Зарешеченный мир

ЗА­ПИС­КИ ЖУР­НА­ЛИ­СТА И ОФИ­ЦЕ­РА, КО­ТО­РЫЙ ДВА ГО­ДА ПРО­ВЕЛ В СИЗО, ИЗ НИХ ГОД В ОДИНОЧКЕ, ПОЛ­ГО­ДА  В КО­ЛО­НИИ СТРО­ГО­ГО РЕ­ЖИ­МА, ОСВО­БОЖ­ДЕН УСЛОВ­НО ДО­СРОЧ­НО И ДО СИХ ПОР НЕ ТЕ­РЯ­ЕТ НА­ДЕЖ­ДЫ ДО­БИТЬ­СЯ СПРА­ВЕД­ЛИ­ВО­СТИ

Sovershenno Sekretno. Informatsiya k Razmyshleniyu - - NEWS - Гри­го­рий ПАСЬКО

...Объ­яс­нить че­ло­ве­ку, не си­дев­ше­му в след­ствен­ном изо­ля­то­ре, что это та­кое, труд­но. И вот по­че­му. Есть несколь­ко ре­жи­мов со­дер­жа­ния осуж­ден­ных: об­щий, стро­гий и осо­бый. СИЗО не ре­жим. Это ме­сто пре­бы­ва­ния лиц, ли­шен­ных сво­бо­ды пе­ре­дви­же­ния: по­до­зре­ва­е­мых и об­ви­ня­е­мых в со­вер­ше­нии пре­ступ­ле­ния, то есть не су­ди­мых. От­бы­вать же на­ка­за­ние там могут толь­ко осуж­ден­ные, остав­лен­ные для вы­пол­не­ния ра­бот по хо­зяй­ствен­но­му об­слу­жи­ва­нию. Од­на­ко усло­вия пре­бы­ва­ния в СИЗО вполне со­от­вет­ству­ют усло­ви­ям ко­ло­нии осо­бо­го ре­жи­ма. Не об­ще­го, не стро­го­го, а имен­но осо­бо­го. Са­мо­го тя­же­ло­го. На осо­бом ре­жи­ме со­дер­жат осо­бо опас­ных ре­ци­ди­ви­стов. И глав­ное: на­хо­дя­щий­ся здесь под­след­ствен­ный це­ли­ком и пол­но­стью «при­над­ле­жит» не ад­ми­ни­стра­ции ме­ста ли­ше­ния (огра­ни­че­ния) сво­бо­ды, а ве­ду­ще­му его де­ло сле­до­ва­те­лю. Имен­но он ре­ша­ет, быть ли сви­да­ни­ям аре­сто­ван­но­го с ад­во­ка­та­ми, род­ствен­ни­ка­ми; по­лу­чать ли ему ме­ди­цин­скую по­мощь, про­дук­то­вые пе­ре­да­чи и ле­кар­ства, кни­ги и га­зе­ты; сле­до­ва­тель мо­жет вти­ха­ря пер­лю­стри­ро­вать по­чту «под­опеч­но­го», в лю­бое вре­мя вы­зы­вать его на до­про­сы. Ина­че го­во­ря, сле­до­ва­тель фак­ти­че­ски ре­ша­ет, жить под­след­ствен­но­му или не жить. Со­по­ста­вив, к при­ме­ру, ин­фор­ма­цию, ко­то­рая ста­ла до­ступ­на жур­на­ли­стам, и соб­ствен­ный опыт, с боль­шой до­лей уве­рен­но­сти мо­гу пред­по­ло­жить, что имен­но сле­до­ва­тель по осо­бо важ­ным де­лам След­ствен­но­го ко­ми­те­та МВД Олег Силь­чен­ко ви­но­ват в ги­бе­ли юриста Сер­гея Ма­г­нит­ско­го в СИЗО «Матрос­ская ти­ши­на». На про­тя­же­нии че­ты­рех лет пре­бы­ва­ния в СИЗО я вел днев­ник – про­сто что­бы не сой­ти с ума. За­пис­ки мои об­ры­воч­ны, не си­сте­ма­ти­зи­ро­ва­ны, но, на­де­юсь, да­ют пред­став­ле­ние о том, в ка­ких усло­ви­ях со­дер­жат аре­сто­ван­ных и под­след­ствен­ных в рос­сий­ских след­ствен­ных изо­ля­то­рах.

Ба­ня

…Ба­ня объ­яв­ля­ет­ся гром­ко, как бо­е­вые дей­ствия по тре­во­ге. От трех до пя­ти се­кунд – на сбор ве­щей: по­ло­тен­це – мы­ло – мо­чал­ка (шам­пунь – ред­ко). К бане зек го­тов все­гда: зи­мой-ле­том, днем-но­чью, в выходные-буд­ни; в дни су­деб­ных за­се­да­ний и в пе­ре­ры­вах меж­ду ни­ми… Ста­до гряз­ных, жел­то­ли­цых по­лу­лю­дей-по­лу­жи­вот­ных, на­спех по­хва­тав мя­тые и гряз­ные по­ло­тен­ца, мчит­ся в ба­ню в со­про­вож­де­нии ду­ба­ка – вы­во­дя­ще­го со­труд­ни­ка СИЗО. Ба­ня – в со­сед­нем кор­пу­се. До­би­ра­ем­ся ту­да пу­тем слож­ных пе­ре­хо­дов по длин­ным, как тю­рем­ные сро­ки, ко­ри­до­рам. В пе­ре­пач­кан­ном, с мок­ры­ми сте­на­ми и по­тол­ка­ми, пред­бан­ни­ке на­ско­ро раз­де­ва­ем­ся до­го­ла и за­бе­га­ем в со­сед­нее по­ме­ще­ние, где из ме­тал­ли­че­ских ржа­вых ду­ше­вых сосков в непол­ную си­лу брыз­жет во­да – очень горячая, по­чти ки­пя­ток. Истос­ко­вав­ши­е­ся по во­де те­ла от это­го ки­пят­ка сра­зу рас­па­ри­ва­ют­ся. Уди­ви­тель­но тош­но­твор­ный за­пах мгно­вен­но рас­про­стра­ня­ет­ся по тес­но­му по­ме­ще­нию. В ход быст­ро идут мо­чал­ки-мы­ло-об­мыл­ки. Вы­ра­же­ние лиц у всех зе­ков – счаст­ли­вей­шее. Гос­по­ди, как ма­ло на­до зе­ку! Та­кое впе­чат­ле­ние, что все хоть на миг за­бы­ва­ют о су­ще­ство­ва­нии ре­ше­ток и о том, что че­рез ко­рот­кое вре­мя пред­сто­ит воз­вра­щать­ся в тес­ное, душ­ное, гряз­ное по­ме­ще­ние ка­ме­ры. Сча­стье за­кан­чи­ва­ет­ся ми­нут че­рез 20. Про­тив­но тре­щат ржа­вые зам­ки ме­тал­ли­че­ской две­ри, и вы­со­кий, с ду­би­ной в ру­ках, тю­рем­щик немым оли­це­тво­ре­ни­ем все­го за­ре­ше­чен­но­го ми­ра вста­ет в двер­ном про­еме. Не успев­шие по­мыть­ся (а за это вре­мя на­до еще и по­сти­рать одеж­ду) зе­ки бро­са­ют­ся под струи об­жи­га­ю­щей во­ды. Еще па­ра ми­нут – и сно­ва в пред­бан­ник. Воз­вра­ща­ем­ся в ха­ту то­же по­чти бе­гом. Там оче­ред­ная ра­дость: да­ли по кра­нам хо­лод­ную во­ду. Бан­ная су­е­та воз­об­нов­ля­ет­ся с но­вой си­лой: на­до на­брать во­ды во все име­ю­щи­е­ся «невыш­мо­нан­ные» ем­ко­сти и до­сти­рать одеж­ду, про­сты­ню­по­ло­тен­це, про­те­реть грязный пол, по­брить­ся… На все про все, вклю­чая ба­ню, ухо­дит час. На во­ле на это ушло бы пол­дня. Де­вять утра, все­го де­вять… Впе­ре­ди це­лый день. Тю­рем­ный день: дол­гий, тя­же­лый, на­пол­нен­ный та­кой тос­кой, что хо­чет­ся выть. Скри­пу­чее, про­тив­ное ляз­га­нье клю­чей в ржа­вых зам­ках тю­рем­ных две­рей (вы­во­дят ко­го-то на су­ды, до­про­сы, сви­да­ния, в мед­часть…); вонь па­раш­ная от дырки в по­лу в мет­ре от обе­ден­но­го сто­ла; душ­ные влаж­ные ис­па­ре­ния от пло­хо, на­спех вы­сти­ран­ных в хо­лод­ной во­де тру­сов и нос­ков; едкий дым «При­мы» пя­то­го клас­са; вонь со­се­да по шкон­ке сле­ва и удуш­ли­вый ви­рус­но-за­тяж­ной ка­шель со­се­да спра­ва; ту­пые раз­го­во­ры вче­раш­них школь­ни­ков, ныне «ма­те­рых» зе­ков, о вод­ке и ба­бах; пульт те­ле­ви­зо­ра в ру­ках од­но­го зе­ка, чей ин­тел­лек­ту­аль­ный уро­вень не уда­лось об­на­ру­жить и за две неде­ли; по­чти пол­ное от­сут­ствие в ка­ме­ре све­же­го воз­ду­ха; про­тив­ный бес­при­чин­ный крик ду­ба­ка на утрен­нем осмот­ре; гряз­ная до лип­ко­сти по­душ­ка, на ко­то­рой при­хо­дит­ся яко­бы спать в свою сме­ну сна; мышиная воз­ня в та­рел­ке с объ­ед­ка­ми; ли­ше­ние про­гул­ки из-за то­го, что во­вре­мя не вы­зва­ли к ад­во­ка­ту; мыс­ли о сле­да­ке, ко­то­рый – сытый и до­воль­ный – так по­хож на фа­ши­стов из филь­мов мо­е­го дет­ства; скрип те­леж­ки, раз­во­зя­щей ба­лан­ду по про­до­лу; еже­днев­ное жуж­жа­ние ма­шин­ки для вы­трав­ли­ва­ния та­ту­и­ро­вок; по­сто­ян­ное тош­но­твор­ное чув­ство го­ло­да; невоз­мож­ность еже­днев­но хо­тя бы опо­лос­нуть те­ло вви­ду хро­ни­че­ско­го от­сут­ствия во­ды в ка­ме­ре; жур­на­лы де­ся­ти­лет­ней дав­но­сти, ко­то­рые при­но­сит зе­кам за­бот­ли­вая ад­ми­ни­стра­ция тюрь­мы; иди­от­ские со­ве­ты иди­о­тов по мо­е­му иди­от­ско­му уго­лов­но­му де­лу, в ко­то­ром ма­ло смыс­лят да­же те, кто его при­ду­мал и воз­бу­дил… – это и еще очень мно­гое я не­на­ви­жу все­ми фиб­ра­ми сво­ей по­ка еще жи­вой ду­ши. И все это – от­ныне моя жизнь на дол­гие-дол­гие ме­ся­цы тю­рем­но­го за­клю­че­ния...

34 – на 8 ле­жа­чих мест

Ино­гда вне­зап­но на­кры­ва­ет вол­на непо­нят­но­го и пол­но­го оту­пе­ния. По­дол­гу гля­жу в од­ну точ­ку и ни о чем не ду­маю. Вся ка­ме­ра буд­то ис­че­за­ет. Да­же по­явив­ший­ся про­студ­ный ка­шель на вре­мя за- бы­ва­ет ме­ня. А то вдруг до ослеп­ле­ния, до бо­ли в гла­зах на­чи­наю смот­реть на по­лос­ки днев­но­го све­та за ре­шет­кой: ка­жет­ся, так и вы­ле­тел бы во­ро­бьем ка­ким­ни­будь, сел на бал­коне во-он то­го до­ма и смот­рел бы на тюрь­му со сто­ро­ны. Сна пол­но­цен­но­го нет. Впа­дая в за­бы­тье, ино­гда при­хо­жу в себя и с ужа­сом об­на­ру­жи­ваю, что все еще в тюрь­ме. …Гос­по­ди, ко­гда уже кон­чит­ся этот про­тив­ный ка­шель? Утром на осмот­ре про­шу таб­лет­ки. Дежурный ду­бак от­ве­ча­ет: «Так те­бе уже да­ли!» Я го­во­рю: «Ма­ло да­ли». Он ржет: «Про­ку­рор до­ба­вит». При­мер­но по­сле се­ми ве­че­ра вре­мя оста­но­ви­лось. Смот­рю на ча­сы: де­сять ми­нут вось­мо­го. Че­рез пол­ча­са – опять де­сять ми­нут вось­мо­го. Час дли­лась эта чер­тов­щи­на, по­ка на­ко­нец кто-то не об­на­ру­жил пол­ней­шее от­сут­ствие во­ды в ка­ме­ре и необ­хо­ди­мость вы­хо­дить на про­вер­ку, из че­го все по­ня­ли, что уже во­семь ве­че­ра. Про­вер­ка про­шла быст­ро. Во­да не по­яви­лась. Вре­мя быст­рей не пошло. Оно сно­ва за­сты­ло: ста­ло вяз­ким. Я его ощу­щаю фи­зи­че­ски: его мож­но ре­зать но­жом, на­би­рать в лож­ку, ото­дви­гать в сто­ро­ну, пе­ре­кла­ды­вать с ме­ста на ме­сто. У него кис­лый вкус и за­пах пеп­ла де­ше­вых си­га­рет. Ино­гда ка­жет­ся, что оно жи­вое, пе­ре­ме­ща­ет­ся по ка­ме­ре. При же­ла­нии его да­же мож­но услы­шать: оно то жа­лоб­но сто­нет, то про­тив­но под­хи­хи­ки­ва­ет. Ко­гда я в него вслу­ши­ва­юсь, со сто­ро­ны мож­но по­ду­мать, что у ме­ня по­еха­ла кры­ша. А мо­жет, по­еха­ла? Я хо­чу есть и пить. И по­мыть­ся. А по­том спать. Боль­ше мне ни­че­го не на­до. Я очень хо­чу пить. Но ни­где ни кап­ли. Нет, есть у ме­ня в мо­ей пласт­мас­со­вой бу­ты­лоч­ке один гло­ток про­тив­ной теп­лой жид­ко­сти, в ко­то­рой пла­ва­ют во­лос­ки и ку­соч­ки ка­кой­то гря­зи. Ко­гда мне ста­нет со­всем пло­хо, я это вы­пью. Са­мое ра­зум­ное – лечь спать. Но не­ку­да. …Хо­чет­ся впасть в ле­тар­ги­че­ский сон на пол­го­да, а по­том проснуть­ся и спро­сить: ну как, ре­бя­та, я сно­ва че­ло­век или мне май­дан на зо­ну со­би­рать по­ра?

…Ни­ко­гда не бы­ва­ет так пло­хо, что­бы не бы­ло еще ху­же. В 11:00 ме­ня пе­ре­во­дят в дру­гую ка­ме­ру. Здесь на 8 ле­жа­чих мест 34 че­ло­ве­ка. …Ес­ли ждать хо­ро­шее – при­дет пло­хое. Ес­ли ждать пло­хое – при­дет пло­хое. Ес­ли не ждать ни­че­го – ни­че­го не при­дет. Кро­ме пло­хо­го.

Спа­си­бо, что не по­сла­ли

– Ну что? – ма­лень­кий ко­ре­ец в бе­лом несве­жем ха­ла­те по­ти­ра­ет ру­ки и с яв­ным ин­те­ре­сом на ме­ня смот­рит. Уди­ви­тель­но не то, что он ко­ре­ец и что он, хоть и тю­рем­ный, но док­тор. Его ин­те­рес ко мне, зе­ку, – вот что удив­ля­ет. – За­бо­ле­ли, го­во­ри­те? – Да я мо­гу и не го­во­рить, – от­ве­чаю и сни­маю фут­бол­ку. Ко­ре­ец, при­чмо­ки­вая язы­ком, осмат­ри­ва­ет мои под­мыш­ки. – Ух ты! Вот это да! Пет­ро­вич! – зо­вет кол­ле­гу, – По­смот­ри! От­ку­да-то из-за шир­моч­ки по­яв­ля­ет­ся здо­ро­вен­ный дядь­ка в оч­ках и с пив­ным жи­во­том. Он то­же с ин­те­ре­сом осмат­ри­ва­ет ме­ня и крас­ные вы­сы­па­ния на всем те­ле. – Ал­лер­ги­че­ский дер­ма­тит! – из­ре­ка­ет ко­ре­ец. – А будь вот эти точ­ки сплош­ня­ком, был бы стри­гу­щий ли­шай. – Да-да, – со­гла­ша­ет­ся Пет­ро­вич, – или псо­ри­аз. – Ну нет! – воз­ра­жа­ет ма­лень­кий, – для псо­ри­а­за ха­рак­тер­ны при­су­шен­ные бляш­ки, и к то­му же на лок­тях, а здесь вот – под мыш­ка­ми и в па­ху… Они еще де­сять ми­нут все это обсуждают, по­том ко­ре­ец вдруг спра­ши­ва­ет у при­вед­шей ме­ня в сан­часть чер­нень­кой док­тор­ши: – А что ска­зал дер­ма­то­лог? Та от­ве­ча­ет, что, мол, в мед­книж­ке все на­пи­са­но. Тут до ме­ня до­хо­дит, что ко­ре­ец и боль­шой Пет­ро­вич – не те вра­чи, что мне нужны. Вско­ре, впро­чем, вы­яс­ня­ет­ся, что вра­чи мне не нужны во­все. – У вас ка­кое об­ра­зо­ва­ние? – неожи­дан­но ин­те­ре­су­ет­ся ко­ре­ец. – Оба выс­шие, – от­ве­чаю. – А-а-а, ну то­гда вам из­вест­но, что та­кое ауто­тре­нинг… Он мог не про­дол­жать. Я и сам мог ему рас­ска­зать, что на­хож­де­ние в тюрь­ме – это еже­днев­ный стресс, и что на воз­ник­но­ве­ние мо­ей ал­лер­гии вли­я­ет все что угод­но – от ка­мер­но­го воз­ду­ха до ча­стых вол­не­ний; что необ­хо­ди­ма пси­хо­ло­ги­че­ская ре­лак­са­ция, све­жий воз­дух, пол­но­цен­ная еда, ба­ня и чи­стое бе­лье, фи­зи­че­ские упраж­не­ния и ва­ле­рьян­ка… И все это же­ла­тель­но иметь не в тюрь­ме, а на во­ле. Док­тор про­тя­ги­ва­ет ли­сток со спис­ком ле­карств: пусть пе­ре­да­дут с во­ли, и ле­чи­те себя са­ми. Вспо­ми­наю, как на днях, вы­хо­дя пе­ре­до мной из про­це­дур­но­го ка­би­не­та, ста­рый зе­ча­ра, по ви­ду без выс­ших об­ра­зо­ва­ний, по­бла­го­да­рил док­то­ра: «Спа­си­бо, что на х… не по­сла­ли». При этом он ши­ро­ко улы­бал­ся, об­на­жая пло­хие зу­бы. Что-то род­ствен­ное этой фра­зе за­хо­те­лось ска­зать и мне. Но, ви­ди­мо, «два выс­ших» не поз­во­ли­ли. При­ем за­кон­чил­ся. А ин­те­рес ко мне объ­яс­нил­ся про­сто: на мо­ем за­яв­ле­нии о том, что в те­че­ние ме­ся­ца ме­ня на утрен­них осмот­рах иг­но­ри­ру­ют вра­чи, а ал­лер­гия ни­ку­да не ис­че­за­ет, про­шу рас­смот­реть и вы­ле­чить, сто­я­ла ре­зо­лю­ция на­чаль­ства: осмот­реть и до­ло­жить. Док­то­ра за­пи­са­ли свой ди­а­гноз: «пр. здо­ров» – прак­ти­че­ски здо­ров. По­том это за­клю­че­ние в …на­дца­тый раз ля­жет на стол судьи, и он ска­жет: раз нет за­бо­ле­ва­ния, нет и ос­но­ва­ний ме­нять ме­ру пре­се­че­ния с со­дер­жа­ния под стра­жей на иную, не свя­зан­ную с аре­стом. Вот, соб­ствен­но, и все. Ес­ли не счи­тать то­го, что нев­ро­па­то­лог при­знал на­ли­чие ра­ди­ку­ли­та и рас­ши­рен­но­го осте­о­хонд­ро­за; дер­ма­то­лог – ал­лер­гии; те­ра­певт – по­вы­шен­но­го дав­ле­ния; уро­лог – про­блем с поч­ка­ми… А кто-то из них пря­мо ска­зал: «Вы же по­ни­ма­е­те, мы лю­ди под­не­воль­ные, хоть и вра­чи… У нас здесь не ку­рорт. И у нас нет ле­карств…» Я по­ни­мал. Я во­об­ще быст­ро вни­каю в чу­жие про­бле­мы. В про­бле­мы СИЗО – тем бо­лее. Ну нет у них бач­ков для во­ды на все ка­ме­ры. Нет на всех зе­ков оде­ял, мат­ра­цев и по­ду­шек. Нет воз­мож­но­сти вы­гу­ли­вать всех по ча­су, а не по 20 ми­нут. Что уж о ле­кар­ствах го­во­рить. Кста­ти, и вре­ме­ни, ми­нут по 20, смот­реть каж­до­го зе­ка в сан­ча­сти, у них то­же нет. Так что спа­си­бо, что на х… не по­сла­ли. И мне ста­ло лег­че. Ал­лер­гия, прав­да, ни­ку­да не де­лась и цве­ла на всем те­ле, спи­на ны­ла… Но ведь это ме­ло­чи по срав­не­нию с той чут­ко­стью и доб­ро­той, ко­то­рые ко мне про­яви­ли тю­рем­ные вра­чи. В кон­це кон­цов, у ме­ня не стри­гу­щий ли­шай, а у них – не ку­рорт. …При­шло вре­мя, и те­ло мое ста­ло по­кры­вать­ся боль­ши­ми крас­ны­ми пят­на­ми. Пят­на жут­ко че­са­лись. Так про­дол­жа­лось ме­сяц. Ни успо­ко­и­тель­ные, ни го­ло­дов­ки не по­мо­га­ли. «Это тюрь­ма, ал­лер­гия на тюрь­му», – то ли в шут­ку, то ли все­рьез го­во­ри­ла мне на утрен­них осмот­рах мед­сест­ра, да­вая, впро­чем, ди­мед­рол на ночь. Од­на­ж­ды ме­ня по­ве­ли в сан­часть и сде­ла­ли там укол хло­ри­да на­трия. А на сле­ду­ю­щий день пе­ре­ве­ли в боль­ни­цу при СИЗО – ска­за­ли, на два дня. В ка­ме­ре се­ме­ро зе­ков. В ос­нов­ном пря­ни­ки-пер­во­хо­ды с псо­ри­а­за­ми, эк­зе­ма­ми, гриб­ка­ми... Го­лые же­лез­ные на­ры, две по­душ­ки и пять мат­ра­цев на се­ме­рых. Ни про­сты­ней, ни на­во­ло­чек, ни оде­ял. Воз­ле умы­валь­ни­ка – две зуб­ных щет­ки и об­мы­лок. Ви­сев­ший у ро­зет­ки ки­пя­тиль­ник – не толь­ко са­мо­дель­ный, но и пе­ре­го­рев­ший, так что при­не­сен­ный мной весь­ма кста­ти. Ле­чи­ли нас бес­хит­рост­но: утром укол и таб­лет­ка, ве­че­ром – таб­лет­ка без уко­ла. Мне вни­ма­ния до­ста­ва­лось чуть боль­ше: к на­зван­ным «про­це­ду­рам» до­бав­ля­лись ка­пель­ни­ца с хло­ри­дом на­трия и кап­ля ва­ле­рьян­ки, из­ряд­но раз­бав­лен­ная во­дой. Ни че­рез два дня, ни че­рез че­ты­ре ме­ня в мою преж­нюю ка­ме­ру не пе­ре­ве­ли. Од­на­ж­ды в че­ты­ре утра мо­е­го со­се­да по шкон­ке – Ста­ро­го– дер­ну­ли на этап. В ху­дых спор­тив­ных шта­нах и жид­ком, как тю­рем­ная ба­лан­да, сви­те­ре, с нехит­рым скар­бом в ис­ко­ло­тых та­ту­и­ров­ка­ми ру­ках он вы­шел на про­ду­ва­е­мый по-зим­не­му хо­лод­ным вет­ром про­дол. Олег, со­сед сни­зу, груст­но по­смот­рел ему вслед и ска­зал: «Яй­ца он от­мо­ро­зит уже в от­стой­ни­ке». Вско­ре при­шли и за мной. К то­му вре­ме­ни ал­лер­гия по­чти ис­чез­ла. Но из-за хо­ло­да и сквоз­ня­ков обост­ри­лись бо­ли в по­зво­ноч­ни­ке, и по­яви­лась про­сту­да.

Оди­ноч­ка

От­ве­ли ме­ня… в штраф­ной изо­ля­тор и за­кры­ли за двой­ной две­рью оди­ноч­ной ка­ме­ры. Соб­ствен­но, при­чин для по­ме­ще­ния сю­да не бы­ло ни­ка­ких. Но, как я узнал поз­же, бы­ла бу­ма­га из су­да с тре­бо­ва­ни­ем за­са­дить ме­ня имен­но в оди­ноч­ку. Че­рез два дня ал­лер­гия вы­лез­ла сно­ва. На­ча­ли сле­зить­ся и опу­хать гла­за. Ко все­му это­му до­ба­ви­лась тос­ка. Ни те­ле­ви­зо­ра, ни ра­дио, ни га­зет, ни сви­да­ний – ни-че-го. Толь­ко я и ка­ме­ра. Ка­ме­ра и я. Пыт­ка оди­но­че­ством на­ча­лась. То­гда я еще не знал, что про­си­жу в одиночке по­чти год. Что ме­ня не бу­дут ле­чить во­об­ще. И что суд бу­дет от­кла­ды­вать­ся сно­ва и сно­ва. Что я по­чти ра­зу­чусь раз­го­ва­ри­вать… И при­дет вре­мя. И сме­нит­ся тос­ка от­ча­я­ни­ем, а от­ча­я­ние – спо­кой­стви­ем внеш­ним – и глав­ное – внут­рен­ним. И прой­дет ал­лер­гия. И ис­чез­нут из мо­ей тю­рем­ной жиз­ни по­чти все за­па­хи и зву­ки: оди­ноч­ка не до­пус­ка­ет их про­ник­но­ве­ния. И при­бли­жусь я к той гра­ни че­ло­ве­че­ско­го со­зна­ния, за ко­то­рой на­чи­на­ет­ся бес­со­зна­тель­ное. И ис­пы­таю жут­кое же­ла­ние пре­сту­пить эту грань. От вы­до­ха до кри­ка, от кри­ка до мы­ча­ния, от мы­ча­ния до ощу­ще­ния фи­зи­че­ской бо­ли в го­ло­ве и гру­ди пе­ре­хо­дил я изо дня в день, пу­тая дни и но­чи, с од­ним при­ка­зом себе: не сда­вать­ся. Со­сто­я­ние, слов­но уши за­ткну­ты ва­той ску­ко­жив­шей­ся обы­ден­но­сти. Го­лые де­ре­вья, как ан­тен­ны, улав­ли­ва­ют оси­ро­тев­ши­ми вет­ка­ми мои тре­вож­ные мыс­ли и начинают шу­меть от их об­на­жен­ной безыс­ход­но­сти. Но умер слух – и ни­кто, ни­че­го, ни­где, ни­ко­го – не слы­шит. Ра­не­ный крик, вы­рвав­ший­ся из спек­шей­ся глот­ки дня се­го­дняш­не­го, по­ги­ба­ет, кор­чась на мин­ном по­ле ржа­вых квад­ра­тов хо­лод­ной тю­рем­ной ре­шет­ки. Ре­шет­ка за­мерз­ла и с уны­ни­ем пе­ре­ва­ри­ва­ет од­ни и те же пей­за­жи: что по од­ну сто­ро­ну – в ка­ме­ре с оди­но­ким зе­ком, что по дру­гую – с без­ли­ким тю­рем­ным дво­ром, по­сре­ди ко­то­ро­го, как огром­ный чер­ный фал­лос, вздрю­чи­лась тру­ба ко­тель­ной. Се­рое бо­лез­нен­ное утро раз­ро­ди­лось вы­ки­ды­шем глу­хо­го, сле­по­го и бес­фор­мен­но­го дня… 358-го по сче­ту, про­ве­ден­но­го мною в тюрь­ме... По­жа­луй, са­мое труд­ное в оди­ноч­ной ка­ме­ре – не об­ра­щать вни­ма­ния на себя са­мо­го. Но труд­но не об­ра­щать вни­ма­ния на себя боль­но­го. Ко­ро­че, под но­вый год я за­бо­лел. Силь­но. Го­ло­во­кру­же­ние. Тош­но­та до рво­ты. И ди­кие бо­ли сна­ча­ла в од­ном ухе, по­том в дру­гом. Да­же не в ушах, а где-то по­се­ре­дине го­ло­вы, слов­но ту­да всу­ну­ли рас­ка­лен­ное яд­ро, и оно при каж­дом дви­же­нии го­ло­вы и те­ла на­чи­на­ет ка­тать­ся из сто­ро­ны в сто­ро­ну. Я кри­чал, звал де­жур­но­го. По­на­ча­лу он при­хо­дил и слу­шал мои жа­ло­бы и прось­бы по­звать вра­ча. По­том и он пе­ре­стал при­хо­дить. На про­дол ме­ня не вы­тал­ки­ва­ли: че­го про­ве­рять-то, ес­ли я один? Шмо­нать не шмо­на­ли: че­го шмо­нать, ес­ли ме­ня ни­ку­да не вы­во­ди­ли, да­же на сви­да­ния с ад­во­ка­та­ми? Я хо­дил по сте­нам и по­тол­ку от ди­кой бо­ли, сут­ка­ми не об­ра­щал вни­ма­ния на рас­ко­цы­ва­ю­щу­ю­ся ам­бра­зу­ру кор­муш­ки, в ко­то­рую ба­лан­дер ста­вил мис­ку с ба­лан­дой. По­том он за­би­рал ее, нетро­ну­тую, по­крыв­шу­ю­ся свер­ху льдом (в ка­ме­ре бы­ло очень хо­лод­но). Од­на­ж­ды при­шла ду­бач­ка и ска­за­ла, что тюрь­ма пе­ре­шла на празд­нич­ный ре­жим ра­бо­ты. По­это­му вы­во­дить ме­ня неко­му, осматривать то­же, а тем бо­лее – ве­сти в меж­об­ласт­ную боль­ни­цу, где есть ото­ла­рин­го­лог. Ле­чил­ся я сам: ссы­пал соль в спе­ци­аль­но по­ши­тый ме­шо­чек, грел этот ме­шо­чек на ма­лень­кой, ед­ва гре­ю­щей, двух­сек­ци- он­ной ба­та­рее и при­кла­ды­вал к ушам. На один­на­дца­тый день боль на­ча­ла сти­хать. На две­на­дца­тый ме­ня по­ве­ли в боль­ни­цу. Ока­за­лось, что я пе­ре­жил дву­сто­рон­ний гной­ный отит. Врач, кон­ста­ти­ро­вав­ший это, с упре­ком ска­зал мне: «Ну что ж вы не пи­ли ле­кар­ства и не ка­па­ли спир­то­вой рас­твор?» Он го­во­рил это, бу­дучи аб­со­лют­но уве­рен­ным в том, что уж при та­ком-то за­бо­ле­ва­нии ме­ня непре­мен­но дол­жен был кто-ли­бо за­ме­тить и как-то от­ре­а­ги­ро­вать, дать мне ле­кар­ства и, ко­неч­но же, спир­то­вой рас­твор…

Ши­зо­фре­ния, как и бы­ло сказано

По­сле осво­бож­де­ния мне на гла­за по­па­лась за­мет­ка. На­ка­нуне но­во­го 2007 го­да в днев­ном ста­ци­о­на­ре Ни­же­го­род­ской пси­хо­нев­ро­ло­ги­че­ской боль­ни­цы №1 ел­ку тра­ди­ци­он­но уста­но­ви­ли на по­тол­ке ма­куш­кой вниз. «При ви­де пе­ре­вер­ну­той ел­ки у на­ших боль­ных про­сы­па­ет­ся чув­ство юмо­ра, – объ­яс­нил глав­ный врач боль­ни­цы Ян Го­ланд. – И как ему не проснуть­ся, ес­ли это го­то­вая ка­ри­ка­ту­ра на на­шу дей­стви­тель­ность». В «Ма­сте­ре и Мар­га­ри­те» од­на из глав, ес­ли пом­ни­те, так и на­зы­ва­ет­ся – «Ши­зо­фре­ния, как и бы­ло сказано». Я уж не го­во­рю о фа­ми­лии глав­вра­ча – Го­ланд – уди­ви­тель­ным об­ра­зом по­хо­жей на имя од­но­го из глав­ных ге­ро­ев ро­ма­на Бул­га­ко­ва. …Ино­гда мне ка­жет­ся, что вся на­ша стра­на, до­пус­ка­ю­щая та­кое от­но­ше­ние к сво­им за­клю­чен­ным – да толь­ко ли к за­клю­чен­ным? – тя­же­ло боль­на ши­зо­фре­ни­ей.

…Я вы­жил в тюрь­ме. Вы­жил в ла­ге­ре. Мно­гие НЕ вы­жи­ва­ют. Неко­то­рые уми­ра­ют, так и не до­ждав­шись су­да. О том, что эту си­сте­му на­до ме­нять, сказано нема­ло слов. Да­же с вы­со­ких три­бун они уже про­из­не­се­ны. Но… «Ме­ня­ет­ся не сущ­ность, толь­ко да­та».

«КГБ не оши­ба­ет­ся»

Сна­ча­ла я хо­тел пред­ло­жить, что­бы по­сле­сло­вие к пуб­ли­ка­ции сде­ла­ла ре­дак­ция. За де­сять лет по мо­е­му по­во­ду мно­го все­го на­пи­са­но. Да­же в Ви­ки­пе­дии, как мне рас­ска­зы­ва­ли, есть специальный че­ло­ве­чек, ко­то­рый бди­тель­но сле­дит, что­бы упо­ми­на­ние о том, что я – «япон­ский шпи­он», со стра­ни­цы ни­ку­да не делось. (На са­мом де­ле мне жал­ко это­го че­ло­веч­ка: он не мо­жет со­слать­ся на «ав­то­ри­тет­ное» ука­за­ние ФСБ о том, что я, меж­ду де­лом, шпи­о­нил еще и на Мо­на­ко – за про­цент с игор­но­го биз­не­са.) Но, по­ду­мав, я, в кон­це кон­цов, ре­шил сам объ­яс­нить­ся с чи­та­те­ля­ми. Вкрат­це ис­то­рия та­ко­ва. Ме­ня су­ди­ли в во­ен­ном су­де Ти­хо­оке­ан­ско­го фло­та с но­яб­ря 1997-го по де­кабрь 2001 го­да с раз­ны­ми по дли­тель­но­сти пе­ре­ры­ва­ми. Об­ви­ня­ло ФСБ в го­су­дар­ствен­ной из­мене в поль­зу, как сле­ду­ет из тек­ста об­ви­не­ния, япон­ских… жур­на­ли­стов. Все­го де­сять пунк­тов, каж­дый тя­нул на 12 лет ко­ло­нии стро­го­го ре­жи­ма. Осу­ди­ли по ПО­ЛО­ВИНЕ ОД­НО­ГО пунк­та. И толь­ко по­то­му, что бы­ла же­лез­ная уста­нов­ка: осу­дить во что бы то ни ста­ло, по­то­му что «КГБ не оши­ба­ет­ся». На­ча­лось все с то­го, что в но­яб­ре 1997 го­да в ка­че­стве спе­ци­аль­но­го кор­ре­спон­ден­та га­зе­ты Ти­хо­оке­ан­ско­го фло­та «Бо­е­вая вах­та» я в тре­тий раз на­прав­лял­ся в ко­ман­ди­ров­ку в Япо­нию, где со­би­рал ма­те­ри­ал для кни­ги о за­хо­ро­не­ни­ях русских во­ен­ных мо­ря­ков. При та­мо­жен­ном до­смот­ре в аэро­пор­ту ме­ня вдруг «тор­моз­ну­ли» че­ки­сты: им по­ка­за­лось, что име­ю­щи­е­ся при мне бу­ма­ги яв­ля­ют­ся сек­рет­ны­ми. На этом ос­но­ва­нии они бу­ма­ги изъ­яли, од­на­ко ме­ня в Япо­нию по­че­му-то от­пу­сти­ли. ( За­бе­гая впе­ред, ска­жу: в по­сле­ду­ю­щем все изъ­ятые до­ку­мен­ты бы­ли при­зна­ны несек­рет­ны­ми.) Че­рез две неде­ли по­сле воз­вра­ще­ния во Вла­ди­во­сток ме­ня за­дер­жа­ли со­труд­ни­ки УФСБ по Ти­хо­оке­ан­ско­му фло­ту. А че­рез ме­сяц мне предъ­яви­ли об­ви­не­ние в том, что я на­ме­ре­вал­ся пе­ре­дать в ре­дак­цию япон­ских СМИ све­де­ния, со­став­ля­ю­щие го­су­дар­ствен­ную тай­ну. То есть в со­вер­ше­нии пре­ступ­ле­ния, преду­смот-

рен­но­го ста­тьей 275 УК РФ («Го­су­дар­ствен­ная из­ме­на»). 20 июля 1999 го­да Ти­хо­оке­ан­ский флот­ский во­ен­ный суд, пе­ре­ква­ли­фи­ци­ро­вав мои дей­ствия с го­су­дар­ствен­ной из­ме­ны на пре­вы­ше­ние долж­ност­ных пол­но­мо­чий, при­го­во­рил ме­ня к трем го­дам ли­ше­ния сво­бо­ды в ко­ло­нии об­ще­го ре­жи­ма и осво­бо­дил из за­ла су­да от от­бы­ва­ния на­ка­за­ния в свя­зи с ам­ни­сти­ей. Этот при­го­вор мы с за­щит­ни­ка­ми об­жа­ло­ва­ли в Во­ен­ной кол­ле­гии Вер­хов­но­го су­да РФ. Свой про­тест на при­го­вор при­нес­ла и во­ен­ная про­ку­ра­ту­ра. Я стре­мил­ся до­бить­ся пол­но­го оправ­да­ния. Об­ви­не­ние – мо­е­го на­ка­за­ния за го­су­дар­ствен­ную из­ме­ну. При­го­вор во­ен­но­го су­да Ти­хо­оке­ан­ско­го фло­та (ТОФ) от 20 июля 1999 го­да ока­зал­ся сен­са­ци­он­ным для юри­стов-спе­ци­а­ли­стов: в нем впер­вые в ис­то­рии на­шей стра­ны ука­зы­ва­лось о вне­се­нии част­но­го опре­де­ле­ния в ад­рес УФСБ по ТОФ по фак­там фаль­си­фи­ка­ции ма­те­ри­а­лов уго­лов­но­го де­ла со­труд­ни­ка­ми ФСБ. Несмот­ря на то что это уго­лов­но на­ка­зу­е­мое де­я­ние (ст. 303 УК РФ), ни­кто из че­ки­стов на­ка­за­ния не по­нес, а Вер­хов­ный суд РФ «не за­ме­тил» это­го част­но­го опре­де­ле­ния, хоть оно и всту­пи­ло в за­кон­ную си­лу. Че­рез пол­то­ра го­да (по за­ко­ну на рас­смот­ре­ние жа­ло­бы кас­са­ци­он­ной ин­стан­ци­ей от­ве­ден ме­сяц) во­ен­ная кол­ле­гия при­го­вор флот­ско­го су­да от 20 июля 1999 го­да от­ме­ни­ла. Де­ло бы­ло на­прав­ле­но на но­вое су­деб­ное рас­смот­ре­ние со ста­дии су­деб­но­го раз­би­ра­тель­ства в тот же суд в ином со­ста­ве су­дей. Де­таль: в ожи­да­нии но­во­го су­да в 2001 го­ду я на­хо­дил­ся во Вла­ди­во­сто­ке. Од­на­ж­ды в зда­нии во­ен­но­го су­да ТОФ ко мне по­до­шел один из чле­нов след­ствен­ной бри­га­ды ФСБ и ска­зал: «Те­перь ты ся­дешь, по­то­му что пре­зи­дент те­перь наш». 25 де­каб­ря 2001 го­да Ти­хо­оке­ан­ский флот­ский во­ен­ный суд в за­кры­том су­деб­ном за­се­да­нии при­знал ме­ня ви­нов- ным в го­су­дар­ствен­ной из­мене в фор­ме шпи­о­на­жа (в поль­зу япон­ских жур­на­ли­стов) и при­го­во­рил к ли­ше­нию сво­бо­ды сро­ком на че­ты­ре го­да с от­бы­ва­ни­ем на­ка­за­ния в ко­ло­нии стро­го­го ре­жи­ма. Сто­ро­ны вновь об­жа­ло­ва­ли при­го­вор. Моя по­зи­ция по­нят­на, а че­го до­би­ва­лось об­ви­не­ние? Оно со­чло при­го­вор слиш­ком мяг­ким (санк­ции по ста­тье 275 УК РФ преду­смат­ри­ва­ют ли­ше­ние сво­бо­ды от 12 до 20 лет). Од­на­ко 25 июня 2002 го­да Во­ен­ная кол­ле­гия Вер­хов­но­го Су­да РФ оста­ви­ла в си­ле при­го­вор и че­ты­рех­лет­ний срок. Кста­ти: в 2004 го­ду я окон­чил юри­ди­че­ский за­оч­ный фа­куль­тет РГГУ и за­щи­тил ди­п­лом на те­му «За­ко­но­да­тель­ство о го­су­дар­ствен­ной тайне и прак­ти­ка его при­ме­не­ния». При на­пи­са­нии ди­плом­ной ра­бо­ты я не раз об­ра­щал­ся к тек­сту над­зор­ной жа­ло­бы пред­се­да­те­лю Вер­хов­но­го су­да РФ ад­во­ка­тов Резника Г.М., Пав­ло­ва И.Ю. и Пыш­ки­на А.Ф. в мою за­щи­ту. Это, на мой взгляд, об­ра­зец бле­стя­ще­го юри­ди­че­ско­го до­ку­мен­та, ко­то­рый, к со­жа­ле­нию, был про­игно­ри­ро­ван в Вер­хов­ном су­де. В ос­но­ва­нии об­жа­ло­ва­ния опыт­ней­шие юри­сты кон­ста­ти­ро­ва­ли, в част­но­сти, что об­ви­ни­тель­ный при­го­вор флот­ско­го су­да по­ста­нов­лен в на­ру­ше­ние кон­сти­ту­ци­он­но­го прин­ци­па со­стя­за­тель­но­сти и за­пре­та пре­об­ра­зо­ва­ния к худ­ше­му, что суд непра­виль­но при­ме­нил уго­лов­ный за­кон, что мно­гие вы­во­ды су­да не со­от­вет­ству­ют фак­ти­че­ским об­сто­я­тель­ствам де­ла. Се­го­дня, с точ­ки зре­ния ди­пло­ми­ро­ван­но­го юриста, мо­гу со всей от­вет­ствен­но­стью утвер­ждать: со­бы­тия кон­ца 2001 го­да не яв­ля­ют­ся ни про­яв­ле­ни­ем законной во­ли су­да, ни да­же су­деб­ной ошиб­кой, а сго­во­ром ФСБ, во­ен­ной про­ку­ра­ту­ры и во­ен­но­го су­да. Цель – спа­сти честь мун­ди­ра спец­служ­бы и про­ку­ра­ту­ры, ко­то­рые за че­ты­ре го­да не смог­ли до­ка­зать мою ви­нов­ность ни по од­но­му вме­ня­е­мо­му эпи­зо­ду. След­ствен­ная бри­га­да рос­сий­ской спец­служ­бы ак­тив­но осу­ществ­ля­ла в от­но­ше­нии ме­ня раз­лич­ные опе­ра­тив­но-ро­зыск­ные ме­ро­при­я­тия, кон­тро­ли­ро­ва­ла по­чту, про­слу­ши­ва­ла те­ле­фон и квар­ти­ру, ве­ла круг­ло­су­точ­ное на­блю­де­ние, но так и не смог­ла пред­ста­вить су­ду ни од­но­го фак­ти­че­ско­го до­ка­за­тель­ства на­не­се­ния ущер­ба внеш­ней без­опас­но­сти России. При­ме­ча­те­лен та­кой факт: че­рез несколь­ко лет по­сле осво­бож­де­ния из ко­ло­нии, ко­гда я уже жил в Москве, я при­е­хал во Вла­ди­во­сток. За­шел в свою квар­ти­ру (она пу­сто­ва­ла дол­гое вре­мя). Вдруг про­зву­чал те­ле­фон­ный зво­нок на до­маш­ний те­ле­фон. Ока­за­лось, зво­ни­ли из УФСБ по ТОФ и при­гла­ша­ли… в го­сти. Пред­лог: вер­нуть «изъ­ятые» при обыс­ке день­ги. Жур­на­лист­ское лю­бо­пыт­ство взя­ло верх, и я по­шел в управ­ле­ние. В бе­се­де с но­вым ру­ко­вод­ством я услы­шал фра­зу: «Вы же по­ни­ма­е­те, что нуж­но бы­ло пре­сечь ва­шу жур­на­лист­скую де­я­тель­ность в це­лях про­фи­лак­ти­ки – что­бы на те­му ути­ли­за­ции ато­мо­хо­дов боль­ше ни­кто не пи­сал». И дей­стви­тель­но, с тех пор во флот­ской га­зе­те, да и в боль­шин­стве граж­дан­ских, боль­ше ни­кто об этом не пи­шет. По­ня­тие «го­су­дар­ствен­ная из­ме­на» вве­де­но в ста­тью 275 УК РФ с 01.01.1997 го­да. Рань­ше в за­ко­но­да­тель­стве го­во­ри­лось об «из­мене Ро­дине». Из­ме­не­ние бы­ло вне­се­но за несколь­ко ме­ся­цев до мо­е­го аре­ста. И я не раз ду­мал о том, что но­сить неза­слу­жен­ное клей­мо «из­мен­ни­ка Ро­ди­ны» мне бы­ло бы во сто­крат тя­же­лее, чем «го­су­дар­ствен­но­го из­мен­ни­ка». По­то­му что Ро­ди­ну свою я люб­лю, всем серд­цем бо­лею за ее нелег­кую судь­бу. Но не мо­гу ска­зать, что столь же тро­га­тель­но люб­лю го­су­дар­ство, посколь­ку имен­но оно ас­со­ци­и­ру­ет­ся в мо­ем пред­став­ле­нии с про­из­во­лом чи­нов­ни­ков и спец­служб, все­про­ни­ка­ю­щей кор­руп­ци­ей, со­ци­аль­ной про­па­стью меж­ду бед­ны­ми и бо­га­ты­ми, ан­га­жи­ро­ван­ной прес­сой, со­хра­ня­ю­щей­ся за­ви­си­мо­стью су­деб­ной вла­сти от вла­сти ис­пол­ни­тель­ной и т.д. И как жур­на­лист я ис­поль­зо­вал глав­ный ин­стру­мент на­шей про­фес­сии – глас­ность, что­бы бо­роть­ся с по­доб­ны­ми про­яв­ле­ни­я­ми на фло­те и в во­ору­жен­ных си­лах. Уже от­бы­вая на­ка­за­ние в ко­ло­нии стро­го­го ре­жи­ма, я на­пра­вил жа­ло­бу в Ев­ро­пей­ский суд по пра­вам че­ло­ве­ка (ЕСПЧ). Это бы­ло в 2002 го­ду, а рас­смот­рел де­ло ЕСПЧ лишь семь лет спу­стя. В ок­тяб­ре 2009-го го­да ше­стью го­ло­са­ми про­тив од­но­го он от­ка­зал в удо­вле­тво­ре­нии мо­е­го ис­ка к Рос­сий­ской Фе­де­ра­ции. Суд от­ме­тил, что в де­ле не усмат­ри­ва­ет­ся на­ру­ше­ний мо­ей сво­бо­ды в по­лу­че­нии и рас­про­стра­не­нии ин­фор­ма­ции и идей без ка­ко­го-ли­бо вме­ша­тель­ства со сто­ро­ны пуб­лич­ных вла­стей и неза­ви­си­мо от го­су­дар­ствен­ных гра­ниц. Призна­юсь: хо­тя на­деж­ду на по­ло­жи­тель­ное ре­ше­ние я пи­тал, та­кой вы­вод не стал для ме­ня неожи­дан­но­стью. У Страс­бург­ско­го су­да нет пре­це­ден­тов, что­бы разо­брать­ся в тон­ко­стях мо­е­го де­ла как-то ина­че. Для это­го нуж­но, что­бы где-то еще в ми­ре су­ще­ство­ва­ли во­ен­ные жур­на­ли­сты, и они же од­но­вре­мен­но кад­ро­вые офи­це­ры. Хо­тя по ло­ги­ке ве­щей са­мо на­ли­чие в России кад­ро­вых офи­це­ров (ком­ба­тан­тов) и жур­на­ли­стов (неком­ба­тан­тов) в од­ном ли­це на­ру­ша­ет Же­нев­ские кон­вен­ции о за­щи­те жертв вой­ны 1949 г. и До­пол­ни­тель­ный про­то­кол I 1977 г. к этим кон­вен­ци­ям, со­глас­но ко­то­рым к неком­ба­тан­там от­но­сят­ся ме­ди­цин­ский, ин­тен­дант­ский пер­со­нал, во­ен­ные юри­сты, кор­ре­спон­ден­ты, ре­пор­те­ры, ду­хов­ные ли­ца. В со­от­вет­ствии с ча­стью 1 ста­тьи 10 Ев­ро­пей­ской кон­вен­ции о за­щи­те прав че­ло­ве­ка и ос­нов­ных сво­бод, каж­дый име­ет пра­во сво­бод­но вы­ра­жать свое мне­ние, по­лу­чать и рас­про­стра­нять ин­фор­ма­цию и идеи без ка­ко­го-ли­бо вме­ша­тель­ства со сто­ро­ны пуб­лич­ных вла­стей и неза­ви­си­мо от го­су­дар­ствен­ных гра­ниц. Но в от­но­ше­нии во­ен­ных ста­тья 10 во всех стра­нах дей­ству­ет огра­ни­чи­тель­но. То, что мож­но жур­на­ли­стам, во­ен­ным нель­зя. Пар­ла­мент­ская ас­сам­блея со­ве­та Ев­ро­пы при­ня­ла в свя­зи с мо­им де­лом ре­зо­лю­цию, в ко­то­рой на­зва­ла уго­лов­ное пре­сле­до­ва­ние жур­на­ли­ста «на­ру­ше­ни­ем стан­дар­тов, уста­нов­лен­ных в Ев­ро­пей­ской кон­вен­ции по пра­вам че­ло­ве­ка». А дру­гая об­ще­ев­ро­пей­ская ор­га­ни­за­ция – Ев­ро­пей­ский суд по пра­вам че­ло­ве­ка – при­знал ме­ня во­ен­ным, но не жур­на­ли­стом. Эта несты­ков­ка, воз­мож­но, бу­дет ис­прав­ле­на Боль­шой (апел­ля­ци­он­ной) па­ла­той ЕСПЧ. Я, по край­ней ме­ре, на­де­юсь.

Гри­го­рий Пасько в за­ле су­да в 1999 го­ду. Спра­ва – его за­щит­ни­ки

Гри­го­рий Пасько в зва­нии ка­пи­та­на 3-го ран­га, на­ча­ло 1990-х го­дов

СИЗО – это ме­сто пре­бы­ва­ния лиц, ли­шен­ных сво­бо­ды пе­ре­дви­же­ния: по­до­зре­ва­е­мых и об­ви­ня­е­мых в со­вер­ше­нии пре­ступ­ле­ния, то есть не су­ди­мых

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.