рой.

Ко­гда стре­лять ста­но­вит­ся невы­год­но ма­те­ри­аль­но.

Ко­гда на­би­рать ко­стю­мов и жрат­вы се­бе ста­но­вит­ся невы­год­но и неин­те­рес­но.

Ко­гда жить од­но­му со жрат­вой и лю­бов­ни­цей ста­но­вит­ся ни к че­му.

Ко­гда де­тей нуж­но где-то учить. Ко­гда се­бя нуж­но у ко­го-то ле­чить.

И глав­ное, ко­гда он, но­вый, мо­жет за­ра­бо­тать, толь­ко ес­ли бед­ный, на­ко­нец, ку­пит, по­то­му что бо­га­тых не хва­та­ет ни на ре­сто­ран, ни на па­ро­ход.

То­гда бо­га­тый хо­чет, чтоб бед­ный ку­пил.

То­гда бо­га­тый очень хо­чет, чтоб бед­ный стал бо­га­че.

И это да­же, ес­ли тот бед­ный, как мы, чест­ный и вя­лый и ни­че­го не мо­жет. Толь­ко ле­жать.

И в этом слу­чае бо­га­тый очень за­ин­те­ре­со­ван, чтоб бед­ный встал.

Я уже не го­во­рю, что за­ра­ба­ты­вать сей­час не про­бле­ма, так они ещё нас за­ста­вят.

По­то­му что эта жут­кая жизнь нор­маль­на.

Че­рез неё на­до про­полз­ти. Опять со стрель­бой, как все­гда.

Тут на­до успо­ко­ить­ся. У нас лю­бое дви­же­ние свя­за­но со стрель­бой. И ре­во­лю­ция и граж­дан­ская, и до вой­ны, и во вре­мя вой­ны.

Все мы во­ро­ши­лов­ские стрел­ки по лю­дям.

Так что се­го­дняш­няя стрель­ба — яв­ле­ние обыч­ное, очень мел­кое по срав­не­нию.

Это есть на­ша пла­та за бес­куль­ту­рие и тем­но­ту, за пьян­ство и огром­ную, во всю дер­жа­ву, тюрь­му, где зе­ки толь­ко и учи­лись бить и пы­тать.

И хлы­ну­ли на­ру­жу но­вые очень ста­рые пес­ни и но­вые очень ста­рые лю­ди.

И ми­ли­ция ста­ла про­даж­ной, как и бы­ла.

И ГАИ бе­рёт взят­ки, как и бра­ла, и вра­чи бе­рут, как и бра­ли. И это не кон­чит­ся, хо­тя долж­но за­кон­чить­ся.

Вот та­кой па­ра­докс.

Оно все­гда бу­дет, но за­кон­чит­ся, ко­гда бес­пре­дел ста­нет невы­год­ным.

Вот он уже ста­но­вит­ся невы­год­ным. Ка­кая вы­го­да от­кры­вать ре­сто­ран, ес­ли мы бо­им­ся ту­да ид­ти?

Ес­ли ми­ли­ция не тя­нет, раз­рас­та­ет­ся охра­на.

Но­вые на­чи­на­ют стре­лять друг в дру­га уже за без­опас­ность для сво­их кли­ен­тов.

Я го­во­рю, бес­пре­дел невы­го­ден всем, кро­ме са­мых тём­ных и боль­ных, ко­то­рых и на­до су­дить, по­валь­но су­дить.

Зна­чит, что нам нуж­но?

Ско­рая, ми­ли­ция и ини­ци­а­ти­ва.

Власть, как она неод­но­крат­но де­мон­стри­ро­ва­ла — у нас в ру­ках.

Ко­го хо­тим, то­го и вы­бе­рем. Вы­бе­рем су­ма­сшед­ше­го, так и бу­дем жить с ним во гла­ве. На куль­тур­но­го неспо­соб­ны. Гай­дар для нас ху­же всех, по­то­му что был на­чи­тан и не врал. Зна­чит, вы­бе­рем сво­е­го. Неваж­но, мы и че­рез это долж­ны прой­ти.

Это и есть на­ша вто­рая жизнь по пу­ти к тре­тьей.

А тре­тью мы уже ви­дим и уже при­вы­ка­ем.

Рас­кру­чи­ва­ем­ся по­ти­хонь­ку с жерт­ва­ми и стрель­бой.

Как же тут без стрель­бы? Стой там, иди сю­да. Пи­ши пись­мо, но не по­сы­лай. Сва­ри борщ, но не ешь. Судиться б на­до. Чтоб не стре­лять.

Нор­маль­ный суд по­верх на­ро­дов, объ­ек­тив­ный и сво­бод­ный. И ко­му что.

А по­ка на­ши но­вые то­же тос­ку­ют и по трое, по чет­ве­ро хо­дят, чтоб не под­стре­ли­ли.

И с охра­ной в по­стель, и в туа­лет, и пьёт с охра­ной, и по­ёт с ней у ко­ст­ра.

Лег­ко пред­ста­вить, как это ин­те­рес­но.

Это ж од­ни и те же ре­бя­та по­шли в убий­цы и в охра­ну.

Так что нелег­ко с ни­ми петь. Но на­до.

И рас­слаб­ля­ют­ся на­ши но­вые толь­ко там, за за­бо­ром, на За­па­де, под немец­кую и ту­рец­кую речь.

А рус­ским все­гда хо­ро­шо от­ды­ха­лось сре­ди ту­рок и зе­ков.

— Гив ми плиз… Нин, как бу­дет «ко­фе»? Ко­фе´, ко­фе´. Уан ко­фе´ и ей уан. Как в Моск­ву по­зво­нить? Ал­ло, Люд­ми­ла Алек­сан­дров­на? Я на Ка­ри­бах, пе­ре­ве­ди­те им, что я хо­чу зав­трак в кор­вать. Ин бед. Я ему дам тру­бу. Ска­жи­те: нам с Нин­кой в кор­вать.

А ко­ли­че­ство жиз­ни оди­на­ко­вое, рас­тя­ну­тое в бед­но­сти или сжа­тое в бо­гат­стве.

И не на­до об­ви­нять бо­га­тых в ску­по­сти.

Бед­ный все­гда ши­рок. Бо­га­тый скуп и не хо­чет да­вать.

Бед­ный ши­рок, но ему да­вать нече­го.

А тот по­то­му и стал бо­га­тым, что скуп.

А этот по­то­му и бе­ден, что ши­рок.

Даль­ше раз­би­рай­тесь са­ми. Мож­но жить хо­ро­шо сре­ди сквер­ной жиз­ни, как жи­ли на­ши на­чаль­ни­ки, под стра­хом — сни­мут, вы­го­нят, от­ни­мут всё.

А мож­но жить тя­же­ло сре­ди жиз­ни хо­ро­шей. Тя­же­ло, а не пло­хо. По­то­му что есть вы­бор.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.