ВЗГЛЯД НА БЕЗ­ГРА­НИЧ­НУЮ ЖИЗНЬ

Sovershenno Sekretno - - История -

17 фев­ра­ля 1926 го­да. Бед­ный Энеч­ка за­бо­лел. Ка­мень опять на серд­це. Мо­жет быть, скар­ла­ти­на. Жар. Сыпь. Был док­тор, го­во­рит, что вы­яс­нит­ся завтра. Сра­зу всё ото­шло. Страш­но. Та­кой ми­лый. Дол­го ле­жал у ме­ня, бе­се­до­ва­ли. Каж­дое его дви­же­ние, каж­дое сло­во от­зы­ва­ет­ся бо­лью и лю­бо­вью в ду­ше. Глаз­ки мои ми­лы, го­лу­бые. Вот уж прав­да са­мым ре­аль­ным об­ра­зом всё, всё го­тов от­дать – и жизнь са­му, да­же не за­ду­мав­шись. Всё вре­мя как-то бо­юсь за него, да­же ко­гда здо­ров. Все ка­жет­ся, что не сбе­ре­жёт­ся, не оста­нет­ся для жиз­ни. Воз­мож­но, что это обыч­ная бо­язнь, тре­во­га люб­ви. Так жал­ко его, ма­лют­ку, крош­ку. Так страш­но: стра­шен, хо­ло­ден мир. Чи­тал Есе­ни­на, ли­ри­ку. Да, стра­шен мир. Кру­гом что-то чуж­дое, за­ме­те­на до­ро­га к се­бе. Мо­та­ет­ся, блуж­да­ет… И как слож­но. Го­ло­ва кру­гом, серд­це за­бы­той со­бач­кою… И го­ло­ва всё-та­ки не пе­ре­ста­ёт ду­мать, а серд­це – лю­бить. На то жизнь. Но нуж­на и са­мо­кри­ти­ка жиз­ни, неот­ра­зи­мая, как смерть: В этой жиз­ни уми­рать не но­во, Да и жить, ко­неч­но, не но­вей…

1–2 мар­та 1926 го­да. Хо­ро­шо всё – да­же страш­но. Энеч­ка ве­сё­лый, по­прав­ля­ет­ся. На­пе­ча­та­ны две ста­тьи – «14-й съезд» и «Рос­сия» – обе удач­ные. Прав­ле­ние до­ро­ги раз­ре­ши­ло мне вы­дать мас­су де­нег – за ком­мер­че­ское учи­ли­ще, по сов­ме­сти­тель­ству. Сра­зу дол­жен по­лу­чить 2400 руб­лей. Обес­пе­че­ние на слу­чай че­го. Счаст­ли­вая по­ло­са. Как хо­ро­ша жизнь. Грусть жиз­ни. Те­ку­честь жиз­ни. То, что она прой­дёт, про­хо­дит: Весь этот тре­пет жиз­ни бед­ный Весь этот непо­нят­ный пыл!.. За­чем?.. Так – не­за­чем. Так – за­тем же, за­чем цве­тёт цве­ток, за­чем вот на зо­ло­том сол­неч­ном све­те та­ет ве­сен­ний снег, и па­да­ют, по­блёс­ки­вая, кап­ли. И как хо­ро­шо, ко­гда в немой бе­се­де ти­хо све­тят­ся ал­ма­зы ду­ши: Взгля­нул… И на­ши ду­ши спе­ли В те же дни один и тот же стих. Да, увя­да­ние. Пусть. Но вот за ку­соч­ки этой гру­сти, за си­я­ние этих огонь­ков не жаль от­дать и бес­смер­тия. Ни­че­го, что прой­дёт, ухо­дит: Все мы, все мы в этом ми­ре тлен­ны, Ти­хо льёт­ся с клё­нов ли­стьев медь… Будь же ты во­век бла­го­сло­вен­но, Что при­шло про­цвесть и уме­реть!.. Го­лу­бе­ет… Солн­це. Зо­ло­тые пу­ши­стые об­ла­ка. И вес­на в осен­нем серд­це, та­лый снег на ме­ди сен­тяб­ря…

9–10 мар­та 1926 го­да. Опять тя­же­ло – опять Энеч­ка-крош­ка бо­лен, и опус­ка­ют­ся ру­ки. Вер­нул­ся утром с че­ты­рёх­днев­ной по­езд­ки по ли­нии. Пря­мо с вок­за­ла – в боль­ни­цу. Окош­ко. – Ослож­не­ние у него. Упа­ло серд­це. По­том служ­ба, сме­та в Прав­ле­нии, обед с Пиль­ня­ком – завтра ли­те­ра­тур­ный ве­чер наш сов­мест­ный, по­том опять боль­ни­ца. Опять окош­ко. – Что? – 39,1… По­плыл снег пе­ред гла­за­ми, хло­пья в ли­цо, всё всё рав­но. Ве­че­ром кни­ги, за­пис­ки, нуж­но со­став­лять кон­спект. Не на­хо­жу ме­ста се­бе, жут­ко. Об­ра­зы… Слё­зы льют­ся, бо­лит ду­ша, бо­лит серд­це… Чи­таю о Есенине, род­ные, груст­ные стро­ки и пла­чу, пла­чу об Энеч­ке, на­шей ра­до­сти, на­шей нена­гляд­ной, до­ро­гой крош­ке, и ме­ша­ют­ся об­ра­зы, и пу­та­ют­ся мыс­ли… и толь­ко горь­ко, горь­ко на ду­ше… Ми­лый мой, ты у ме­ня в гру­ди. Нет слов… толь­ко лю­бовь… и боль… до­воль­но… (ночь).

15 КО­ПЕ­ЕК ЗА СТРОЧ­КУ

24 де­каб­ря 1926 го­да. Вспо­ми­на­ют­ся пер­вые мои пе­чат­ные вы­ступ­ле­ния. Сколь­ко в них бы­ло мо­ло­до­го, по­чти ещё дет­ско­го, вер­нее, от­ро­че­ско­го эн­ту­зи­аз­ма! И ка­кое сча­стье – ви­деть на­пе­ча­тан­ной свою фа­ми­лию! Во всех нас есть ча­стич­ка че­хов­ско­го Ми­ти Кул­да­ро­ва… Ка­жет­ся, пер­вая моя пе­чат­ная «ста­тья» по­яви­лась в прис­но­па­мят­ном бит­не­ров­ском «Вест­ни­ке зна­ния». Там был от­дел чи­та­тель­ских пе­чат­ных упраж­не­ний. Брат Ми­ша несколь­ко лет по­лу­чал «Вест­ник зна­ния» и был боль­шим его по­клон­ни­ком: пом­ню, все­гда за­щи­щал его от мо­их пре­зри­тель­ных на­па­док. Од­на­ко, не­смот­ря на пре­зре­ние, за­хо- те­лось мне стя­жать на этих чи­та­тель­ских стра­нич­ках лав­ры ли­те­ра­тур­ной сла­вы. Не пом­ню уже сей­час, ко­гда это бы­ло – в вось­мом клас­се гим­на­зии, или на пер­вом кур­се уни­вер­си­те­та. На­пи­сал, пом­ню, ста­тью под за­го­лов­ком «Огра­ни­чен­ный взгляд на без­гра­нич­ную жизнь». Те­ма: ин­ту­и­ция и ра­цио. Опи­сы­вал свой «внут­рен­ний опыт», про­сто, доб­ро­со­вест­но и по­нят­но. Пер­во­на­чаль­ный ва­ри­ант этой ста­тьи был непо­сред­ствен­ной днев­ни­ко­вой за­пи­сью. Затра­ги­ва­лось там, пом­нит­ся, мно­гое: веч­ность и вре­мя, со­зна­ние и под­со­зна­тель­ное, дис­кур­сив­ное мыш­ле­ние и ми­сти­ка… Не без ин­те­ре­са пе­ре­чёл бы сей­час этот свой увраж. Че­рез неко­то­рое вре­мя он был це­ли­ком, без по­пра­вок и уре­зок, на­пе­ча­тан в жур­на­ле. Бо­же, ка­кое это бы­ло тор­же­ство! Ка­за­лось, что те­перь уже весь мир бу­дет осве­дом­лён о мо­ём мне­нии нас­чёт без­гра­нич­ной жиз­ни. Бу­нин в «Жиз­ни Ар­се­нье­ва» хо­ро­шо опи­сы­ва­ет пер­вое чув­ство пер­вых на­пе­ча­тан­ных строк. По­том «вы­сту­пал» на этой неза­тей­ли­вой чи­та­тель­ской три­буне Бит­не­ра ещё два­жды. Мне за­да­ли в гим­на­зии со­чи­не­ние на те­му: «Борь­ба Го­ду­но­ва с Шуй­ским по А. Тол­сто­му». За­ин­те­ре­со­вав­шись те­мой, на­пи­сал па­те­ти­че­скую апо­ло­гию Го­ду­но­ва, со­про­во­див её раз­мыш­ле­ни­я­ми о «же­лез­ных за­ко­нах ис­то­рии» и про­чих ве­щах. Вы­шло трес­ку­че и про­грес­сив­но. И ре­шил по­слать в жур­нал. Пе­ре­де­лы­вал, си­дел над каж­дой строч­кой (эту при­выч­ку со­хра­нил в непри­кос­но­вен­но­сти до­се­ле), снаб­жал глав­ки эпи­гра­фа­ми, а текст ци­та­та­ми. На­ко­нец, от­пра­вил. Ста­тья то­же бы­ла по­ме­ще­на. На­пе­ча­тал и тре­тью ста­тей­ку; ни те­мы, ни за­гла­вия сей­час уже не пом­ню. Долж­но быть, чув­ство сла­вы то­гда уже ста­ло при­туп­лять­ся. За­тем – де­бю­ты в сту­ден­че­ских жур­на­лах. Пер­вый – в «Сту­ден­че­ской жиз­ни», ес­ли не из­ме­ня­ет па­мять. Как буд­то это бы­ло в 1908 го­ду, пе­ред Рож­де­ством. Яс­но пом­ню, что в том же но­ме­ре был по­ме­щён порт­рет А. Бло­ка, впо­след­ствии очень из­вест­ный и ми­лый, и на­пе­ча­та­ны ка­кие-то его сти­хи «из Гейне». Ста­тей­ка моя бы­ла, так ска­зать, сти­хо­тво­ре­ни­ем в про­зе. Ре­дак­ция по­ме­сти­ла её, снаб­див сво­им за­гла­ви­ем: «Веч­ное…». Пес­си­мизм ге­рак­ли­то­ва по­то­ка гу­сто про­пи­ты­вал её. Со­хра­ни­лось в па­мя­ти на­ча­ло:

«Я один сре­ди сти­хии, оди­но­кий сре­ди оди­но­ко­го. И мыс­ли, рож­да­ясь, смут­но…». Даль­ше не пом­ню. Нет, вспом­нил: «смут­но, неяс­но тес­нят­ся, пре­об­ра­жая, за­глу­шая чув­ство вос­тор­га и ра­до­сти». Сло­вом, рас­ска­зы­ва­ет­ся, как вес­ною отрав­ля­ют сча­стье ду­мы об осе­ни, о том, что всё прой­дёт. Ве­щи­ца бы­ла вы­дер­жа­на в то­пор­ных и на­ив­ных де­ка­дент­ско-сим­во­ли­че­ских то­нах…

28 де­каб­ря 1926 го­да. Про­шли го­ды. Кон­чил уни­вер­си­тет, остал­ся при нём, во­шёл в ака­де­ми­че­скую «се­мью». Пе­ред Рож­де­ством 1915 го­да сдал ма­те­ма­ти­че­ский эк­за­мен. Пи­сал за это вре­мя мно­го, при­вык вы­сту­пать пуб­лич­но, но пе­ча­тать­ся как буд­то не при­хо­ди­лось – до «Утра Рос­сии». Это бы­ло в на­ча­ле 1916 го­да. Б. П. Вы­ше­слав­цев как-то ска­зал мне, что его при­гла­си­ли со­труд­ни­чать в «Ут­ре Рос­сии» Ря­бу­шин­ско­го и про­си­ли при­влечь ещё ко­го-ли­бо из его при­я­те­лей, име­ю­щих к это­му вкус. Так вот, не хо­чу ли по­про­бо­вать я? Пла­тят там хо­ро­шо – 15 ко­пе­ек за строч­ку. Пред­ло­же­ние ме­ня за­ин­те­ре­со­ва­ло, и вско­ре же я на­пи­сал ста­тью на те­му о пат­ри­о­тиз­ме и ре­во­лю­ци­он­ном ин­тер­на­ци­о­на­лиз­ме; на­зва­ние не пом­ню. Ка­ко­вой ста­тьей бы­ли па­риж­ские мои впечатления 1914 го­да. Со­ци­а­ли­сти­че­ские ми­тин­ги, пер­во­май­ское меж­ду­на­род­ное тор­же­ство в за­ле Ва­грам, ло­зун­ги меж­ду­на­род­но­го брат­ства, кри­ти­ка пат­ри­о­тиз­ма – и по­ве­де­ние со­ци­а­ли­сти­че­ских же, этих же пар­тий три ме­ся­ца спу­стя, ко­гда оте­че­ства призвали к пат­ри­о­тиз­му в тяж­кий час. Ста­тья по­лу­чи­лась жи­вая, на­пи­са­на бы­ла, ко­неч­но, тща­тель­но. На дру­гой же день, смот­рю, – на­пе­ча­та­ли! На пер­вой стра­ни­це, на вид­ней­шем ме­сте. Тор­же­ству не бы­ло гра­ниц. С это­го дня и на­ча­лась при­част­ность моя «боль­шой прес­се» – ро­ди­лось пуб­ли­ци­сти­че­ское имя. Это бы­ло в ян­ва­ре или фев­ра­ле 1916 го­да, ес­ли не из­ме­ня­ет па­мять. Нет, ве­ро­ят­но, не из­ме­ня­ет. Ре­дак­тор про­сил про­дол­жать со­труд­ни­че­ство, и очень ско­ро пред­ло­жил, по­ми­мо по­строч­ных, ещё и фикс, «для на­ча­ла неболь­шой, ну, сто руб­лей в ме­сяц». Мне это ка­за­лось вполне до­ста­точ­ным, и ра­бо­та за­ки­пе­ла. Пре­крас­ная вещь – га­зет­ная ра­бо­та! Ка­жет­ся, ска­жи сей­час: «вот вам га­зе­та, брось­те служ­бу, за­будь­те всё осталь­ное, ве­ди­те её, как хо­ти­те, да толь­ко по­луч­ше…». Пра­во же, бро­сил бы всё и с го­ло­вой бы вполне оку­нул­ся в этот шум­ли­вый мир, из­ма­ты­ва­ю­щий нер­вы, рев­ни­вый и су­ма­сшед­ший, но жи­вой, воз­буж­да­ю­щий и увле­ка­тель­ный…

ОПАС­НАЯ РО­МАН­ТИ­КА «БЕЗ­ДНЫ»

10 мар­та 1932 го­да. Хо­чет­ся при­пом­нить что-ни­будь из про­шло­го. Хо­ро­шо бы по­дроб­нее со­хра­нить об­ра­зы сту­ден­че­ской эпо­хи, луч­ше­го вре­ме­ни жиз­ни. Са­мо при­по­ми­на­ние их – отрад­но. Вто­рой год мос­ков­ско­го жи­тья. За­ра­нее ре­шил рас­стать­ся с Зе­ва­ки­ны­ми, жизнь у ко­то­рых бы­ла стес­ни­тель­ной из-за чрез­мер­ной её «се­мей­но­сти». Хо­те­лось боль­шей неза­ви­си­мо­сти, са­мо­сто­я­тель­но­сти. С этой точ­ки зре­ния го­раз­до луч­ше жить у чу­жих лю­дей. В Моск­ву по­ехал с па­пой, и вме­сте ис­ка­ли ком­на­ту. Осмот­рев несколь­ко непод­хо­дя­щих по­ме­ще­ний, оста­но­ви­ли вы­бор на про­стор­ной, пу­сто­ва­той ком­на­те в до­ме, пом­нит­ся, номер пер­вый по Ма­лой Брон­ной, в двух­этаж­ном об­лез­лом до­ме, на вто­ром эта­же. Квар­ти­ра неких мо­ло­до­же­нов, за­ни­мав­ших две ком­на­ты и две дру­гих сда­вав­ших. Кро­ме ме­ня, жил ещё в квар­ти­ре брат хо­зяй­ки сту­дент Со­суль­ни­ков, Алё­ша, пу­стой и ве­сё­лый па­рень. Пер­вое впе­чат­ле­ние – ро­ман­сы это­го Алё­ши, в сто­ло­вой, длин­ны­ми осен­ни­ми ве­че­ра­ми. Бы­ло оди­но­ко и груст­но. В ком­на­те пу­сто и про­хлад­но. Си­жу за сто­лом, чи­таю, или пи­шу де­ка­дент­скую ста­тью «О сме­хе». А ря­дом – И на мо­ги­лу обе­ща-а-ай Ты при-но-сить мне хри­зан­те-е-мы!.. И ещё – как сей­час, зву­чит в ушах: Утро ту­ман­ное, утро се­дое, Ми­ло­го го­ло­са зву­ки за­бы­тые… Пе­ре­пле­та­ясь с оди­но­че­ством и мо­ло­до­стью, эти зву­ки глу­пень­ких ро­ман­сов со­зда­ва­ли фон, об­ста­но­воч­ку то­гдаш­них на­стро­е­ний. … Ко­го-то нет, ко­го-то жаль… Те­пе­реш­ние фи­ло­со­фы сти­лей счи­та­ют эту ду­шев­ную окра­шен­ность – «им­прес­си­о­низ­мом». Но то­гда, ко­неч­но, мень­ше все­го бы­ло ин­те­рес­но знать – ка­кой это стиль… это бы­ла – жизнь. Ве­че­ра­ми ча­стень­ко на­па­да­ла ост­рая ро­ман­ти­че­ская тос­ка. По­сле до­маш­не­го ка­луж­ско­го уюта, по­сле се­мей­ной об­ста­но­воч­ки у Зе­ва­ки­ных – «сре­ди чу­жих». Да ещё в раз­га­ре жиз­нен­но­го мая, тре­вож­но­го и взвол­но­ван­но­го,– «на за­ре ту­ман­ной юно­сти»: мне бы­ло то­гда 19 лет. Пом­ню, имен­но то­гда впер­вые, от пол­но­ты пе­чаль­ных и слад­ких чувств, стал при­бе­гать к ин­тим­ным днев­ни­ко­вым за­пи­сям, «объ­ек­ти­ви­руя» и «суб­ли­ми­руя» свои на­стро­е­ния. Эти лист­ки, ино­го фор­ма­та, неже­ли по­сле­ду­ю­щие, ве­ду­щи­е­ся до­се­ле, – хра­ни­лись у ме­ня в пап- ке, остав­шей­ся по­том в Пер­ми. Их бы­ло немно­го, и бы­ли они гу­сто про­пи­та­ны све­жей эле­ги­че­ской тос­кой… Ве­че­ра­ми ча­стень­ко вы­хо­дил на Твер­ской буль­вар, пах­нув­ший жел­той лист­вою, и сме­ши­вал­ся с та­мош­ней спе­ци­фи­че­ской тол­пой. – О, До­сто­ев­ский! О, Со­ня Мар­ме­ла­до­ва!.. И тво­ри­лась ле­ген­да, опас­ная ро­ман­ти­ка «без­дны», ка­жу­ща­я­ся ныне столь уста­ре­лой, столь на­ив­ной, греш­на рос­пись, рас­цвет­ка гре­ха под спа­се­ние и одо­ле­ние со­блаз­на ка­пи­ту­ля­ци­ей пе­ред ним. Со­весть ны­ла, а серд­це пе­ло, и хит­рый ум за­став­лял ру­ку за­пи­сы­вать в ли­сти­ке «про­бле­му»: – Глу­би­на по­след­не­го па­де­ния – не есть ли она пре­дел по­след­ней свя­то­сти?..

ЭМИ­ГРАНТ­СКИЕ ДРЯЗ­ГИ

13 ап­ре­ля 1932 го­да. Се­го­дня долж­на бы­ла со­сто­ять­ся в Ком­мер­че­ском со­бра­нии моя пуб­лич­ная лек­ция «Но­вые ис­ка­ния рус­ско­го за­ру­бе­жья: евразий­цы, «Утвер­жде­ния», мла­до­рос­сы, «Но­вый град». Раз­ре­ше­ние По­ли­цей­ско­го управ­ле­ния бы­ло по­лу­че­но свое­вре­мен­но, и я уси­лен­но го­то­вил­ся к этой лек­ции. Те­ма за­нят­ная, зал, ко­неч­но, был бы по­лон, – при­чём очень (нераз­бор­чи­во) ауди­то­ри­ей: на­по­ло­ви­ну бе­лой, на­по­ло­ви­ну крас­ной. Но вче­ра по­яви­лась ру­га­тель­ная и до­но­си­тель­ная ста­тья в «Рус­ском сло­ве», ко­то­рой лек­ция ока­за­лась со­рван­ной. Уже по­сле пер­во­го мо­е­го вы­ступ­ле­ния «Пан-Ев­ро­па и СССР» эта га­зе­та раз­ра­зи­лась бран­ной ста­тьей «Сно­ва Устря­лов», где под­чёр­ки­ва­ла мои ан­ти­по­ра­жен­че­ские за­яв­ле­ния и ста­ра­лась пред­ста­вить их на­прав­лен­ны­ми про­тив Япо­нии и да­же на­ше­го несчаст­но­го Мань­чжоу­го. Из­ло­же­ние ве­лось в та­ком ду­хе (ци­ти­рую): «Эми­гран­ты, ко­то­рые воз­ла­га­ют ка­кие-то на­деж­ды на ино­стран­цев (по­ни­май, Япо­нию и Мань­чжоу-го) – вра­ги сво­ей ро­дине. Все (зву­чит даль­ше меж­ду строк) же­лай­те по­бе­ды Крас­ной Ар­мии». Что ка­са­ет­ся вче­раш­ней ста­тьи «Од­на ловкость рук», то она бы­ла од­но­вре­мен­но угро­зой и до­но­сом. Кон­ста­ти­руя, что «за по­след­нее вре­мя в Хар­бине вновь за­пах­ло устря­лов­щи­ной», ав­тор ста­тьи изоб­ра­зил моё пред­по­ло­жен­ное вы­ступ­ле­ние – лов­ким хо­дом боль­ше­ви­ков, ли­шён­ных воз­мож­но­сти «вы­сту­пать пря­мо, бить в лоб» и при­бе­га­ю­щих к по­пут­чи­кам. Опять со­об­ща­лось, что про­шлая моя лек­ция бы­ла «от­кры­той про­па­ган­дой в поль­зу СССР, для ко­то­рой кни­га Ка­лер­ги бы­ла толь­ко шир­мой». И по­яс­ня­лось – для По­ли­цей­ско­го управ­ле­ния по пре­иму­ще­ству: «В кни­ге Ка­лер­ги ни­че­го не го­во­рит­ся ни о Ми­мо­но­ве, ни о даль­не­во­сточ­ной про­бле­ме. Меж­ду тем вся лек­ция бы­ла по­стро­е­на та­ким об­ра­зом, что имен­но в этом глав­ная и злободневном на­хо­дил­ся центр тя­же­сти». За­тем, по ана­ло­гии, раз­ма­лё­вы­ва­лась на­пе­ред се­го­дняш­няя лек­ция, от­чи­ты­вал­ся со­вет стар­шин Ком­мер­че­ско­го со­бра­ния за её ор­га­ни­за­цию от име­ни со­бра­ния и за­кан­чи­ва­лось зна­чи­тель­ной фра­зой: «Как бы все это не кон­чи­лось боль­шим скан­да­лом».

5 мая 1932 го­да. На па­ро­хо­де TientsinMaru («Тай­ньц­зин-Ма­ру»). Толь­ко что тро­ну­лись, про­шли мол. Мяг­ко по­ка­чи­ва­ет со сто­ро­ны на сто­ро­ну, в сна­сти сви­стит ве­тер. К по­лу­дню погода раз­гу­ля­лась. И сей­час небо со­всем без­об­лач­но. Но всё­та­ки хо­лод­но. В Дай­рене при­ят­но бы­ло по­ви­дать зна­ко­мые ме­ста. Слов­но вче­ра толь­ко был здесь. Объ­еди­нив­шись с дву­мя пут­ни­ка­ми из Хар­би­на, (то­же еду­щи­ми в Пе­кин к Рок­фел­ле­ру), ез­дил в Хо­ши­гау­ру, обе­дал в «Грилль-ру­ме» Яма­то, про­ка­тил­ся в Ра­ка­тан, за­ехал на ры­нок. По­том, на­ко­нец, по­бы­вал и на … ни­ва-чо. Да. Есть пе­чаль­ная усла­да, что жизнь идёт, уй­дёт, как сон… Мо­ре. Хо­лод­но и – «слов­но ре­зи­на, жест­ко». На­по­ми­на­ет позд­нюю осень, бо­лезнь, пре­фе­ранс в Яма­то, туск­лое ожи­да­ние, оди­но­че­ство. И всё же… – «я был мо­ло­же». На два с по­ло­ви­ною го­да. Но по­че­му-то и эти не слиш­ком, в сущ­но­сти, ве­сё­лые вос­по­ми­на­ния – от­рад­ны: есть пе­чаль­ная усла­да… Небо, го­ры, мо­ре, ту­ман­ное солн­це. Руб­ка. И – ни­че­го мне на све­те не на­до. И ни­че­го не страш­но. «Отре­шён­ный иде-

Я го­ря­чо мо­лил­ся Буд­де о Рос­сии, бро­сал гри­вен­ни­ки пе­ред брон­зо­вым cин­то­ист­ским зер­ка­лом и по­ку­пал свя­щен­ные аму­ле­ты в хра­мах Аса­ку­са и Ицу­ку­си­ма ря­дом с хро­мым ве­те­ра­ном Порт-Ар­ту­ра и лы­сой ста­руш­кой из На­га­са­ки.

ализм». Впро­чем, по­че­му – иде­а­лизм? Про­сто – бла­жен­ная от­ре­шён­ность: «мир с его солн­ца­ми и млеч­ны­ми пу­тя­ми – ни­что». Да нет, по­жа­луй, и не это: по­че­му же непре­мен­но – ни­что? А про­сто мне нет де­ла до то­го, что он, и за­чем, и по­че­му. Я «по­бе­дил мир»: он мне ни­чем до­са­дить не мо­жет – ни за­гад­ка­ми сво­и­ми, ни бо­лез­ня­ми, ни­что­же­ством и го­ре­стя­ми, ни за­ман­чи­вы­ми сво­и­ми ра­до­стя­ми. Я не ин­те­ре­су­юсь им, не бо­юсь его и не за­ви­дую ему: пре­крас­ное со­сто­я­ние! «Но ведь это смерт­о­бож­ни­че­ство!» – ска­жет Сет­ниц­кий. По­че­му? Я не утвер­ждаю небытия и смер­ти. Я – «по ту сто­ро­ну» кон­тро­вер­зы бы­тия и небытия. Это – мир­ская пробле­ма, а мир ме­ня не за­бо­тит, я от него сво­бо­ден. Смерть мне гро­зит от­ку­да-то извне, а мне это не страш­но, хо­тя бы это «извне» во­пло­ти­лось в соб­ствен­ное моё те­ло, хо­тя бы в мои боль­ные киш­ки. Я по­бе­дил смерть… но я по­бе­дил и жизнь. По­бе­дить смерть мож­но толь­ко, по­бе­див жизнь. Солн­це – туск­лым ша­ром сни­жа­ет­ся к тем­не­ю­ще­му го­ри­зон­ту. Сей­час бу­дем обе­дать: табль­дот. (6 ½ ча­са ве­че­ра).

«ТЕ­ПЕРЬ – МЕР­ЗОСТЬ ЗАПУСТЕНИЯ…»

11 мая 1932 го­да. Храм Неба. Вче­ра ез­ди­ли вше­сте­ром на мо­то­ка­ре. Впе­чат­ле­ние по­чти ру­ин. По­че­му та­кая небреж­ность? Умер­ла мо­нар­хия, умер и культ. Храм Неба – ве­ли­чай­шая из свя­тынь. Те­перь – мер­зость запустения, и лишь до­га­ды­ва­ешь­ся о ве­ли­ко­ле­пии, ве­ли­чии, кра­со­те форм это­го за­ме­ча­тель­но­го со­ору­же­ния. Зо­ло­тая ма­ков­ка об­лез­ла, си­няя кры­ша об­лу­пи­лась, по­бу­ре­ла, мра­мор за­гряз­нён, рос­пись ко­лонн и стен рас­трес­ка­лась, по­пор­ти­лась, жерт­вен­ни­ки раз­би­ты… и ни­ка­ко­го ог­ня ни­где не пы­ла­ет. Мерт­во. Жаль. Ожи­вёт ли ко­гда эта тём­ная ми­сти­ка чи­сел, вос­ста­нут ли вновь из праха эти та­ин­ствен­ные сим­во­лы, что скры­ва­ют в се­бе ру­и­ны ве­ли­ко­го храма? Кто зна­ет? Сей­час иные сти­хии пле­щут­ся в бе­ре­гах жиз­ни. Не хо­чет­ся ду­мать и пи­сать об этом. Завтра в 10 ча­сов утра a l’Eglise Saint Michel со­сто­ит­ся un service religieux solennel a l’occosion des funerailees de M. Paul Doumer. Пой­ду непре­мен­но. (5 ча­сов 40 ми­нут ве­че­ра).

16 мая 1932 го­да. Поль­зу­ясь сво­бод­ным вре­ме­нем, по­про­бую за­пи­сать впечатления тор­же­ствен­ной за­упо­кой­ной служ­бы, со­сто­яв­шей­ся 12 мая в мест­ном ка­то­ли­че­ском хра­ме и по­свя­щён­ной уби­то­му французскому пре­зи­ден­ту Ду­ме­ру. Я был на этом бо­го­слу­же­нии и, си­дя на храмовой ска­мье, успел за­пи­сать в блок­нот от­ры­воч­ны­ми фра­за­ми ос­нов­ные чер­точ­ки ви­ден­но­го. При­ве­ду в по­ря­док эти фра­зы. У вхо­да в цер­ковь – почётный ка­ра­ул фран­цуз­ских ко­ло­ни­аль­ных войск. Долж­но быть, ан­на­ми­ты из Ин­до-Ки­тая. Ма­лень­кие, с вы­да­ю­щи­ми­ся ску­ла­ми и обе­зья­ньим об­ли­чьем, но с чрез­вы­чай­но тор­же­ствен­ной осан­кой: пыш­ная ве­ли­ко­дер­жав­ная мушт­ра. Ко­ман­ду­ет по-фран­цуз­ски фран­цуз­ский офи­цер. По­чёт­ные го­сти встре­ча­ют­ся по­чёт­ной му­зы­кой и со­от­вет­ству­ю­щи­ми во­ен­ны­ми же­ста­ми. У храма – длин­ная ве­ре­ни­ца свер­ка­ю­щих мо­то­ка­ров. Вхо­жу внутрь. Впе­ре­ди все ме­ста за­ня­ты ди­пло­ма­ти­че­ским кор­пу­сом, эли­той по­соль­ско­го квар­та­ла. Но по­за­ди до­воль­но про­стор­но. При­са­жи­ва­юсь на сво­бод­ное ме­сто. По­сре­ди храма со­ору­же­но по­до­бие гро­ба, несколь­ко груз­ное, че­рес­чур мас­сив­ное, за­сло­ня­ю­щее пер­спек­ти­вы. По бо- кам вос­ко­вые све­чи, во­круг цве­ты, ро­зы. Весь храм в тра­у­ре. На по­ло­нах раз­ве­ше­ны щи­ты с бук­ва­ми, пе­ре­ви­тые чёр­ны­ми лен­та­ми. Клир – в тра­ур­ных ри­зах. У гро­ба почётный ка­ра­ул – фран­цуз­ские сол­да­ты в сталь­ных бо­е­вых кас­ках, при ру­жьях. Непри­выч­но ви­деть в церк­ви кры­тые го­ло­вы, ру­жья и шты­ки. Ecelesia militans – с го­су­дар­ствен­ны­ми шты­ка­ми и «Мар­се­лье­зой»! …Сре­ди служ­бы вдруг свер­ху – рез­кий звук во­ен­ной тру­бы. Ляз­га­ет ору­жие ка­ра­у­ла, вверх взме­та­ют­ся ру­жья, за­сты­ва­ют сол­да­ты в ока­ме­не­лых тор­же­ствен­ных по­зах. Внят­ная, хо­тя и не­гром­кая, ко­ман­да офи­це­ра. И сно­ва – ор­ган и хор. Requiem. В ка­кой пря­мой, непо­сред­ствен­ной бли­зо­сти, ес­ли не сли­то­сти, ока­зы­ва­ет­ся здесь го­су­дар­ство с цер­ко­вью! Ка­кая ре­ши­тель­ная на­ци­о­на­ли­за­ция Церк­ви! Во­очию ви­дишь и ощу­ща­ешь это. И ка­жет­ся, – по край­ней ме­ре со сто­ро­ны, – что го­су­дар­ства и свет­ско­сти здесь ку­да боль­ше, неже­ли хри­сти­ан­ской ре­ли­гии и да­же соб­ствен­но пап­ской цер­ков­но­сти. Вот опять, в за­клю­че­ние, ор­ган иг­ра­ет «Мар­се­лье­зу», и са­нов­ный квар­тал разъ­ез­жа­ет­ся по до­мам. Смесь лиц и на­ций, мун­ди­ров и ор­де­нов. И ка­кое­то мо­гу­чее един­ство в этой сме­си: оса­док боль­шой, слав­ной, об­щей куль­ту­ры. «Ста­рый мир»? Да, ес­ли угод­но. «Разъ­еда­е­мый про­ти­во­ре­чи­я­ми»? Мо­жет быть. Но жизнь есть все­гда непри­ми­рен­ное про­ти­во­ре­чие, и ещё мно­го тра­ди­ци­он­ной, цеп­кой, муд­рой си­лы в этих усто­яв­ших­ся фор­мах, в этом слож­ном… Пе­кин. Р.И.М.

«За по­след­нее вре­мя в Хар­бине вновь за­пах­ло устря­лов­щи­ной». Ав­тор ста­тьи изоб­ра­зил моё вы­ступ­ле­ние – лов­ким хо­дом боль­ше­ви­ков.

ЧЕ­ТЫ­РЕ ДИС­СЕР­ТА­ЦИИ КОТЛЯРОВСКОГО

17 мая 1932 го­да. Ко­го же из мос­ков­ских учи­те­лей над­ле­жит ещё по­мя­нуть? Ко­го вы­звать на экран блед­не­ю­щих уже вос­по­ми­на­ний? Ко­неч­но, Сер­гея Ан­дре­еви­ча Котляровского. Сла­ва Бо­гу, он жив ещё. Но ведь па­мят­ки мои – со­всем не непре­мен­но некро­ло­ги. Мне труд­но пи­сать о нём. Быть мо­жет, по­то­му, что с ним не свя­зы­ва­ют­ся яр­кие, од­но­крат­ные впечатления: я ча­сто встре­чал­ся с ним, и эти встре­чи рас­плы­ва­ют­ся в со­зна­нии. Но, быть мо­жет, и по­то­му, что та­ков его об­лик: фи­ли­гран­ный, утон­чен­ный, без круп­ных черт и внеш­не­го блес­ка. Оце­нить его бы­ло нель­зя в ауди­то­рии, на лек­ци­ях по кур­су. Чи­тал он дель­но, но су­хо­ва­то и, ка­за­лось, скуч­но­ва­то. Прав­да, я и не слу­шал его; слы­шал ра­за два-три, не боль­ше. Был у него вер­ный уче­ник, По­гос­ский; за­пи­сы­вал его лек­ции по ис­то­рии го­су­дар­ствен­но­го пра­ва за­пад­ных дер­жав и со­би­рал­ся из­да­вать. Что в кон­це го­да и осу­ще­ствил. За­чем же бы­ло слу­шать, ес­ли непо­сред­ствен­ной за­ни­ма­тель­но­сти лек­ции не пред­став­ля­ли? Нуж­но при­знать­ся, что и курс по­лу­чил­ся – блед­ный и скуч­ный; из­дан он был – «на пра­вах ру­ко­пи­си». По­чув­ство­вать под­лин­ный «вкус» это­го че­ло­ве­ка мож­но бы­ло. Бы­ла при­чи­на неко­то­рой бледности его кон­цеп­ций; при­хо­ди­лось слы­шать, что он эк­лек­тик. Твор­цы ори­ги­наль­ных си­стем долж­ны об­ла­дать из­вест­ной «од­но­сто­рон­но­стью», ко­то­рая под­час бы­ва­ет ге­ни­аль­ной, как, ска­жем, у Тол­сто­го, Шо­пен­гау­э­ра, да, по­жа­луй, ес­ли угод­но, у то­го же Пет­ра­жиц­ко­го. Та­кая од­но­сто­рон­ность – ме­нее все­го в ха­рак­те­ре С. А. Котляровского. Ро­за­нов ко­гда-то ска­зал, что хо­чет «все цве­ты ню­хать». Ро­за­нов­ско­го «ци­низ­ма» со­вер­шен­но нет у Котляровского. Но вот это ор­га­ни­че­ское тя­го­те­ние к «раз­лич­ным цве­там» ему при­су­ще в зна­чи­тель­ной ме­ре. Он ви­дит и зна­ет, что мир непрост. Его гро­мад­ная осве­дом­лён­ность не поз­во­ля­ет ему упро­щать слож­ной дей­стви­тель­но­сти. Он ве­рит в ис­ти­ну, но на­хо­дит во­круг лишь её ча­сти­цы, ко­то­рые нель­зя при­нять за це­лое. По­всю­ду – её от­ра­же­ния, от­кли­ки; но вся она, це­ли­ком, не да­ет­ся в этом ми­ре. От­сю­да – скеп­ти­цизм и всеобъемлющая доб­ро­же­ла­тель­ность, ши­ро­чай­шая тер­пи­мость од­но­вре­мен­но. Пол­но­ты ис­ти­ны и прав­ды нет ни­где на греш­ной зем­ле; но ис­кор­ки их рас­сы­па­ны по­всю­ду: полнота зла то­же на зем­ле и жи­вёт. Мне са­мо­му очень бли­зок этот строй мыс­ли; и, ду­ма­ет­ся, я сей­час не оши­ба­юсь, вскры­вая его в Сер­гее Ан­дре­еви­че. Воз­мож­но, что об­ще­ние с ним не про­шло для ме­ня без вли­я­ния, хо­тя б и неосо­знан­но­го в те го­ды. … Ор­га­ни­че­ски не тер­пел фаль­ши, ни­ка­кой хо­дуль­но­сти, не пе­ре­ва­ри­вал по­это­му И. А. Ильи­на, снаб­жён­но­го хо­ду­ля­ми вме­сто ног. Был ода­рён чув­ством юмо­ра в пол­ном объ­ё­ме. От­ча­сти по­это­му чуж­дал­ся че­рес­чур от­вле­чен­ной ме­та­фи­зи­ки, ра­ци­о­на­ли­сти­че­ских спе­ку­ля­ций, мод­ных в то вре­мя в мос­ков­ской фи­ло­соф­ской сре­де. За­бав­но, вы­ра­зи­тель­но мор­щил­ся и от­ма­хи­вал­ся от вся­ко­го уча­стия в со­от­вет­ству­ю­щих бе­се­дах. Ум его влёк­ся ины­ми пу­тя­ми. … Осо­бен­но це­нил он жи­вой ре­ли­ги­оз­ный опыт. При всём сво­ём ка­жу­щем­ся скеп­ти­циз­ме, был он ве­ру­ю­щим, ре­ли­ги­оз­ным че­ло­ве­ком. И тут, ко­неч­но, он ни­сколь­ко не про­ти­во­ре­чил се­бе. В про­бле­мах го­су­дар­ства ин­те­ре­со­ва­ли его преж­де все­го кон­крет­ные ис­то­ри­че­ские ре­аль­но­сти. Чуж­дый юри­ди­че­ским суб­тиль­но­стям немец­кой нор­ма­ти­вист­ской шко­лы го­су­дар­ство ве­де­ния, он учил сво­их уче­ни­ков вни­ма­тель­но сле­дить за фак­та­ми и тща­тель­нее раз­мыш­лять о них. В этом от­но­ше­нии осо­бен­но ха­рак­тер­на его от­лич­ная кни­га «Властьи­пра­во». Све­тил­ся он мяг­ким оча­ро­ва­ни­ем ума, зна­ний, ду­шев­ной теп­ло­ты и ду­хов­ной изыс­кан­но­сти. Зна­ния его – гро­мад­ны и раз­но­сто­рон­ни. Неда­ром за­щи­тил он че­ты­ре дис­сер­та­ции – две у фи­ло­ло­гов по ис­то­рии и две у юри­стов по го­су­дар­ствен­но­му пра­ву – и, сверх дис­сер­та­ций, на­пе­ча­тал го­ру книг и несмет­ное ко­ли­че­ство ста­тей. Все­гда по­ра­жал его за­вид­ный дар схва­ты­вать сра­зу глав­ное, ос­нов­ное в кни­ге, его уме­нье чи­тать. Боль­шу­щую кни­гу он мог одо­леть в день или два; и во­все не по­верх­ност­но, а се­рьёз­но, су­ще­ствен­но, со все­ми нуж­ны­ми вы­пис­ка­ми. За­ме­ча­тель­ная ин­ту­и­ция ма­те­ри­а­ла! И все­гда – напряжённый ин­те­рес к чу­жой мыс­ли. Бы­ва­ют лю­ди, глу­хие к чу­жо­му, упо­ён­ные со­бой. Та­ков был, на­при­мер, Пет­ра­жиц­кий, су­дя по его твор­че­ству. Та­ким был от­ча­сти и Е.Н. Тру­бец­кой: пло­хо по­ни­мал чу­жое и тем бо­лее – чуж­дое. С.А. – пол­ная про­ти­во­по­лож­ность это­му пси­хо­ло­ги­че­ско­му ти­пу. Ка­за­лось, ни­ка­кая мысль ему не чуж­да. От­кры­то ему бес­ко­неч­ное мно­го­об­ра­зие Ра­зу­ма, и всем сво­им су­ще­ством он по­сти­га­ет, что «в во­ле От­ца мо­е­го обителей мно­го». Воз­мож­но, что эта ин­тел­лек­ту­аль­ная от­зыв­чи­вость, вос­при­им­чи­вость – глу­ши­ла его соб­ствен­ную ин­ди­ви­ду­аль­ность…

ИЛ­ЛЮ­СТРА­ЦИИ ИЗ АР­ХИ­ВА АВ­ТО­РА

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.