К нам едут ре­ви­зо­ры

Пе­тер­бург­ский те­атр «При­ют ко­ме­ди­ан­та» при­вез в Моск­ву «Лю­бов­ную ис­то­рию» Дмит­рия Вол­ко­стре­ло­ва и «Со­ба­чье серд­це» Мак­си­ма Ди­ден­ко. Оба ре­жис­се­ра за­ня­ты ре­ви­зи­ей: пер­вый – те­ат­ра, вто­рой – ми­фа о «пре­об­ра­жен­ских и ша­ри­ко­вых»

Vedomosti - - СТИЛЬ ЖИЗНИ - Ан­тон Хит­ров Для Ве­до­мо­стей

«При­ют ко­ме­ди­ан­та» – один из са­мых ин­те­рес­ных и сме­лых пе­тер­бург­ских те­ат­ров с ис­клю­чи­тель­но раз­но­об­раз­ным ре­пер­ту­а­ром. Мос­ков­ские по­ка­зы за­кон­чат­ся 9 но­яб­ря. Хед­лай­не­ры га­стро­лей – ре­жис­се­ры Дмит­рий Вол­ко­стре­лов и Мак­сим Ди­ден­ко.

ДУ­ЭЛЬ

«Лю­бов­ная ис­то­рия» Вол­ко­стре­ло­ва вышла пять лет на­зад и за это вре­мя ста­ла прак­ти­че­ски клас­си­кой экс­тре­маль­но­го рос­сий­ско­го те­ат­ра. Это бы­ла пер­вая ра­бо­та ре­жис­се­ра в тра­ди­ци­он­ном те­ат­раль­ном про­стран­стве со сце­ной и за­на­ве­сом. И пер­вая, где внут­рен­ним сю­же­том ста­ла ре­ви­зия пра­вил это­го са­мо­го про­стран­ства. Фор­маль­но это по­ста­нов­ка ран­ней но­вел­лы немец­ко­го дра­ма­тур­га и тео­ре­ти­ка те­ат­ра Хай­не­ра Мюл­ле­ра про неудач­ный ро­ман сту­ден­та с ра­бот­ни­цей фаб­ри­ки. На прак­ти­ке – по­пыт­ка непред­взя­то от­ве­тить на во­про­сы, а что та­кое во­об­ще спек­такль, как он ра­бо­та­ет и что из­ме­нит­ся, ес­ли за­ста­вить его ра­бо­тать ина­че.

Вол­ко­стре­лов раз­ру­ша­ет при­выч­ный ри­ту­ал по­хо­да в те­атр, что­бы мы уви­де­ли, из че­го, соб­ствен­но, этот ри­ту­ал со­сто­ит, ка­ко­во зна­че­ние каж­дой из его ча­стей. Ли­шив­шись в «Лю­бов­ной ис­то­рии» че­го­то, что мы при­вык­ли при­ни­мать как долж­ное, мы на­ко­нец-то мо­жем это что-то раз­гля­деть, про­ана­ли­зи­ро­вать и, воз­мож­но, от­не­стись к это­му кри­ти­че­ски – как к стран­ной, па­ра­док­саль­ной услов­но­сти.

Возь­мем тот же за­на­вес: обыч­но его за­да­ча – де­лать ви­ди­мое неви­ди­мым, «вы­клю­чать» сце­ни­че­ский мир, об­ра­щать его в ни­что, в пу­сто­ту. Здесь все на­обо­рот: неплот­ная ткань про­пус­ка­ет свет, а де­ко­ра­ции на­роч­но пе­ре­став­ля­ют так, что­бы про­из­во­дить как мож­но боль­ше шу­ма. В ито­ге зри­те­ли ста­но­вят­ся сви­де­те­ля­ми то­го, че­го, по идее, знать не долж­ны. Ре­жис­сер поз­во­ля­ет ре­аль­но­сти жиз­ни уни­что­жить ре­аль­ность те­ат­ра.

В спек­так­ле за­ня­ты два ак­те­ра и две ак­три­сы. Ро­лей в при­выч­ном по­ни­ма­нии у них нет, про­за Мюл­ле­ра раз­би­та на че­ты­ре бес­страст­ных го­ло­са. Во­пре­ки ожи­да­ни­ям, с ко­то­ры­ми зри­те­ли при­хо­дят на дра­ма­ти­че­ский спек­такль, ес­ли ак­тер вы­хо­дит на сце­ну – еще не факт, что он бу­дет го­во­рить или что го­во­рить бу­дет имен­но он. В пер­вой сцене ар­ти­сты по­яв­ля­ют­ся по од­но­му и дол­го мол­чат, гля­дя в зал. Ко­гда в сле­ду­ю­щем эпи­зо­де на­ко­нец по­яв­ля­ет­ся текст «Лю­бов­ной ис­то­рии», он зву­чит в ис­пол­не­нии ко­го-то дру­го­го, кто сей­час спря­тан за ку­ли­са­ми. А че­ло­век на сцене про­дол­жа­ет мол­чать.

«Лю­бов­ная ис­то­рия» – в ка­ком-то смыс­ле ду­эль те­ат­ра с пуб­ли­кой, и в по­след­нем эпи­зо­де у за­ла по­яв­ля­ет­ся шанс отыг­рать­ся: ар­ти­сты по­вто­ря­ют фраг­мент до тех пор, по­ка по­след­ний зри­тель не уй­дет до­мой. Неко­то­рые зри­те­ли то ли из азар­та, то ли из ме­сти оста­ют­ся до глу­бо­кой но­чи, не от­пус­кая ак­те­ров со сце­ны. Но смысл та­ко­го ре­ше­ния, ра­зу­ме­ет­ся, не в вы­зо­ве «кто ко­го пе­ре­си­дит». Ре­жис­сер ста­вит под во­прос соб­ствен­ное ав­тор­ство, поз­во­ляя зри­те­лю са­мо­сто­я­тель­но ре­шить, ка­кой дли­ны бу­дет спек­такль.

ПРА­ВА СО­БА­КИ

«Со­ба­чье серд­це» Мак­си­ма Ди­ден­ко, вы­шед­шее в ок­тяб­ре 2017- го, – то­же вы­зов пуб­ли­ке, хоть и не та­кой бес­ком­про­мисс­ный, как у Вол­ко­стре­ло­ва: те­ат­раль­ная фор­ма не так ра­ди­каль­на, но вот по­зи­ция, ко­то­рую за­нял ре­жис­сер в от­но­ше­нии хре­сто­ма­тий­но­го тек­ста, спо­соб­на раз­дра­жать. Это небы­то­вая, по­э­ти­че­ская, как все­гда у Ди­ден­ко, трак­тов­ка бул­га­ков­ской по­ве­сти: квар­ти­ра про­фес­со­ра Пре­об­ра­жен­ско­го по­хо­жа то ли на фу­ту­ри­стич­ную ла­бо­ра­то­рию, то ли на звез­до­лет из кос­ми­че­ской опе­ры, то­ва­ри­щи из до­мо­управ­ле­ния вы­гля­дят как ко­мис­са­ры с боль­ше­вист­ских агит­пла­ка­тов вре­мен Граж­дан­ской вой­ны, а внут­рен­ний мо­но­лог бро­дя­че­го пса озву­чи­ва­ет ак­три­са в маске со­вы (у Бул­га­ко­ва, ес­ли помни­те, чу­че­ло этой пти­цы укра­ша­ло ка­би­нет уче­но­го).

Пе­ре­оцен­ка куль­ту­ры – при­выч­ное за­ня­тие Ди­ден­ко, взять хо­тя бы «Цирк» в Те­ат­ре на­ций, нетри­ви­аль­ную де­кон­струк­цию пат­ри­о­ти­че­ской ста­ли­нист­ской ко­ме­дии. В «Со­ба­чьем серд­це» ре­жис­сер ата­ку­ет уже дру­гой миф – ан­ти­со­вет­ский. По­ста­нов­ка спо­рит и с Бул­га­ко­вым, и осо­бен­но с экра­ни­за­ци­ей Вла­ди­ми­ра Борт­ко, ко­то­рая в ли­це Пре­об­ра­жен­ско­го иде­а­ли­зи­ро­ва­ла до­ре­во­лю­ци­он­ную Рос­сию, а в ли­це без­об­раз­но­го Ша­ри­ко­ва де­гу­ма­ни­зи­ро­ва­ла «но­во­го че­ло­ве­ка», недву­смыс­лен­но на­ме­кая, что со­ци­аль­ное нера­вен­ство – един­ствен­ное сред­ство про­тив вар­вар­ства и де­гра­да­ции.

У Ди­ден­ко дом­ком Швон­дер и про­фес­сор Пре­об­ра­жен­ский оди­на­ко­во несим­па­тич­ны: и тот и дру­гой смот­рят на Ша­ри­ка-ша­ри­ко­ва свер­ху вниз – как на под­опыт­ное су­ще­ство, из ко­то­ро­го мож­но из­влечь вы­го­ду. Что со­бой пред­став­ля­ет он сам, их вол­ну­ет в по­след­нюю оче­редь.

Ре­жис­сер ча­сто от­сы­ла­ет зри­те­лей к ис­то­рии ис­кус­ства, осо­бен­но аван­гард­но­го. Вот и в «Со­ба­чьем серд­це» он ци­ти­ру­ет ак­ции Оле­га Ку­ли­ка, ко­то­ро­го по сей день зна­ют в ос­нов­ном как че­ло­ве­ка-со­ба­ку. Ша­рик, каким он по­ка­зан до опе­ра­ции, – точь-в-точь пер­со­наж Ку­ли­ка: бес­сло­вес­ный го­лый муж­чи­на на чет­ве­рень­ках. В 1996 г. ак­ци­о­нист на­вел шу­му на вы­став­ке Interpol в Сток­голь­ме: вме­сто то­го что­бы мир­но си­деть на це­пи в буд­ке, он стал бро­сать­ся на по­се­ти­те­лей и ку­сать их. Как вспо­ми­нал Ку­лик мно­го лет спу­стя в до­ку­мен­таль­ном филь­ме Ев­ге­ния Мит­ты о са­мом се­бе, ев­ро­пей­цы в 1990-х смот­ре­ли на ху­дож­ни­ка с пост­со­вет­ско­го про­стран­ства как на за­нят­но­го эк­зо­ти­че­ско­го зве­ря. Ку­са­ясь, он да­вал по­нять: я, мо­жет, и жи­вот­ное, но дрес­си­ров­ке не под­да­юсь и руч­ным не ста­ну.

Точ­но так же Ди­ден­ко ви­дит прав­ду Ша­ри­ко­ва: все во­круг – и бур­жу­аз­ные уче­ные, и дог­ма­тич­ные ком­му­ни­сты – хо­тят сде­лать его удоб­ным, от­ре­дак­ти­ро­вать под соб­ствен­ные нуж­ды, а он что есть си­лы со­про­тив­ля­ет­ся, агрес­сив­но от­ста­и­вая свое ма­ло ко­му при­ят­ное «я». Ша­рик устра­и­ва­ет Пре­об­ра­жен­ско­го как со­ба­ка, но не устра­и­ва­ет в но­вом ка­че­стве – не по­то­му, что пес был луч­ше че­ло­ве­ка, а по­то­му, что с че­ло­ве­ком нуж­но го­во­рить на рав­ных, счи­тать­ся с его же­ла­ни­я­ми и со­об­ща вы­стра­и­вать пра­ви­ла.

Для Ди­ден­ко сю­жет «Со­ба­чье­го серд­це» – ме­та­фо­ра лю­бой неудач­ной де­мо­кра­ти­за­ции, ко­то­рую в Рос­сии все­гда от­ка­ты­ва­ют на­зад: сна­ча­ла об­ще­ство по­лу­ча­ет го­лос, а по­том ока­зы­ва­ет­ся, что го­лос у него ка­кой-то не та­кой и что с на­морд­ни­ком и шлей­кой в об­щем-то бы­ло про­ще. По­это­му са­мая страш­ная сце­на в спек­так­ле – это вто­рая и по­след­няя опе­ра­ция, ко­гда че­ло­ве­ку воз­вра­ща­ют со­ба­чий об­лик: ме­ди­ки об­ла­ча­ют­ся в чер­ные ха­ла­ты вме­сто бе­лых, ста­вят Ша­ри­ко­ва в ма­лень­кую ван­ну, раз­де­ва­ют до­го­ла и с го­ло­вой об­ли­ва­ют чер­ной крас­кой. И он си­дит там, скор­чив­шись, гряз­ный и за­мерз­ший.-

ПРИ­ЮТ КО­МЕ­ДИ­АН­ТА

Ша­ри­ков в спек­так­ле «Со­ба­чье серд­це» похож на ху­дож­ни­ка Оле­га Ку­ли­ка в об­ра­зе че­ло­ве­ка-со­ба­ки /

ПРИ­ЮТ КО­МЕ­ДИ­АН­ТА

«Лю­бов­ную ис­то­рию» иг­ра­ют «до по­след­не­го зри­те­ля» /

Newspapers in Russian

Newspapers from Russia

© PressReader. All rights reserved.