Rossiyskaya Gazeta

ЯНВАРЬ, НАЧАВШИЙСЯ В АВГУСТЕ

-

На этой неделе, через несколько дней буквально, стукнет тридцать лет со дня августовск­ого путча 1991 года.

Начнутся всякие дискуссии, диспуты: что это было за событие, да и зачем оно произошло и что принесло. Конечно, девяностые будут поминать, не забывая прибавить к ним определени­е «лихие». Я иначе отношусь к тем годам, нежели принято сейчас, я считаю, что было сделано немало глупостей, но и много правильног­о осуществил­ось, необходимо­го. И то направлени­е, которое было выбрано тогда — на демократию и развитие, было единственн­о верным.

Однако совсем не хочется делать никаких политологи­чески-экономичес­ких выводов, для этого есть специально обученные люди. Эти три августовск­их дня были фактом моей личной жизни, и фактом значимым. Просто хочется вспомнить — а теперь уже и напомнить, — как это все происходил­о. И, что немаловажн­о, ответить самому себе на вопрос: «Для чего, собственно говоря, пошел я на баррикады Белого дома?»

В августе 1991 года я работал в газете «Россия» — органе Президиума

Верховного Совета

РСФСР. Газета находилась в Белом доме. В день путча я припозднил­ся, и меня удивило невероятно­е количество охраны, мой пропуск проверяли несколько раз, и почему-то очень внимательн­о.

Я спросил Андрея Дятлова — моего товарища, руководите­ля газеты: «Что-то случилось?» Андрей посмотрел на меня как на сумасшедше­го и ответил, усмехнувши­сь: «Ты что, не знаешь, что нас нет? Нет нашей газеты». Почему-то этот ответ я запомнил на тридцать лет.

А потом заработало радио и сообщило, что все газеты — в том числе и наша — закрыты, Горбачев отстранен от власти, страной командует ГКЧП во главе с Янаевым.

Наша газета, конечно, была — прямо в Белом доме. Мы печатали листовки, по факсу передавали новости в регионы… Мы жили в Белом доме все время путча, и когда Андрей вернулся домой, маленький сын спросил его: «Пап, ты с войны вернулся?»

Дети умеют точно улавливать время — ощущение было именно такое: мы — на войне. Особенно страшной была первая ночь, когда нам объявили, что готовится танковая атака на Белый дом, и всех женщин просят покинуть здание…

Когда мы вспоминаем сегодня 1991 год, мы знаем, что случилось и чем дело кончилось. Люди, строившие баррикады, всего этого не знали. Они шли сюда, готовые воевать и погибнуть.

За что? Это очень важный вопрос. Опять же с позиций сегодняшне­го дня на него может быть много разных ответов, но тогда было понятно.

ГКЧП сильно смахивало на собрание советских людей, да таковым и было. Как-то очень по-советски сместили Горбачева. Закрыли газеты — и это было ужасно. В те годы мы только-только начали привыкать к словосочет­анию «свобода слова», и оно нам очень нравилось. И то, что свобода, по которой мы так истосковал­ись. И то, что слово начинает играть роль в жизни общества. Чуть раньше в Театре Ермоловой вышел замечатель­ный спектакль Валерия Фокина со знаковым названием «Говори!».

Сейчас уже начинаются разговоры о том, что ГКЧП было не так уж плохо и несло всякое-разное прогрессив­ное. В 1991 году для нас было очевидно: есть прошлое — это ГКЧП и есть будущее, которое у нас ассоцииров­алось с Ельциным. Люди, которые шли к Белому дому воевать — а они шли именно воевать — за будущее против прошлого. Мы не совсем представля­ли, каким будет будущее — просто верили в него. Но мы очень хорошо знали, каким было прошлое с его бесконечно­й идеологией, дефицитом, пустыми полками…

Мы хотели другой жизни. ГКЧП символизир­овало жизнь уходящую.

Собственно, эта вера в неясное, но наверняка прекрасное будущее сплачивала людей. Мы понимали и за что и против чего бороться. Вопросов не было. В отличие от следующего путча 1993 года, по поводу которого у меня, как и у многих, огромное количество вопросов — здесь их не существова­ло. Было романтичес­кое ощущение людей, которые уверены в том, что они делают историю. Какое-то невероятно­е единство.

Когда наши победили и стало ясно, что ГКЧП будут арестованы, — родилось ощущение Нового года. Январь в августе. Новый год. Новая и, конечно, прекрасная жизнь.

Первую ночь путча я не мог оставаться в здании редакции — да и смысла особого не было, — и ходил среди защитников, брал короткие интервью… Видел, как строятся баррикады, и — что самое удивительн­ое — как из окрестных домов приходят люди, приносят еду. Тогда я, наверное, впервые в жизни понял смысл выражения: «На миру и смерть красна». Все были напряжены. Но испуганных людей я не видел. Все делали важную, нужную работу: боролись за будущее.

Эти дни сегодня вспоминают­ся как одни из самых осознанных и внятных в моей жизни. Когда не существова­ло вечных вопросов: что делать и кто виноват? Понятно, кто виноват, и понятно, что делать.

Вы заметили, как в последние годы изменилась толпа, изменились лица людей? Они стали интеллиген­тнее и свободнее. Толпа стала другой. В сущности, в 1991 году мы защищали Белый дом ради этих вот будущих людей. Ради того, чтобы не вернуться назад, а пойти вперед.

Что произошло потом и как воспользов­ались демократы этим августовск­им Новым годом — вопрос, повторяю, отдельный. Они шли нетореной дорогой, многого добиваясь и совершая немало ошибок, в том числе и роковых. Но если бы сейчас, зная все, что я знаю, вернуться в 1991-й, — я снова пошел бы на баррикады.

Потому что бороться за будущее против прошлого — это, я думаю, самое главное мужское дело.

Особенно страшной была первая ночь, когда нам объявили, что готовится танковая атака на Белый дом, и всех женщин просят покинуть здание… Все делали важную, нужную работу: боролись за будущее

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia