О КУПРИНЕ

Воз­вра­ще­ние Ку­при­на в Рос­сию для всех нас бы­ло так неожи­дан­но, буд­то в на­шей ком­на­те разо­рва­лась бомба

Sovershenno Sekretno - - БИБЛИОТЕКА -

Ни­че­го не зна­ли о его на­ме­ре­нии да­же его дру­зья, жи­ву­щие в Па­ри­же. Всё бы­ло сде­ла­но в сек­ре­те, в пол­ной и ограж­дён­ной тайне. Ко­неч­но, ещё бо­лее впе­чат­ле­ние вся эта ис­то­рия долж­на про­из­ве­сти на всех, кто жил в эти го­ды вда­ли от Па­ри­жа, не встре­чал­ся с Ку­при­ным, не мог на­блю­дать его жизнь, не сле­дил за тем, как па­да­ет его здо­ро­вье, как гас­нет он сам, – ес­ли не уми­ра­ет, то сни­ка­ет и за­ми­ра­ет. Ко­неч­но, в тес­ном кру­гу пи­шу­щих лю­дей это бы­ло бо­лее или ме­нее из­вест­но. Имен­но «бо­лее или ме­нее». Все­го ужа­са его дней, его по­ло­же­ния не пред­став­лял по­чти ни­кто. Меж тем весь по­след­ний год его па­риж­ской жиз­ни был так мра­чен, что это мож­но бы­ло пред­ста­вить се­бе с боль­шим тру­дом. На­ша переписка с ним увя­да­ла, пись­ма ста­но­ви­лись всё бо­лее и бо­лее ред­ки­ми, из­ве­стия о Куприне я стал по­лу­чать от дру­гих. Они бы­ли пе­чаль­ны. Ду­маю, – не бу­дет нескром­но­стью, ес­ли я сей­час на­зо­ву имя На­деж­ды Алек­сан­дров­ны Тэффи. Сре­ди дру­гих пи­сем её сви­де­тель­ства бы­ли от­кро­вен­нее, по­то­му что за Ку­при­на она стра­да­ла боль­ше, чем кто-ни­будь дру­гой. К Алек­сан­дру Ива­но­ви­чу она при­шла как-то днём: ей хо­те­лось его по­ви­дать, на­ве­стить, раз­влечь. Друг дру­га они зна­ют дав­но. У Ку­при­на все­гда был пре­крас­ный слух, и го­лос На­деж­ды Алек­сан­дров­ны он мог бы уга­дать сра­зу. Но тут, – так долж­но бы­ло ка­зать­ся со сто­ро­ны, – пред ним сто­я­ла неиз­вест­ная жен­щи­на, – точ­нее: незна­ко­мый че­ло­век, – Ку­прин уже ни­че­го не ви­дел. Его же­на, Ели­за­ве­та Мо­ри­цов­на, по­гла­ди­ла Алек­сандра Ива­но­ви­ча по го­ло­ве и ска­за­ла: «Па­поч­ка, про­тя­ни ру­ку Это при­шла к нам На­деж­да Алек­сан­дров­на Тэффи». В дру­гое вре­мя её ви­зит про­из­вёл бы на Ку­при­на са­мое ра­дост­ное впе­чат­ле­ние. При встре­че с Тэффи он все­гда ожив­лял­ся. Те­перь он вя­ло про­тя­нул ру­ку и остал­ся всё та­ким же, по­чти непо­движ­ным, незря­чим, буд­то оне­мев­шим для все­го и всех. В свой при­езд к нам Иван Сер­ге­е­вич Шме­лёв с пе­ча­лью в го­ло­се рас­ска­зы­вал мне о Куприне. Уже то­гда всё бы­ло пло­хо. Как-то Ку­прин с же­ной при­е­ха­ли к Шме­лё­ву. Был по­дан чай, шёл не очень ве­сё­лый раз­го­вор, но – ни­че­го: Ку­прин си­дел, слу­шал, что-то от­ве­чал. Ну, что ж, боль­ной, ста­рый че­ло­век – раз­ве мож­но ждать от него бы­лой ве­сё­ло­сти, ост­ро­умия, та­лант­ли­вых слов и на­блю­де­ний? Но вдруг Ку­прин по­блед­нел. Го­ло­ва его скло­ни­лась на грудь. На лбу вы­сту­пи­ли круп­ные кап­ли по­та. Шме­лёв и Ели­за­ве­та Мо­ри­цов­на вспо­ло­ши­лись. Взя­ли Ку­при­на под ру­ки, под­ве­ли к от­то­ман­ке и уло­жи­ли. При­слу­ша­лись: серд­це оста­но­ви­лось, пуль­са не бы­ло. Бы­ла ми­ну­та, ко­гда и Шме­лёв, и Ели­за­ве­та Мо­ри­цов­на об­мер­ли: ка­за­лось, Ку­при­ну при­шёл ко­нец. Шме­лёв дал ему лав­ро­виш­не­вых ка­пель. Но они дей­ству­ют не сра­зу, а тут бы­ла до­ро­га каж­дая се­кун­да. То­гда Шме­лёв на­лил рюм­ку ро­ма и влил её в горло Ку­при­на. Прав­да, это бы­ло не ме­ди­цин­ское сред­ство, но за­то ско­ро по­дей­ство­ва­ло. Во что бы то ни ста­ло на­до бы­ло за­ста­вить пульс бить­ся. И он за­ра­бо­тал. Ку­прин от­крыл гла­за. Все­гда на лю­дях Ку­прин ста­рал­ся скры­вать свои неду­ги, не лю­бил, ко­гда справ­ля­лись о его здо­ро­вье, уте­ша­ли, го­во­ри­ли бес­по­лез­ные сло­ва о том, что его внеш­ность, его ли­цо про­из­во­дят са­мое отличное впе­чат­ле­ние и не на­до со­мне­вать­ся, и не на­до огор­чать­ся и т.д., – бес­по­лез­ные и до­сад­ные сло­ва! Так слу­чи­лось и тут. С тру­дом вы­дав­ли­вая улыб­ку, Ку­прин по­ста­рал­ся об­ра­тить всё про­ис­шед­шее в шут­ку: – А вкус­ный ром, – про­шеп­тал он, – нель­зя ли ещё? Уже то­гда его стя­ги­вал, ком­кал и со­кру­шал скле­роз. Вра­чи опре­де­ли­ли, что, по­ми­мо сле­по­ты, у Ку­при­на скле­роз моз­га и скле­роз серд­ца. Ели­за­ве­те Мо­ри­цовне, по­сле слу­чая у Шмелёва, док­то­ра ска­за­ли: – Вы долж­ны быть го­то­вы ко все­му, го­то­вы каж­дую ми­ну­ту. Это (т.е. смерть) мо­жет случиться со­вер­шен­но неожи­дан­но. Прав­да, у ва­ше­го му­жа очень силь­ный ор­га­низм, и да­же с этим скле­ро­зом он мо­жет про­жить ещё неко­то­рое вре­мя, но… Меж тем по­сте­пен­ная уте­ря зре­ния пре­вра­ща­лась в на­сто­я­щую сле­по­ту. Бы­ва­ли, впро­чем, ча­сы и дни, ко­гда он как буд­то на­чи­нал раз­ли­чать пред­ме­ты, ли­ца близ­ких и зна­ко­мых, но это бы­ва­ло ред­ко. Вот в один из та­ких дней дру­зья Ку­при­на ре­ши­ли его раз­влечь, и по­ве­ли в цирк. Из­вест­но, что сыздав­на он увле­кал­ся цир­ком, дру­жил с цир­ко­вы­ми ар­ти­ста­ми, был ча­стым по­се­ти­те­лем борь­бы, дру­жил с бор­ца­ми и кло­у­на­ми, – вспом­ним хо­тя бы его при­я­тель­ские от­но­ше­ния с Жако­ми­но. При­е­ха­ли. В чис­ле но­ме­ров это­го ве­че­ра бы­ло вы­ступ­ле­ние дрес­си­ро­ван­ных сло­нов. Их-то уж во вся­ком слу­чае Ку­прин дол­жен был уви­деть, – ре­ши­ли его спут­ни­ки, – ведь ещё толь­ко днём к нему как буд­то вер­ну­лось зре­ние, хо­тя и за­ту­ма­нен­ное, невер­ное, всё-та­ки зре­ние! Но Ку­прин смот­рел на арену, щу­рил­ся и ни­как не мог уло­вить, кто вы­сту­па­ет, чей но­мер про­хо­дит пред его слеп­ну­щи­ми гла­за­ми. Да­же сло­нов Ку­прин уже не раз­ли­чал. Его пись­ма по­след­не­го го­да ста­но­ви­лись всё ко­ро­че, всё ла­ко­нич­ней, но в них Ку­прин не скры­вал сво­е­го со­сто­я­ния, – ни ма­те­ри­аль­но­го, ни фи­зи­че­ско­го, ни ду­шев­но­го. Всё омра­ча­лось. Ку­прин ти­хо стра­дал. В пись­мах он не жа­ло­вал­ся, но и в этих ску­пых стро­ках лег­ко бы­ло рас­слы­шать стон, ка­кое-то горь­кое и неис­це­ли­мое разо­ча­ро­ва­ние в жиз­ни. Ес­ли бы он эти пись­ма пи­сал сам, в ка­ком-ни­будь из них я непре­мен­но про­чёл тра­ги­че­скую и му­же­ствен­ную, – как все­гда у Ку­при­на, – прав­ду: «хо­ро­шо бы умереть поско­рей!» Но сам он уже пи­сать не мог. За него пи­са­ла же­на. Она же и под­пи­сы­ва­лась: «А. Ку­прин». Так про­дол­жа­лось по­чти весь год. Од­на­ко ме­ся­цев пять то­му на­зад я получаю от него пись­мо, то­же на­пи­сан­ное ру­кой Ели­за­ве­ты Мо­ри­цов­ны, но в его кон­це сто­я­ла соб­ствен­но­руч­ная под­пись Ку­при­на. Она крас­но­ре­чи­во и убе­ди­тель­но сви­де­тель­ство­ва­ла о мно­гом, – о том, как ста­ра­тель­но бы­ла им вы­ве­де­на эта под­пись, как труд­но бы­ло вы­чер­чи­вать каж­дую бук­ву, как все они сто­я­ли раз­дель­но, не сли­ва­ясь, – ни­че­го не оста­лось от преж­не­го куп­рин­ско­го ро­счер­ка, его бег­ло на­бро­сан­ной мел­кой под­пи­си: стал дру­гой по­черк, на све­те жил дру­гой, из­ме­нив­ший­ся че­ло­век. То­же, с пол­го­да то­му на­зад, он пи­сал о том, что очень хо­чет по­ки­нуть Па­риж. Его су­е­та и шум Ку­при­на угне­та­ли. Ему ну­жен был пол­ный от­дых и со­вер­шен­ный по­кой. Уже не ра­до­ва­ли ни близ­кие, ни зна­ко­мые, а чи­тать он не мог и уже срав­ни­тель­но дав­но не пи­сал. То­гда ему при­шла мысль по­се­лить­ся где-ни­будь вда­ли от Па­ри­жа, в ка­кой-ни­будь ма­лень­кой де­ре­вень­ке или при­го­ро­де. Вот по­че­му без вся­ко­го удив­ле­ния я узнал сей­час, что и в Рос­сии он вы­брал сво­им ме­сто­жи­тель­ством из­дав­на лю­би­мую им Гат­чи­ну. Там, в 1907 го­ду, он ку­пил се­бе неболь­шой де­ре­вян­ный до­мик, об­ста­вил его ме­бе­лью крас­но­го де­ре­ва, и в этих че­ты­рёх ком­на­тах у Ку­при­ных бы­ло уют­но. С Гат­чи­ной он срод­нил­ся. Ино­гда, в преж­них пись­мах он вспо­ми­нал о гат­чин­ской го­сти­ни­це Ве­рёв­ки­на, о сво­их со­се­дях, – те­перь по­кой­ном пи­са­те­ле Бу­ди­ще­ве, вел. кн. Ми­ха­и­ле Алек­сан­дро­ви­че, о по­лу- су­ма­сшед­шем, та­лант­ли­вом по­эте Конст. Фо­фа­но­ве и его сыне, то­же по­лу­по­ме­шан­ном по­эте, под­пи­сы­вав­шем­ся «Олим­пов». Ко­неч­но, в Гат­чине Ку­при­на зна­ли все. Ту­да при­ез­жа­ли и его пе­тер­бург­ские при­я­те­ли, иг­ра­ли с ним в пре­фе­ранс, за­си­жи­ва­лись до позд­ней но­чи или ран­не­го утра, и каж­дый год, 30 ав­гу­ста, в день име­нин Ку­при­на, в его де­ре­вян­ном до­ми­ке про­ис­хо­ди­ла шум­ная ве­че­рин­ка. Впро­чем, по­че­му «ве­че­рин­ка»? Го­сти при­ез­жа­ли с са­мо­го утра, при­во­зи­ли с со­бой куль­ки и ку­лёч­ки, – по­здра­ви­тель­ные да­ры ми­ло­му име­нин­ни­ку. Там же, в Гат­чине, с Ку­при­ным про­изо­шла и ма­лень­кая – ре­шусь ска­зать, – дра­ма. В дан­ном слу­чае я ни­че­го не пре­уве­ли­чи­ваю. Это бы­ло уже при боль­ше­ви­ках. У Ку­при­на был огром­ный ме­де­лян, гро­за всех и осо­бен­но тех, кто бо­ит­ся со­бак. Сво­е­го ме­де­ля­на Ку­прин очень лю­бил, и, ко­гда к нему при­хо­дил с ка­кой-ни­будь бу­ма­гой крас­но­ар­ме­ец или дру­гой чин из со­вет­ско­го учре­жде­ния, ме­де­лян вста­вал во весь свой рост, а Ку­прин пре­ду­пре­ждал при­шед­ше­го: «Ни его, ни ме­ня ни­кто не мо­жет тро­нуть и да­же рас­сер­дить. Вы ви­ди­те?» И он ука­зы­вал на сво­е­го гроз­но­го стра­жа. Вдруг этот ме­де­лян ис­чез. Все по­ис­ки бы­ли на­прас­ны. Ку­прин пал ду­хом. Он огор­чил­ся и воз­му­тил­ся до та­кой сте­пе­ни, что на­пе­ча­тал ста­тью в од­ной из до­жи­вав­ших «бур­жу­аз­ных» га­зет, где из­лил своё не­го­до­ва­ние на «по­ган­ца», увед­ше­го его со­ба­ку или её убив­ше­го, – что вер­ней. Ту­да-то, в Гат­чи­ну, несколь­ко раз при­ез­жал до­ве­рен­ный ко­мис­са­ри­а­та про­па­ган­ды и пе­ча­ти, б. учи­тель ма­те­ма­ти­ки Кузь­мин. Ку­при­на уго­ва­ри­ва­ли со­труд­ни­чать в боль­ше­виц­ких из­да­ни­ях или, по край­ней ме­ре, про­дать свои сочинения (или часть их), су­ли­ли ве­ли­кие и бо­га­тые ми­ло­сти. Ку­прин не со­гла­шал­ся. Все эти пред- ло­же­ния он от­вер­гал ре­ши­тель­но и твёр­до. Всё же где-то, в глу­бине ду­ши, у него ро­и­лись со­мне­ния. Пом­ню, мы си­де­ли у него в сто­ло­вой. Го­во­ри­ли о том, о чём то­гда го­во­ри­ли все, – о боль­ше­ви­ках, о судь­бе пе­чат­но­го сло­ва. Вдруг Ку­прин со­об­щил мне, что боль­ше­ви­ки на­стой­чи­во зо­вут его со­труд­ни­чать. Я по­ка­чал го­ло­вой. Ино­гда Ку­прин не лю­бил воз­ра­же­ний и не тер­пел про­ти­во­ре­чий, да­же ес­ли они вы­ска­зы­ва­лись са­мым близ­ким че­ло­ве­ком. Он и мне от­ве­тил, что не во всём уж там пра­вы и свя­ты т. наз. «бур­жуи» и осо­бен­но офи­це­ры. На­до ска­зать, что «По­еди­нок» для Ку­при­на был со­всем не слу­чай­ным про­из­ве­де­ни­ем. Ко­неч­но, он хо­ро­шо по­ни­мал, что, вы­пу­стив этот роман тот­час же по­сле Рус­ско-япон­ской вой­ны, изд-во «Зна­ние» иг­ра­ет на­вер­ня­ка, что роман по­лу­чит гро­мад­ный успех. Сам быв­ший офи­цер, Ку­прин пре­вос­ход­но знал эту сре­ду. Рас­став­шись с во­ен­ной служ­бой, он унёс в сво­ём серд­це боль­шое недоб­ро­же­ла­тель­ство к нра­вам и бы­ту пе­хот­ных пол­ков. Та­ким вер­ным вра­гом он остал­ся на­дол­го. Из­ме­ни­ла эти чув­ство­ва­ния Ку­при­на толь­ко Граж­дан­ская вой­на. Тут его со­чув­ствия скло­ни­лись на сто­ро­ну бе­лой ар­мии. Он и ушёл из Гат­чи­ны вме­сте с от­сту­пав­ши­ми вой­ска­ми Юденича – ушёл, не без гру­сти по­ки­дая на­си­жен­ное ме­сто, свою лю­би­мую Гат­чи­ну, свой де­ре­вян­ный 4-ком­нат­ный дом. Се­ве­ро-за­пад­ная ар­мия оста­но­ви­лась, рас­пы­ли­лась в те­пе­реш­нем Тал­лине, там же неко­то­рое вре­мя про­жил и Ку­прин. По­том пе­ре­ехал на по­сто­ян­ное жи­тель­ство в Па­риж. Пер­вые го­ды он недур­но жил. Ему, как и неко­то­рым дру­гим из­вест­ным бел­ле­три­стам, вы­да­ва­ли еже­ме­сяч­ную суб­си­дию Чехословакия, Франция, боль­шое уча­стие в судь­бе рус­ских пи­са­те­лей при­нял впо­след­ствии юго­слав­ский ко­роль Алек­сандр. Жить бы­ло мож­но. Ку­прин, кро­ме то­го, пи­сал, ра­бо­тал во мно­гих га­зе­тах, од­но вре­мя ре­дак­ти­ро­вал «Ил­лю­стри­ро­ван­ную Рос­сию», до­воль­но ча­сто по­яв­лял­ся на столб­цах «Воз­рож­де­ния», из­дал несколь­ко книг, и од­на из них «Ку­пол св. Иса­а­кия» вы­шла здесь, в риж­ском из­да­тель­стве «Ли­те­ра­ту­ра». Словом, нуж­ды не бы­ло. Но всё по­сте­пен­но съё­жи­ва­лось и уга­са­ло. За­кры­ва­лись из­да­тель­ства, сужи­ва­лось по­ле де­я­тель­но­сти, бы­ли от­ме­не­ны мно­гие суб­си­дии, и в по­след­нее вре­мя Ку­прин по­лу­чал ежемесячное по­со­бие толь­ко от фран­цуз­ско­го м-ва иностр. дел. Ра­зу­ме­ет­ся, не он один. Но и эти сум­мы его со­всем не обес­пе­чи­ва­ли. При­шлось сна­ча­ла сжи­мать­ся, по­том нуж­дать­ся, на­ко­нец, по­чти го­ло­дать. Го­да два то­му на­зад он со­об­щал мне, что ему при­хо­дит­ся рас­стать­ся с об­жи­той квар­тир­кой на буль­ва­ре Мон­мо­ран­си, пе­ре­ехать на дру­гую квар­ти­ру, – рю Эд­монд Ро­же. Но бы­ло труд­но и тут. Ста­ло невоз­мож­но сво­дить кон­цы с кон­ца­ми, а тут Ку­прин разо­шёл­ся и с несколь­ки­ми па­риж­ски­ми из­да­ни­я­ми. Ста­но­ви­лось всё ху­же и ху­же, тес­ней и тес­ней. На­до бы­ло ду­мать бук­валь­но о зав­траш­нем дне. Бо­лез­ни до­вер­ши­ли всё, – сле­по­та и скле­роз. В по­след­ние дни пред отъ­ез­дом в Рос­сию Ку­прин, к ужа­су близ­ких, стал за­го­ва­ри­вать­ся и не узна­вал ни­ко­го. Та­ким его по­вез­ли в Рос­сию. Пол­то­ра ме­ся­ца то­му на­зад я, по прось­бе ла­тыш­ско­го из-ва «Зо­ло­тая Яб­ло­ня», по­слал Ку­при­ну пись­мо. В нём ему пред­ла­га­ли из­дать в пе­ре­во­де на ла­тыш­ский язык рас­ска­зы «Су­ла­мифь» и «Гра­на­то­вый брас­лет». От­ве­та не бы­ло. Ку­прин мол­чал. Это бы­ло за­га­доч­но: он был ак­ку­рат­ным кор­ре­спон­ден­том. Ес­ли не мог пи­сать сам, за него мог­ла от­ве­тить же­на. Я недо­уме­вал. Те­перь все разъ­яс­ни­лось. Ра­зу­ме­ет­ся, – и это яс­но для всех, – Ку­прин вер­нул­ся в Рос­сию не по ка­ким-ни­будь по­ли­ти­че­ским со­об­ра­же­ни­ям, – ту­да его по­гна­ла нуж­да, но, мо­жет быть, ту­да его ма­ни­ли ещё и при­зра­ки лю­би­мой Гат­чи­ны, ви­де­ния и сны невоз­врат­ной мо­ло­до­сти.

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.