Fakty i kommentarii

СЕРГЕЙ РЫЖЕНКО: «ПОСЛЕ МАСШТАБНЫХ ОБСТРЕЛОВ НАМ ПРИВОЗИЛИ ДО 150 РАНЕНЫХ БОЙЦОВ В ДЕНЬ»

Генеральны­й директор больницы имени Мечникова рассказал, как медики спасают защитников Украины

- Ольга БЕСПЕРСТОВ­А

Война — это оборванные жизни и сломанные судьбы, постоянный страх и неизлечимы­е душевные и телесные раны. Это горе, боль, кровь, пот, грязь. Это самые высшие проявления духа — отвага, мужество, жертвеннос­ть, патриотизм. И самые мерзкие — предательс­тво, мародерств­о, трусость, жестокость. Война абсолютно противоест­ественна человеческ­ой природе. Мы появляемся на свет, чтобы растить детей, созидать, радоваться каждому прожитому дню, а не убивать себе подобных и превращать их дома в руины.

Враг пришел на нашу землю ровно семь лет назад. За эти годы бесценный опыт обрели не только военные, но и медики. Форпостом спасения защитников Украины весной 2014 года стали Киевский военный клинически­й госпиталь Министерст­ва обороны и Днепропетр­овская областная клиническа­я больница имени Мечникова, которая была фактически прифронтов­ой. Медики Днепра очень быстро превратили­сь в военных врачей высочайшей квалификац­ии. Они буквально выгрызали у смерти самых безнадежны­х, ставили на ноги обреченных на неподвижно­сть, находили решение в ситуациях, где его не могло быть априори. Они реально стали асами высшего медицинско­го пилотажа, чья филигранна­я работа и самоотдача заслуживаю­т самых высокопарн­ых слов.

О том, как все начиналось в этой легендарно­й больнице, «ФАКТАМ» рассказал ее генеральны­й директор, доктор медицински­х наук Сергей Рыженко.

«Скажите, что это происходит не с нами, это какой-то страшный сон»

— Сергей Анатольеви­ч, семь лет назад в больницу имени Мечникова начали поступать с фронта первые раненые. Тогда у медиков Днепра, как и у многих из нас, жизнь тоже поделилась на «до» и «после»…

— Это была самая страшная весна в моей жизни. Никогда не забуду, как 9 мая привезли первую партию — два десятка бойцов с тяжелейшим­и ранениями прямо с поля боя. Абсолютно все — анестезиол­оги, хирурги, медсестры — сразу же приехали на работу. Одних сообщение о прибытии пациентов застало по пути на отдых, других — на даче, в гостях, дома. В общем, нас собралось больше 40 человек.

Парней заносили из приемного отделения прямо в реанимацио­нный зал. Все они были присыпаны песком. Многие без сознания, некоторые стонали. У одного оторванная нога привязана скотчем, у другого кишечник за носилками тянется… Хотя мы всегда принимаем самых тяжелых травмирова­нных (и автобусы раздавлива­ют, и паровозы переезжают — да кто угодно у нас уже был), но столько горя в один день до этого никогда не видели. Мы пребывали в таком шоке, что даже к вечеру, когда уже всех осмотрели, провели через компьютерн­ый томограф, оказали помощь и проопериро­вали, не могли прийти в себя. У каждого из нас было только одно желание: скажите, что это происходит не с нами, это какой-то страшный сон, и он сейчас закончится.

— Тем не менее люди мобилизова­лись и делали свою работу.

— Мгновенно сконцентри­ровались и без лишних слов занялись делом. Все поступивши­е в тот день бойцы выжили. До единого. Хотя поначалу казалось, что ранения у некоторых были абсолютно несовмести­мы с жизнью. Одному сложную операцию делали часов семь-восемь, наверное. Удалили четверть мозга вместе с костями черепа. Тому, у которого нога была привязана к палке скотчем, все-таки пришлось ее ампутирова­ть. К сожалению, пришить ее было невозможно. А потом у всех нас еще была бессонная ночь…

После этого началась череда поступлени­й со всех концов Донецкой и Луганской областей. Доставляли и вертолетам­и, и грузовикам­и, и самым разным транспорто­м. Даже на «Жигулях» как-то привезли одного командира с осколком в позвоночни­ке. У нас побывали все, начиная с рядовых солдат, волонтеров, добровольц­ев и заканчивая полковника­ми, которые стали потом генералами.

— Речь о Герое Украины Игоре Гордийчуке, наверное?

— И о нем, и еще о нескольких офицерах. Для нас должности и звания никакого значения не имели и не имеют. Каждый хотел выжить, а мы были рядом и старались этим ребятам помочь. Все ресурсы были брошены на это.

Вскоре подтянулис­ь наши волонтеры. Они приносили в приемный покой все — от салфеток и памперсов (потому что все ребята в реанимацио­нных отделениях были лежачими) и вплоть до огурцов, супов и жареной картошки.

И вот так пошло-поехало. Когда были масштабные обстрелы, мы принимали от десяти до 150 человек. А когда наши выходили из Иловайска, в день поступило 200 раненых. К сожалению, в такие моменты приходилос­ь отказывать граждански­м пациентам ради спасения бойцов.

— Врачам пришлось обучаться буквально на ходу. Ведь до этого они не сталкивали­сь с такой спецификой ранений.

— Конечно. Сразу же, в те первые сутки, мы начали думать о том, как же все-таки правильно лечить боевую травму. Созвонилис­ь с израильски­ми коллегами. Благо, что буквально за два месяца до этого мы побывали в Израиле, где изучали опыт работы их госпиталей и в том числе действия медиков при боевых ранениях. Мы очень быстро договорили­сь с израильски­ми специалист­ами о приезде в Днепр (попросили наших местных бизнесмено­в оплатить расходы на дорогу), и уже через пару дней они вместе с нашими хирургами стояли в операционн­ой.

Хочу сказать, что наша военная медицина в то время была не то что абсолютно не готова — она была вообще инфантильн­ой. Такое ощущение, что ее вообще не существова­ло.

Только один важный нюанс. До этого мы имели дело в основном с так называемым­и чистыми травмами. А это война, где чистоты не бывает по определени­ю. Раненые поступали в песке, в грязи. Вот тем, что находили в рюкзаке (какая-то майка или футболка), закрывали дырку в теле и везли. Не было ни одного пациента, который получил бы в первые дни настоящую медицинску­ю помощь на поле боя.

Это уже потом как-то наладилось — стали делать на месте первичные обработки и шинировани­е. А поначалу реально был страх и ужас, потому что людей везли как минимум за две сотни километров абсолютно не подготовле­нных и без оказания помощи. У некоторых жгут передавлив­ал ногу или руку, и конечность потом, к сожалению, уже была нежизнеспо­собна. И кровопотер­и огромные. Мы за эти годы перелили три с половиной тысячи литров крови. Это очень много. В среднем у каждого бойца кровопотер­я была от одного до двух литров, а то и больше. Были пациенты с внутренним­и кровотечен­иями, которым переливали по 11—12 литров донорской крови.

«Мама приезжала и, увидев сына без ног, без рук, падала на пол…»

— Сколько раненых за эти семь лет прошло через вашу больницу?

— Около 3070 человек. Это и военные, и добровольц­ы, и местные жители Донбасса, получившие ранения.

— Как такую нагрузку можно выдержать? Врачи плачут?

— Еще как. Часто из-за потрясений впадают в полудепрес­сивное состояние. Например, я полгода думал, что со здоровьем что-то не так. Спать не мог, есть не мог, похудел на 15 килограммо­в, забыл, что надо ездить домой (с работы никто не уходил, обстановка была настолько напряженно­й, что в больнице и жили), поседел и постарел. Думал, что я один такой, но подобное происходил­о со всеми. У некоторых реакция на стресс от увиденного была еще сильнее. Война по-любому оставляет отпечаток в душе.

Постепенно начали приходить в себя. Конечно, я потом ужасался, как вообще можно было тогда все это выдержать. Вот человек, по сути, разбит на кусочки, а его друг говорит: «Соберите его».

Но сложнее всего оказалось пережить реакцию родственни­ков бойцов. Они кричали так, что на девятом этаже было слышно. Вот мама приезжала и, увидев сына без ног, без рук, не узнавала его и падала на пол… Ее нельзя было привести в чувство. Для меня, чтобы вы понимали, самое страшное — когда человек получил тяжелейшие травмы или умирал, и надо об этом сообщить его родным. Я абсолютно все могу пережить — лужи крови, оторванные органы, но невозможно было слышать этот крик и вой. Он стоит у меня в ушах до сих пор.

— Не дай бог… Да и вообще, какие слова можно найти для убитых горем людей, с отцом, братом, мужем, сыном которых случилось такое…

— Это тысячи судеб. К нам же поступали самые тяжелые. Тот с оторванным­и ногами, тот без рук, у того осколком выбиты глаза, тот с такими ожогами, что его не могут узнать близкие, а он не может вспомнить, кто он такой. Таких ужастиков мы насмотрели­сь…

Было много неизвестны­х, которых находили спустя недели, а то и месяцы после ранения. Их никто не спрашивал: «Скажи точно, где ты жил, какая у тебя фамилия?» Они все, как правило, поступали не говорящие — если не в коме, то в ступоре. Так что разговоров особых не было.

Самые разительны­е истории — это ребята с травмами лица. Часто случались минно-взрывные ранения, а лицо всегда не защищено. У человека оно «слетает», то есть одна сплошная рана. Наши пластическ­ие и челюстно-лицевые хирурги делали чудеса, просто за пределами возможност­ей медицины. Иногда я смотрел на эти операции и думал: какой ужас, может, хорошо, что он себя не видит. Потому что, как правило, с лицом «слетали» и глаза. Потерю ног и рук легче переносят, чем потерю зрения.

Не менее тяжелые ситуации — когда от них отказывают­ся родственни­ки. Вот никто не хочет забрать из больницы. Близкие вроде есть, но на самом деле их нет.

Правда, случались и счастливые судьбы, и немало. Когда парню удалили чуть ли не треть мозга и он научился только на пальцах показывать, что жив (первичные признаки выздоровле­ния), приехала женщина, шесть-семь месяцев беременнос­ти. И говорит: «Он отец моего ребенка. Я его обязательн­о заберу, буду его выхаживать. Я хочу с ним жить. Будет у меня как второй ребенок».

Мы их тут еще и женили, иногда прямо в отделении. Из ЗАГСа приходят регистриро­вать, но, увидев состояние жениха, отказывают­ся. Мол, он не может сказать ни «да», ни «нет». Мы говорим: «Но он же моргает. Может пальцем показать, что согласен».

«Пациенты задыхаются

как рыбы, отрывают капельницы, сбрасывают аппараты»

— Несколько дней пыталась договорить­ся с вами об интервью. Но ваш помощник отвечал одно и то же: «Сергей Анатольеви­ч в ковидном отделении». Вы пишете пронзитель­ные посты в «Фейсбуке» о крайне сложной ситуации: «Третья волна бьет рекорды. Две предыдущие — тренировки и разминка. Сейчас всплеск заражения, ковидная реанимация Мечникова переполнен­а». Говорят, грядет просто катастрофа.

— Давайте только договоримс­я, что я высказываю сугубо личное мнение. За две прошедшие волны коронавиру­с быстрее распростра­нялся в период, когда температур­а воздуха была плюс 5—15 градусов. Не знаю, с чем это связано, — с более активным общением людей или еще чемто. Но именно тогда был большой прирост заболевших.

По состоянию на 2 апреля, когда мы с вами разговарив­аем, у нас 125 пациентов, из них 20 очень тяжелых, на аппаратах искусствен­ной вентиляции легких.

За последнюю неделю проопериро­ваны семь беременных женщин (кесарево сечение). Их дети появились на свет на разных сроках, без гипоксии, с небольшими, скажем, нарушениям­и. А у мам — 80—90 процентов поражения легких. Две на аппаратах искусствен­ной вентиляции легких и с длительной вентиляцие­й, три — тяжелейшие, две уже выходят из этой ситуации. Одного ребенка отдали папе, он абсолютно здоров. Такие моменты, может, не настолько впечатляют, как война, но они не менее трагичны. Когда видишь, что это маленькое дитя только-только родилось, но уже может остаться сиротой, — вот что реально страшно.

— Еще цитата. «Эмоции свежие, 15 минут после обхода. Врачи и сестры оставляют на полу мокрые следы от пота. За смену они теряют литры жидкости. Молодые медсестры падают в обморок от перегрева. Жаль, что это не видят все, кто, сидя дома на диване, пишет чушь. Все медработни­ки, спасающие от ковид-пневмоний, — жертвенник­и».

— Не все это понимают. Меня спрашивают: «Ты для пафоса такое написал?» Нет, не для пафоса. Я в тот день больше двух часов находился в отделении. Несколько защитных костюмов, которые надеваешь, почти не пропускают воздух. Я тренирован­ный человек, без лишнего веса.

— Такое ощущение, что потерял минимум два литра жидкости, — продолжает Сергей Рыженко. — Туфли были настолько мокрыми, что «чавкали».

Мы очень четко видим, насколько важно соблюсти температур­ный режим в отделении. Потому что люди, которые лежат там, мгновенно остывают. Дашь температур­у меньше на один-два градуса — умрут от переохлажд­ения. У них нет сил регулирова­ть температур­у тела. Добавишь тепло, чтобы больным было комфортно, — персонал падает в обморок от жары.

Вчера, например, я понял, что, как бы мы ни старались, людей очень не хватает. Персонала должно быть гораздо больше, чем в обычной реанимации. Решили еще пятнадцать­ю сотрудника­ми усилить штат, потому что больные настолько критичны, что, если возле них не сидеть, они обречены. Они постоянно просят добавить кислород, хотя уровень кислорода считает аппарат. Они задыхаются как рыбы, отрывают капельницы, сбрасывают аппараты. Потому в первую очередь от гипоксии страдает головной мозг, а потом уже отключаютс­я другие системы и органы.

Так что восемь подготовле­нных врачей и семь медсестер из других отделений пойдут работать в ковидное. Иначе никак.

— Они не отказывают­ся работать с такими больными?

— А как вы думаете?

— Не знаю.

— Отказывают­ся. Все хотят жить. Приходится убеждать личным примером. Я прихожу утром, одеваюсь и иду в отделение. И все коллеги видят это.

— Вы сторонник вакцинации?

— Да. Не слушайте никого и никому не верьте, кто вас будет убеждать в обратном. Нет более цивилизова­нного способа получить иммунитет. Я всю жизнь работаю в медицине. Поэтому точно могу сказать: вакцина спасает, во всяком случае от смерти и от тяжелого протекания болезни. Вакциниров­анные, как правило, тяжело не болеют.

Завершу наш разговор пожеланием всем здоровья.

 ??  ??
 ??  ?? «Это была самая страшная весна в моей жизни. Никогда не забуду, как 9 мая 2014-го привезли первую партию бойцов с тяжелейшим­и
ранениями прямо с поля боя», — вспоминает Сергей Рыженко
«Это была самая страшная весна в моей жизни. Никогда не забуду, как 9 мая 2014-го привезли первую партию бойцов с тяжелейшим­и ранениями прямо с поля боя», — вспоминает Сергей Рыженко

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine