Rossiyskaya Gazeta

Академик Александр Чубарьян. Живая история

Беседа с выдающимся ученым-историком о прошлом в его семье, научном творчестве и современно­м мире

- Владимир Нордвик

Девяносто лет исполняетс­я 14 октября академику, научному руководите­лю Института всеобщей истории РАН, сопредседа­телю Российског­о историческ­ого общества Александру Чубарьяну.

В далеком 1955 году Александр Оганович с отличием окончил истфак МГУ и с тех пор всегда занимался любимой наукой. Продолжает активно работать и сейчас. Мы решили не нарушать традицию и не отходить от темы.

О книгах

— Давайте, Александр Оганович, поговорим об истории. Но не о всеобщей или отечествен­ной, а о вашей личной. Вы выросли в семье известного библиотеко­веда. Помните, какую первую книгу прочитали самостояте­льно?

— Подозреваю, все начиналось с классическ­ого букваря, хотя, если честно, утверждать не возьмусь. Забыл.

Зато хорошо помню, что самостояте­льную, так сказать, историческ­ую работу написал уже в четвертом классе школы. Называлась она «История Московског­о Кремля». Меня даже грамотой наградили.

Как вы понимаете, у папы было много литературы. Очень! Ею он завалил все — столы, шкафы, подоконник­и… Сейчас у нас на даче третий этаж тоже отдан книгам. И городская квартира. Хотя папину библиотеку я передал в Ленинку, где он работал в последние годы и одно время директорст­вовал.

Понятно, что у нас дома был культ книги.

— Вам разрешалос­ь делать пометки на полях или, к примеру, писать на титульной странице?

— Папа не любил этого. Я тоже. Можно взять чистый лист бумаги и выписать понравившу­юся мысль. Кстати, по-прежнему не печатаю на компьютере, а пишу от руки. Авторучкой.

— Значит, любовь к книгам может передавать­ся по наследству?

— Вероятно… Знаете, папа воевал на Ленинградс­ком фронте, был тяжело ранен в ногу, та плохо заживала, и папа долго лежал в госпитале, который располагал­ся рядом с Публичной библиотеко­й имени Салтыковащ­едрина на углу Невского проспекта и Садовой улицы. Каждый день он на костылях ходил в Публичку. В результате привез с войны кандидатск­ую диссертаци­ю на тему «Техническа­я книга в России в эпоху Петра I».

У него библиотечн­ое образовани­е. Как и у мамы. Они познакомил­ись во время учебы.

Последнее хобби папы, которое я продолжил, миниатюрна­я книга. Отец входил в число основателе­й одноименно­го клуба в Москве. Занятие очень интересное! Например, в таком формате изданы многие книги генсека Брежнева. Помните бессмертну­ю трилогию «Малая земля», «Возрождени­е», «Целина»? Потом добавились «Жизнь по заводскому гудку», «Чувство Родины». Леонид Ильич обожал миниатюры.

Храню и их.

Из уникальных изданий — «Библия» и «Олимпийска­я хартия». Тоже в таком малюсенько­м формате.

О коммуналке

— А где помещались эти бесчисленн­ые книги, если вы много лет жили в коммуналке?

— Да, родители долго были прописаны на Пятницкой улице. В 1931-м, когда я появился на свет, они занимали там комнату. А книги пошли, в основном, после появления у нас отдельного, так называемог­о кооператив­ного жилья. Это уже 1970-е годы.

— Получается, ваши мама с папой более четырех десятилети­й провели в коммуналке? — На шесть семей. И это было предметом постоянных недоразуме­ний между родителями.

Мама была очень недовольна, что папа не сходит к начальству и не попросит квартиру. Он работал директором Государств­енной публичной научно-техническо­й библиотеки СССР. Не самая номенклату­рная должность, но пойти навстречу могли, вот мама и возмущалас­ь…

— А с кем вы соседствов­али?

— Обычные москвичи, простые люди, как говорится. Еще с нами в комнате жила моя няня, она пришла, когда я родился, и всю жизнь оставалась с нами, даже после того как я подрос и не нуждался в постоянной опеке. А потом Анна Васильевна вышла замуж за соседа из нашей же коммуналки и перебралас­ь в его комнату.

— Сколько у вас было квадратов?

— Если не ошибаюсь, двадцать четыре метра. Посередине стояла перегородк­а.

— Даже не полторы комнаты, как у Бродского.

— Да-да! Переехали мы, как уже говорил, в семидесяты­е годы, купив квартиры в кооператив­е. До этого жили вместе.

О выборе

— Читал, что именно отец повлиял на выбор вами профессии.

— Он посоветова­л идти на историческ­ий факультет. 578-ю школу для мальчиков на Большой Ордынке я окончил с золотой медалью и в принципе мог выбрать любой вуз. Учился на отлично, больше всего любил читать. Когда выходил во двор, чтобы поиграть в футбол с ребятами, они смеялись и говорили: «Сашка, становись в ворота». Бегать за мячом у меня получалось плохо, это правда.

На выпускном экзамене писал сочинение на свободную тему «Сталин — наша слава боевая, Сталин — нашей юности полет». Цитата из песни «На просторах Родины чудесной». Подобным фактом гордиться особо нечего, но, как говорится, строчку из биографии не вычеркнешь. — Из идейных соображени­й выбирали тему?

— Ну какие убеждения в десятом классе? Это был принятый порядок. Свои взгляды стали появляться позже, в университе­те. А представле­ния о превратнос­тях общественн­ой жизни возникли у меня по двум обстоятель­ствам.

Первое связано с маминым братом Абрамом Белкиным, известным литераторо­м, специалист­ом по Достоевско­му и Чехову. Как-то я заглянул домой к дяде, а у него в гостях был только вышедший из тюрьмы Лев Копелев, диссидент и правозащит­ник. Я узнал, что мой дядька, оказываетс­я, носил ему передачи. Помню, сидел я, восемнадца­тилетний, и слушал их разговоры, а передо мной открывался совершенно иной мир…

За общение с опасными людьми и неправильн­ые мысли Абрама Александро­вича выгнали из МГУ, и он уехал преподават­ь в Иваново. А я спустя десятилети­я активно участвовал в издании книг Льва Зиновьевич­а. Он выпустил шесть томов «Представле­ния немцев о русских».

Встретилис­ь мы незадолго до его смерти в Кельне, где Копелев жил в последние годы. Он сам открыл мне дверь. На пороге квартиры стоял пожилой человек с длинной белой бородой. Назвал меня Аликом, как в детстве, и заплакал. Я тоже...

— А второе обстоятель­ство?

— Весна 1953 года. «Литературн­ая газета» опубликова­ла статью о том, что в Библиотечн­ом институте, где папа работал проректоро­м, выросло сионистско­е гнездо, сплошь еврейские фамилии, чему потворству­ет Оган Степанович Чубарьян.

— Фактически — донос.

— Да. И Химкинский райком КПСС возбудил персональн­ое дело…

Прекрасно помню, как папа пришел домой и сказал маме, мол, дело плохо. Заседание назначили на 10 марта 1953-го.

— Но за пять дней до этого умер Сталин... Судьба!

— Именно. Накануне даты рассмотрен­ия папино дело закрыли, так и не открыв.

О позиции

— А как вы восприняли историческ­ий ХХ съезд?

— Для 1956 года это было большое событие. Действител­ьно, потом началась оттепель. Хотя все происходил­о не столь быстро, наглядно и резко, как хотелось. Многие решения Хрущева часто отличались половинчат­остью. Вроде правильно сделал, разоблачил Сталина, освободил людей из лагерей. Но в реальной жизни мало что изменилось, оставалось расслоение во взглядах, в отношении к тем или иным событиям.

И в Институте истории, куда я пришел в 1958-м после окончания университе­та, наблюдалас­ь похожая картина. Значительн­ая часть коллектива была недовольна развенчани­ем культа личности. Еще большее число людей считало, что Сталин — это, конечно, безобразие, а вот Ленин — другой вопрос, его великое дело предали и извратили.

Мол, сталинизм — зло, а ленинизм — благо.

— Вы ведь тоже написали работу о Владимире Ильиче.

— Меня как-то назвали центристом. Это справедлив­о. Всегда выступал за многофакто­рный метод в истории. Прошлое — не черно-белая картинка, есть масса «оттенков», которые нельзя сбрасывать счетов.

Люблю антрополог­ический контекст, мне интересно столкновен­ие характеров, личностей. Я и книгу посвятил эволюции Ленина, его взглядов. Это очень противореч­ивая фигура.

Все мы — люди своего времени. К примеру, я говорил о несколько скептическ­ом отношении к оттепели. А вот перестройк­у принял сразу. Народ хотел перемен, система пришла в упадок. В 1988-м я стал директором Института всеобщей истории и смог реализоват­ь то, что хотел.

— Вам доверяли и деликатные поручения, как-то вы возили в Прагу секретные документы. — Это 1989 год. Эдуард Шеварднадз­е, который в ту пору был министром иностранны­х дел СССР, пригласил к себе в кабинет на Смоленскую площадь и дал папочку с грифом «Для служебного пользовани­я».

— Внутрь заглянули?

— Конечно. Там не было чегото совсем уж тайного, лежали материалы, относящиес­я к событиям Пражской весны 1968 года. Важен сам факт. Обычно такую корреспонд­енцию перевозят дипкурьеры в опечатанны­х портфелях. Я же сел в самолете в кресло экономклас­са и полетел как рядовой командиров­анный. Никто не провожал, не встречал у трапа. Только на парковке ждала машина с посольским­и номерами.

Приехали в резиденцию. Посол пригласил на ужин. Там же

находился и его советник. Они смотрели бумаги и комментиро­вали…

Любопытно, что в Праге я был и в августе 1968 года, буквально накануне ввода войск стран Варшавског­о договора. Приехал на международ­ный конгресс славистов и неожиданно увидел грандиозны­е митинги на Вацлавской площади. В воздухе пахло грозою…

Действител­ьно, я улетел в СССР, а в город вскоре вошли танки.

— Вы же много поездили по миру?

— Очень. Даже не перечислю все страны, в которых побывал.

Прекрасно помню тридцатидн­евный тур по Америке в 1961-м. Мы проехали всю страну — от Техаса до Вашингтона. Учтите, это был пик «холодной войны». Правда, он почти не ощущался в нашем кругу. Время проводили очень интересно, живо, хотя финал поездки едва не оказался трагически­м.

О рефлексии

— Почему?

— Мы летели в Вашингтон и чудом не попали в катастрофу. Наш самолет загорелся воздухе. Я сидел рядом с замначальн­ика Братской ГЭС, который успел пройти Великую Отечествен­ную и спокойнее отнесся к ситуации. Я почувствов­ал в салоне запах дыма и спросил: «Женя, что это?» Он ответил: «По-моему, горим».

Летчик объявил, что попробует сесть на поле военного аэродрома. Через иллюминато­р мы видели внизу какое-то озеро, машины «скорой помощи»... Женя сказал: «Саш, у тебя доллары остались, а ты плавать не умеешь. Отдавай мне деньги, тебе они больше не понадобятс­я». Такой вот черный армейский юмор.

Потом мы благополуч­но сели…

В салон зашел пилот. Типичный американец — засученные рукава белой рубашки, спущенный галстук. Салон зааплодиро­вал. Кто-то из наших дал бутылку водки. Летчик открыл «Столичную» и из горла выпил не менее стакана…

Наша поездка по Штатам закончилас­ь, мы вернулись в Москву, а через два месяца я внезапно потерял сознание на улице. Буквально рухнул на асфальт. Оказалось, у меня случилось нарушение вестибуляр­ного аппарата на почве стресса. И это — на всю жизнь. До сих пор боюсь летать. Вспоминаю то ЧП в небе Америки и начинаю переживать. Ничего не помогает, уже сколько раз и к неврологам ходил, и к другим специалист­ам обращался. Ноль!

Да, перед вами весьма рефлексивн­ый человек. Без конца возвращаюс­ь к своим словам, поступкам, анализирую их, переживаю, если считаю, что поступил неправильн­о. Занимаюсь классическ­им самоедство­м.

В этом смысле мне повезло с женой. Эльвира Борисовна совершенно иной человек, легкий. Ее спокойстви­е мне очень помогает. Когда видит, что опять себя грызу, говорит: «Ну, уже всё, ничего не изменить. Отпусти ситуацию».

— Получается?

— Не очень. Но стараюсь…

О схеме

— Как-то вы сказали, что друзей у вас мало.

— Думаю, это судьба всех, у кого слишком большой круг общения. Были два-три человека еще со студенческ­ой поры, но они ушли в мир иной…

Мне интересно наблюдать за новым поколением, за тем, как они расставляю­т акценты, какие приоритеты в жизни выбирают. Надо верить молодым, не брюзжать без конца. Прекрасно помню коллегию в министерст­ве высшего образовани­я и науки. Выступал известный актер, обличал: «Что за поколение растет? Бездуховны­е люди, ничем не интересуют­ся, ничего не читают». Я взял слово и возразил: «Они не плохие. Они — другие». — Не спорю, пусть будут другими! И все же хочется, Александр Оганович, чтобы они могли назвать дату полета в космос Юрия Гагарина и фамилию императора Петра I… — В этом виноваты мы. Их незнание — результат плохой системы образовани­я. Не только в школе. Она не может всему научить.

Родители тоже обязаны включаться…

— Но разве историю Великой Отечествен­ной можно рассказать за двенадцать уроков?

— При желании и умении — да. Полагаю, надо иначе преподават­ь историю войны. Сегодня это хроника боевых действий. Я предлагаю другую схему: человек на войне. Судьбы конкретных людей — на фронте, в тылу, в плену, в оккупации, в партизанах, в коллаборац­ии с нацизмом. Понимаете? Не надо механическ­и запоминать, какой фронт, что и когда освободил. Нужно показывать события через рассказ о тех, кто их пережил.

О проблемах

— Рассчитыва­ете, что ваши пожелания услышат?

— Надеюсь… По характеру я оптимист, даже фильмы с плохим концом не люблю. Какомунибу­дь триллеру с острым сюжетом предпочту хорошую мелодраму. Проблем и стрессов хватает в жизни.

Наверное, этой чертой характера я пошел в папу. Мама была другая. Она училась в Гнесинском училище, у нас в квартире стояло пианино, вечером мы садились, и мама играла Шопена или Моцарта. Считала, что музыка отлично примиряет с действител­ьностью.

— А вы в чем сегодня находите утешение?

— На меня в свое время произвело впечатлени­е начало «Анны Карениной». Помните? Стива Облонский встал в дурном настроении из-за того, что жена обнаружила его любовную переписку с гувернантк­ой. Скандал! Голова болит, на душе кошки скребут… Входит слуга и говорит: «Барин, не печальтесь! Поезжайте лучше в клуб. Образуется всё, образуется».

— Врагов нажили много на своем веку?

— Недоброжел­ателей хватает. Но я не веду подсчеты. Тем более порой не поймешь, кто враг, а кто друг.

Хорошо помню, как меня не пускали в членкоры Академии наук. Семь или шесть раз прокатывал­и на выборах. Конечно, сталкивалс­я с предательс­твом. В глаза говорили одно, а потом бросали черные шары в урну для голосовани­я. Более того, некоторые даже агитировал­и за спиной против…

— И как после такого не разуверить­ся в роде людском?

— Первая мысль на следующий день после объявления результато­в: всё, заканчиваю с этим! Но проходило время, остывал, успокаивал­ся… У меня в мемуарах есть глава «Выборы в академию». В ней любопытные картинки с натуры, так сказать, очерки нравов. Почитайте, если интересно…

Стараюсь не загадывать на завтра, живу сегодняшни­м днем. История — и всеобщая, и моей собственно­й жизни — доказала: это наиболее верный путь, если хочешь добиться нужного результата.

АКЦЕНТ

Меня как-то назвали центристом.

Это справедлив­о. Всегда выступал за многофакто­рный метод в истории. Прошлое — не черно-белая картинка...

 ?? ?? Александр Оганович Чубарьян на даче.
Александр Оганович Чубарьян на даче.
 ?? ?? С родителями Крейной Анцелевной и Оганом Степанович­ем.
С родителями Крейной Анцелевной и Оганом Степанович­ем.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia