МОН­ТЕ­С­КЬЕ: ЗА­КО­НО­ДА­ТЕЛЬ ДЕ­МО­КРА­ТИИ

Lichnosti - - В НОМЕРЕ - ОЛЬ­ГА ПЕ­ТУ­ХО­ВА

«ОД­НИ НА­ЗЫ­ВА­ЮТ СВО­БО­ДОЙ ВОЗ­МОЖ­НОСТЬ С ЛЕГ­КО­СТЬЮ НИЗЛАГАТЬ ТО­ГО, КО­ГО ОНИ НА­ДЕ­ЛИ­ЛИ ТИ­РА­НИ­ЧЕ­СКОЙ ВЛА­СТЬЮ; ДРУ­ГИЕ – ПРА­ВО ИЗ­БИ­РАТЬ ТО­ГО, КО­МУ ОНИ ДОЛЖ­НЫ ПО­ВИ­НО­ВАТЬ­СЯ; ТРЕ­ТЬИ – ПРА­ВО НО­СИТЬ ОРУ­ЖИЕ И СО­ВЕР­ШАТЬ НА­СИ­ЛИЯ; ЧЕТ­ВЕР­ТЫЕ ВИ­ДЯТ ЕЕ В ПРИ­ВИ­ЛЕ­ГИИ СО­СТО­ЯТЬ ПОД УПРАВ­ЛЕ­НИ­ЕМ ЧЕ­ЛО­ВЕ­КА СВО­ЕЙ НА­ЦИ­О­НАЛЬ­НО­СТИ...»

ОД­НА­КО «СВО­БО­ДА, В ПЕРВУЮ ОЧЕ­РЕДЬ, ЕСТЬ ПРА­ВО ДЕ­ЛАТЬ ВСЕ, ЧТО ДОЗ­ВО­ЛЕ­НО ЗА­КО­НА­МИ» – ЭТО СУЖ­ДЕ­НИЕ ПИ­СА­ТЕ­ЛЯ И ФИ­ЛО­СО­ФА МОН­ТЕ­С­КЬЕ ЕЩЕ ЧЕ­ТЫ­РЕ СТО­ЛЕ­ТИЯ НА­ЗАД ОПРЕ­ДЕ­ЛИ­ЛО СУТЬ ЕВ­РО­ПЕЙ­СКОЙ ДЕ­МО­КРА­ТИИ; ГЕ­НИ­АЛЬ­НАЯ ИДЕЯ МЫС­ЛИ­ТЕ­ЛЯ О РАЗ­ДЕ­ЛЕ­НИИ ЗА­КО­НО­ДА­ТЕЛЬ­НОЙ, СУ­ДЕБ­НОЙ И ИС­ПОЛ­НИ­ТЕЛЬ­НОЙ ВЛА­СТЕЙ ПО­ВЕР­НУ­ЛА К ПРО­ГРЕС­СУ ПО­ЛИ­ТИ­ЧЕ­СКОЕ МИ­РО­ВОЗ­ЗРЕ­НИЕ ЧЕ­ЛО­ВЕ­ЧЕ­СТВА. ТРУ­ДЫ МОН­ТЕ­С­КЬЕ НЕ ВЕТ­ША­ЮТ, А САМ ОН И В НА­ШИ ДНИ – ГРАЖ­ДА­НИН МИ­РА, ЗА­КО­НО­ДА­ТЕЛЬ ЕГО ПРАВ И СВО­БОД

МОН­ТЕ­С­КЬЕ

ФИ­ЛО­СОФ С ТЕМ­ПЕ­РА­МЕН­ТОМ ГАСКОНЦА

Один из пер­вых био­гра­фов Мон­те­с­кье, его со­оте­че­ствен­ник Альберт Со­рье так на­чи­на­ет свое по­вест­во­ва­ние: «Част­ная жизнь Мон­те­с­кье не име­ет ни ма­лей­ше­го ин­те­ре­са: она ни в чем не осве­ща­ет его тру­дов. Он был свет­ский че­ло­век и мыс­ли­тель. Он счел бы нескром­ным са­мо­го се­бя, ес­ли бы стал за­ни­мать со­бою дру­гих…» Но Со­рье яв­но лу­ка­вит, и за из­лиш­ней рез­ко­стью его суж­де­ния кро­ет­ся до­сад­ная для био­гра­фа нехват­ка фак­тов. На са­мом же де­ле то немно­гое, что до­под­лин­но из­вест­но о Мон­те­с­кье, при­вно­сит жи­во­сти и в его фи­ло­соф­ские тру­ды, и в ас­ке­тич­ные па­рад­ные порт­ре­ты. И то­гда за рез­ко очер­чен­ным, год­ным для че­кан­ки ме­да­ли, про­фи­лем от­кры­ва­ет­ся че­ло­век ве­се­ло­го гас­кон­ско­го нра­ва; немно­го ску­пой, немно­го небреж­ный, слег­ка тще­слав­ный; но, по су­ти, сер­деч­ный и «смот­ря­щий на мир с вос­хи­ще­ни­ем».

БА­РО­НЫ ЗАМ­КА ЛА-БРЕД

Шарль-Луи де Се­кон­да, бу­ду­щий ба­рон де Ла-Бред и де Мон­те­с­кье, ро­дил­ся 18 ян­ва­ря 1689 го­да в зам­ке Ла-Бред, рас­по­ло­жен­ном в два­дца­ти ки­ло­мет­рах от го­ро­да Бор­до, на юго-за­па­де Фран­ции. Ро­ди­те­ли Мон­те­с­кье, как мы бу­дем на­зы­вать его для удобства, хоть то­гда он еще пра­ва на эту фа­ми­лию не по­лу­чил, це­ни­ли воль­ный уклад про­вин­ци­аль­ной жиз­ни и сто­ро­ни­лись пусть рос­кош­но­го, но льсти­во­го и ли­це­мер­но­го дво­ра Лю­до­ви­ка XIV. Их ро­до­вое по­ме­стье бы­ло огром­ным, и Шар­лю-Луи как пер­вен­цу пред­сто­я­ло уна­сле­до­вать и за­мок, и об­шир­ные окрест­ные зем­ли. Уже в зре­лые го­ды Мон­те­с­кье не раз при­зна­вал­ся в люб­ви к сво­ей ста­рин­ной кре­по­сти и ле­си­стым уго­дьям. «Это од­но из са­мых пре­крас­ных мест во Фран­ции. Здесь при­ро­да буд­то под­ни­ма­ет­ся утром с по­сте­ли в чу­дес­ном пе­нью­а­ре», – с ис­тин­но фран­цуз­ским изя­ще­ством го­ва­ри­вал он, и каж­дый раз с нескры­ва­е­мой ра­до­стью воз­вра­щал­ся из пу­те­ше­ствий в род­ные пе­на­ты. За­мок Ла-Бред, пре­крас­но со­хра­нив­ший­ся и до на­ших дней, был вы­стро­ен в 1308 го­ду пред­ка­ми ма­те­ри Мон­те­с­кье. Во вре­ме­на Ре­нес­сан­са он под­верг­ся не-

ко­то­рой ре­кон­струк­ции, от­че­го при­об­рел вид го­ти­че­ской кре­по­сти в фор­ме мно­го­гран­ни­ка с семнадцать­ю сто­ро­на­ми. По­чер­нев­шие от вре­ме­ни ка­мен­ные баш­ни, ров, за­пол­нен­ный во­дой, и подъ­ем­ные мо­сты до­пол­ня­ли кар­ти­ну кре­пост­ных укреп­ле­ний – не столь мрач­ных, сколь доб­рот­ных. Во вре­ме­на Мон­те­с­кье в зам­ке бы­ла огром­ная биб­лио­те­ка, за­ни­мав­шая 145 квад­рат­ных мет­ров по­ме­ще­ний вто­ро­го эта­жа. Три ты­ся­чи то­мов – это, ве­ро­ят­но, бы­ла од­на из бо­га­тей­ших част­ных книж­ных кол­лек­ций Ев­ро­пы. Отец Шар­ля-Луи при­над­ле­жал к так на­зы­ва­е­мой «су­деб­ной ари­сто­кра­тии», был ин­тел­лек­ту­а­лом, об­ла­дал в рав­ной ме­ре шар­мом и де­ло­вой хват­кой: бу­дучи млад­шим сы­ном, он не на­сле­до­вал ро­до­вых зе­мель, за­то вы­год­но же­нил­ся, по­лу­чив в при­да­ное за же­ной за­мок и по­ме­стье. Мать Шар­ля про­ис­хо­ди­ла из ан­глий­ско­го ро­да Пе­нель, осев­ше­го во Фран­ции по окон­ча­нии Сто­лет­ней вой­ны. Она слы­ла жен­щи­ной крот­кой, ра­зум­ной и ис­то­во ре­ли­ги­оз­ной. В по­ме­стье су­пру­гов ца­ри­ли ста­рые доб­рые пат­ри­ар­халь­ные нра­вы, а гос­по­да от­ли­ча­лись за­вид­ной де­мо­кра­тич­но­стью: со­хра­нил­ся мо­лит­вен­ник кре­стьян­ки с над­пи­сью, сде­лан­ной в день кре­ще­ния Шар­ля-Луи: «Се­год­ня окре­сти­ли сы­на на­ше­го се­ньо­ра, вос­при­ем­ни­ком его был бед­ный ни­щий при­хо­да Шарль, для то­го что­бы оста­вить ему на всю жизнь память, что бед­ные – бра­тья его…»

ЛИ­БЕ­РАЛЬ­НО ВОС­ПИ­ТАН­НЫЙ

В се­мье, по­ми­мо Шар­ля, по­яви­лось еще чет­ве­ро де­тей: три до­че­ри (од­на умер­ла в мла­ден­че­стве, две дру­гие, по­взрос­лев, ушли в мо­на­стырь) и сын Жо­зеф, впо­след­ствии при­няв­ший цер­ков­ный сан. По обы­чаю то­го вре­ме­ни дво­рян­ских де­тей от­да­ва­ли кор­ми­ли­цам, так же по­сту­пи­ли и с Шар­лем – и до трех лет он оста­вал­ся в се­мей­стве мель­ни­ка. От мест­ной детворы Шарль пе­ре­нял гас­кон­ское на­ре­чие про­сто­лю­ди­нов. И хо­тя позд­ней­шее вос­пи­та­ние при­да­ло его ре­чи свет­ско­го лос­ка, Мон­те­с­кье не упус­кал слу­чая ще­голь­нуть пер­че­ным гас­кон­ским слов­цом. Под­рос­ше­го Шар­ля вер­ну­ли в ро­ди­тель­ский за­мок, а немно­го по­го­дя от­да­ли

в де­ре­вен­скую шко­лу – ро­ди­те­ли оста­ва­лись по­сле­до­ва­тель­ны в сво­ей при­вер­жен­но­сти про­сто­те. Без­за­бот­ную идил­лию дет­ства раз­ру­ши­ла смерть ма­те­ри: в 1696 го­ду она умер­ла – ве­ро­ят­но, от ослож­не­ния при ро­дах. Шар­лю то­гда ед­ва ис­пол­ни­лось семь лет, и ран­нее си­рот­ство, несо­мнен­но, ска­за­лось на его ха­рак­те­ре: он из­бе­гал яв­но­го про­яв­ле­ния чувств и боль­ше до­ве­рял­ся уму, чем серд­цу. Один­на­дца­ти­лет­не­го Шар­ля отец ре­шил­ся от­дать на вос­пи­та­ние в иезу­ит­ский кол­леж. Вы­бор пал на пан­си­он ор­де­на ора­то­ри­ан­цев в Жю­льи под Парижем. К счастью для Мон­те­с­кье, за­ве­де­ние от­ли­ча­лось боль­шим ли­бе­ра­лиз­мом, и спу­стя пять лет юно­ша вы­шел из кол­ле­жа, по­чти не про­дви­нув­шись в по­сти­же­нии ор­то­док­саль­но­го ка­то­ли­циз­ма. Ско­рее на­про­тив: клас­си­че­ская ли­те­ра­ту­ра, фи­ло­со­фия, ора­тор­ское ис­кус­ство и ма­те­ма­ти­ка при­ви­ли ему вкус к воль­но­дум­ству и тя­гу к на­уч­но­му по­сти­же­нию ми­ра. Уче­бе он отдавался це­ли­ком, и, по сви­де­тель­ству од­но­го из вос­пи­та­те­лей, мо­на­ха Ан­д­риэ, в кол­ле­же «об­на­ру­жил та­кое тру­до­лю­бие, что его на­до бы­ло ско­рее воз­дер­жи­вать, неже­ли по­ощ­рять к чте­нию». По воз­вра­ще­нии в за­мок Мон­те­с­кье был вы­нуж­ден взять­ся за изу­че­ние фран­цуз­ских за­ко­нов и бес­чис­лен­ных ком­мен­та­ри­ев к ним – Шарль при­над­ле­жал к ди­на­стии чле­нов пар­ла­мен­та Бор­до, что огра­ни­чи­ва­ло вы­бор его ка­рье­ры сфе­рой юрис­пру­ден­ции. Он са­мо­сто­я­тель­но со­ста­вил план за­ня­тий, но учил­ся бо­лее из чув­ства дол­га, чем из ин­те­ре­са к пред­ме­ту: «По­сле окон­ча­ния кол­ле­жа мне да­ли в ру­ки кни­ги по пра­во­ве­де­нию, я стал ис­кать идею пра­ва, но ни­че­го сто­я­ще­го так и не до­стиг», – пи­сал он впо­след­ствии. И все же в 1708 го­ду мо­ло­дой че­ло­век по­лу­чил сте­пень ли­цен­ци­а­та пра­ва в уни­вер­си­те­те Бор­до. А за­вер­шил об­ра­зо­ва­ние в Па­ри­же, где при­сут­ство­вал на мно­гих су­деб­ных про­цес­сах. Уже в это вре­мя, по сло­вам са­мо­го Мон­те­с­кье, у него за­ро­ди­лась идея тру­да «О ду­хе за­ко­нов».

В БОР­ДО­СКИЕ АКА­ДЕ­МИ­КИ

Но по­на­ча­лу по­ис­ки соб­ствен­но­го при­зва­ния уво­ди­ли Мон­те­с­кье да­ле­ко за пре­де­лы на­у­ки о пра­ве. На дво­ре сто­ял XVIII век, во­шед­ший в ис­то­рию как эпо­ха Про­све­ще­ния. Мо­ло­дежь от­вер­га­ла сле­пую ве­ру в дог­ма­ты церк­ви, со­зда­вая ку­ми­ра из соб­ствен­но­го ра­зу­ма. Она огля­ды­ва­лась на Воз­рож­де­ние и воз­вра­ща­ла ми­ру его гу­ма­ни­сти­че­ские иде­а­лы. Идеи граж­дан­ско­го ра­вен­ства и брат­ства – пред­вест­ни­ки Ве­ли­кой фран­цуз­ской ре­во­лю­ции – уже об­ре­та­ли кон­крет­ные фор­мы. Ста­ло модно го­во­рить о про­грес­се и, тем бо­лее, спо­соб­ство­вать ему. Бор­до в ту по­ру был цен­тром куль­тур­ной жиз­ни про­вин­ции. Мест­ная эли­та – ад­во­ка­ты, чле­ны ма­ги­стра­ту­ры, а так­же да­мы, ин­те­ре­су­ю­щи­е­ся ли­те­ра­ту­рой, ис­кус­ством и на­у­кой, – со­зда­ли некий кру­жок ин­тел­лек­ту­а­лов, со вре­ме­нем пе­ре­рос­ший в Бор­до­скую ака­де­мию. Мон­те­с­кье, ко­то­рый по оче­ре­ди увле­кал­ся ед­ва ли не все­ми есте­ствен­ны­ми на­у­ка­ми (ана­то­ми­ей, бо­та­ни­кой, фи­зи­кой…), был из­бран в ее ря­ды. На­зва­ния до­кла­дов, на­пи­сан­ных им для Ака­де­мии, зву­чат крас­но­ре­чи­во: «Ис­сле­до­ва­ния о сущ­но­сти бо­лез­ней», «О при­чи­нах эхо», «О по­ли­ти­ке римлян в об­ла­сти ре­ли­гии», «О на­зна­че­нии по­чеч­ных же­лез»… Стиль до­кла­дов от­ли­чал­ся изя­ще­ством и ост­ро­уми­ем, а идеи (увы!) бы­ли в рав­ной ме­ре ори­ги­наль­ны и бес­по­лез­ны. И лишь со­сре­до­то­чен­ность на мыс­ли и уме­ние вы­де­лить «сцеп­ле­ние при­чин» вы­да­ва­ло в ав­то­ре бу­ду­ще­го ге­ния со­ци­аль­ных на­ук. В 1713 го­ду умер отец на­ше­го ге­роя, и 24-лет­ний Мон­те­с­кье стал вла­дель­цем ро­до­во­го по­ме­стья Се­кон­да. Его глав­ным бо­гат­ством бы­ли ви­но­град­ни­ки, а ста­биль­но вы­со­кий спрос на мест­ные ви­на поз­во­лял рас­счи­ты­вать на без­бед­ное бу­ду­щее. Шарль-Луи имел де­ло­вую жил­ку и успеш­но управ­лял име­ни­ем, а так­же за­се­дал в пар­ла­мен­те Бор­до – ор­гане вла­сти, во мно­гом схо­жем с ны­неш­ним апел­ля­ци­он­ным су­дом.

А К ПРИ­ДА­НО­МУ – ЖЕ­НА

Две­ри луч­ших до­мов охот­но рас­па­хи­ва­лись пе­ред об­ра­зо­ван­ным и ро­до­ви­тым юно­шей, а да­мы ис­ка­ли его об­ще­ства. Но стра­сти ма­ло вол­но­ва­ли Мон­те­с­кье, ис­кал он ско­рее за­ба­вы, и его от­но­ше­ние к жен­ской влюб­лен­но­сти оста­ва­лось скеп­тич­ным и рас­су­доч­ным. Поз­же, огля­ды­ва­ясь на про­жи­тое, он при­зна­вал­ся: «я был слиш­ком счаст­лив в сво­ей юно­сти, что­бы при­вя­зы­вать­ся к жен­щи­нам, о ко­то­рых я знал, что они ме­ня лю­би­ли; раз я пе­ре­ста­вал ве­рить в это, я сра­зу уда­лял­ся от них». Немуд­ре­но, что его взгля­ды на брак (при та­ком-то здра­во­мыс­лии) бы­ли из­лишне праг­ма­тич­ны­ми.

По пре­да­нию, же­ну для пле­мян­ни­ка подыс­кал без­дет­ный дя­дя, ба­рон де Мон­те­с­кье, ко­то­рый ви­дел в Шар­ле на­след­ни­ка. Невеста, Жанна Лар­тиг, бы­ла де­вуш­кой некра­си­вой, хро­мой, с нелег­ким ха­рак­те­ром, но со­лид­ным при­да­ным: ста ты­ся­ча­ми ливров и на­след­ствен­ны­ми пра­ва­ми на по­ме­стье ее от­ца Кле­рак. Бра­ко­со­че­та­ние со­сто­я­лось 30 ап­ре­ля 1715 го­да в церк­ви

Сан-Мишель го­ро­да Бор­до. Вен­ча­ние обо­шлось без го­стей и род­ствен­ни­ков, а двое сви­де­те­лей ед­ва су­ме­ли рас­пи­сать­ся в цер­ков­ной кни­ге. Та­кие стран­но­сти объ­яс­ня­лась тем, что невеста бы­ла каль­ви­нист­кой – то есть ере­тич­кой в гла­зах ка­то­ли­ков. Но для Мон­те­с­кье, на­пи­сав­ше­го рас­суж­де­ние о том, что язы­че­ские фи­ло­со­фы не за­слу­жи­ва­ют веч­ных му­че­ний, во­прос сво­бо­ды ве­ро­ис­по­ве­да­ния ре­шал­ся про­сто: каж­дый во­лен ве­рить, как ему угод­но. Же­на Мон­те­с­кье, ве­ро­ят­но, за­слу­жи­ва­ла ува­же­ния: в от­сут­ствие му­жа она са­мо­сто­я­тель­но ве­ла де­ла по­ме­стья и, в об­щем, ми­ри­лась с по­ло­же­ни­ем за­твор­ни­цы. Мон­те­с­кье ни­ко­гда не брал ее с со­бою в свет, не счи­тал долж­ным хра­нить ей вер­ность, и все же их брак оправ­дал свою цель – Жанна ро­ди­ла су­пру­гу тро­их де­тей: сы­на Жа­на Ба­ти­ста (он на­сле­до­вал от­цу и по­свя­тил се­бя на­у­ке) и двух до­че­рей – Ма­рию и Де­ни­зу. Млад­шая, Де­ни­за, по­яви­лась на свет во вре­мя пу­те­ше­ствия Мон­те­с­кье по Ев­ро­пе, так что их «зна­ком­ство» со­сто­я­лось, ко­гда Де­ни­зе по­шел чет­вер­тый год. Де­воч­ка ста­ла лю­би­ми­цей Мон­те­с­кье (хо­тя он от­но­сил­ся к де­тям до­воль­но су­ро­во) и, по­взрос­лев, с ра­до­стью бра­ла на се­бя обя­зан­но­сти сек­ре­та­ря при ста­ре­ю­щем от­це.

«МОН­ТЕ­С­КЬЕ» ПО НА­СЛЕД­СТВУ

До сво­е­го 27-летия, то есть вплоть до 1716 го­да, Шарль-Луи име­но­вал­ся ба­ро­ном Ла-Бред. И толь­ко по­сле смер­ти сво­е­го дя­ди Мон­те­с­кье он уна­сле­до­вал имя, ко­то­рое и оста­вил в ис­то­рии. В при­да­чу к но­во­му име­ни (и со­сто­я­нию дя­ди) он по­лу­чил и вид­ное по­ло­же­ние пре­зи­ден­та пар­ла­мен­та Бор­до. О том, сколь вы­со­кой бы­ла эта долж­ность, мож­но су­дить по цене, ко­то­рую бы­ли го­то­вы за­пла­тить за нее кон­ку­рен­ты: от 500 ты­сяч до мил­ли­о­на ливров. По­на­ча­лу Мон­те­с­кье с рве­ни­ем взял­ся за ис­пол­не­ние сво­их обя­зан­но­стей. Вре­мя пе­ре­мен, при­шед­шее по­сле смер­ти Лю­до­ви­ка XIV, су­ли­ло на­деж­ды на воз­вра­ще­ние пар­ла­мен­там их преж­них при­ви­ле­гий: за­яв­лять ко­ро­лю о несо­вер­шен­стве из­дан­ных им ука­зов и за­ко­нов. Од­на­ко «пар­ла­мент­ская вес­на» при Фи­лип­пе Ор­ле­ан­ском быст­ро увя­ла. По­ряд­ки аб­со­лют­ной мо­нар­хии сно­ва взя­ли верх, а оп­по­зи­ци­он­ный па­риж­ский парламент в пол­ном со­ста­ве был вы­слан в про­вин­цию. Ве­ро­ят­но, ко­гда Мон­те­с­кье убе­дил­ся, что он не в си­лах при­ни­мать неза­ви­си­мые по­ли­ти­че­ские ре­ше­ния, а его парламент не спо­со­бен за­щи­тить граж­дан от без­за­ко­ния мо­нар­ха, вы­со­кий пост пре­зи­ден­та пар­ла­мен­та Бор­до утра­тил в его гла­зах вся­кий смысл. «Он не ин­те­ре­со­вал­ся про­цес­са­ми, пи­тал от­вра­ще­ние к су­деб­ным пис­цам, смот­рел на ад­во­ка­тов с пре­не­бре­же­ни­ем, а на про­си­те­лей – с пре­зре­ни­ем. Его энер­гия об­ра­ти­лась в сто­ро­ну на­уч­ной лю­бо­зна­тель­но­сти и ум­ствен­ных развлечени­й», – пи­сал о том пе­ри­о­де жиз­ни мыс­ли­те­ля Альберт Со­рье. И вер­но: Мон­те­с­кье увлек­ся за­ня­ти­я­ми, его до­кла­ды и ре­фе­ра­ты для Бор­до­ской ака­де­мии охва­ты­ва­ли все боль­шее

чис­ло тем. По­яви­лись ста­тьи «О тя­же­сти», «О при­ли­вах и от­ли­вах», «О про­зрач­но­сти тел». Он по-преж­не­му рья­но ис­кал ос­нов­ной пред­мет сво­е­го ис­сле­до­ва­ния – но по­ка что, по-ви­ди­мо­му, не на­хо­дил.

«ПЕР­СИД­СКИЕ ПИСЬ­МА»

«Мой ум – фор­ма, и в ней от­ли­ва­ют­ся все­гда од­ни и те же порт­ре­ты», – го­во­рил Мон­те­с­кье. Несо­мнен­но, порт­ре­ты спи­сы­ва­лись с эли­ты со­вре­мен­но­го ему об­ще­ства, при­чем, впер­вые ре­шив­шись на­ри­со­вать кар­ти­ну фран­цуз­ской дей­стви­тель­но­сти, Мон­те­с­кье не удер­жал­ся от… шаржа. Свои «Пер­сид­ские пись­ма» он го­то­вил тай­но, и опуб­ли­ко­вал в 1721 го­ду. Кни­га бы­ла от­пе­ча­та­на в Ру­ане, но име­ла по­мет­ку ам­стер­дам­ско­го из­да­те­ля. Ав­тор оста­вал­ся для чи­та­те­лей ано­ни­мом, хо­тя в пре­ди­сло­вии он про­зрач­но на­ме­кал на зна­чи­тель­ность соб­ствен­ной пер­со­ны: «Ес­ли узна­ют, кто я, ста­нут го­во­рить: “Кни­га не со­от­вет­ству­ет его ха­рак­те­ру; ему сле­до­ва­ло бы упо­треб­лять вре­мя на что-ни­будь луч­шее; это недо­стой­но се­рьез­но­го че­ло­ве­ка”». Несо­мнен­но, Мон­те­с­кье осто­рож­ни­чал. Пе­ред вы­хо­дом кни­ги он спро­сил со­ве­та у неко­е­го ка­то­ли­че­ско­го на­став­ни­ка, от­ца Де­мо­ле. Тот от­го­ва­ри­вал ав­то­ра пе­ча­тать кни­гу, но, по пре­да­нию, до­ба­вил: «она бу­дет про­да­вать­ся, как хлеб». Кни­га дей­стви­тель­но име­ла бле­стя­щий успех: в те­че­ние го­да бы­ла пе­ре­из-

да­на во­семь раз, вы­зва­ла бу­рю по­ри­ца­ния и воз­бу­ди­ла за­висть со­бра­тьев по пе­ру. Имя ав­то­ра, буд­то бы тай­ное, бы­ло у всех на устах. В «Пер­сид­ских пись­мах» кри­ти­ко­ва­лось все: по­ли­ти­ка Лю­до­ви­ка XIV, нра­вы его при­двор­ных, без­за­ко­ния ка­то­ли­че­ских от­цов. Ед­кий са­ти­ри­че­ский пам­флет за­дел за жи­вое выс­ший свет, а сам «паск­ви­лянт» «ис­пы­тал ты­ся­чу непри­ят­но­стей». Во­сточ­ный ко­ло­рит по­вест­во­ва­ния Мон­те­с­кье по­за­им­ство­вал у со­вре­мен­ных ему пу­те­ше­ствен­ни­ков по Пер­сии и по­пу­ляр­ных ав­то­ров Та­вер­нье и Шар­де­на. Его ге­рои – пер­сы Уз­бек и Ри­ка, пу­те­ше­ствуя по Ев­ро­пе, от­сы­ла­ют на ро­ди­ну пись­ма, в ко­то­рых ди­вят­ся мест­ным нра­вам и по­ряд­кам. Пря­мо­ду­шие пер­сид­ских го­стей ока­за­лось опас­ным, а их на­блю­да­тель­ность – чрез­мер­ной. «Фран­цуз­ский ко­роль (го­во­ри­лось в од­ном из «пи­сем») – са­мый мо­гу­ще­ствен­ный мо­нарх в Ев­ро­пе. У него нет зо­ло­тых рос­сы­пей, но он из­вле­ка­ет их из тще­сла­вия сво­их под­дан­ных. Он за­те­вал боль­шие вой­ны, не имея дру­гих ис­точ­ни­ков до­хо­да, кро­ме про­да­жи ти­ту­лов, и бла­го­да­ря чу­ду че­ло­ве­че­ской гор­ды­ни его вой­ска все­гда бы­ли опла­че­ны, кре­по­сти укреп­ле­ны и флот осна­щен». Или в дру­гом «пись­ме»: «го­во­рят, что ха­рак­тер за­пад­ных мо­нар­хов нель­зя узнать до тех пор, по­ка они не прой­дут че­рез два ве­ли­ких ис­пы­та­ния: лю­бов­ни­цу и ду­хов­ни­ка. Вско­ре эти две силы бу­дут ста­рать­ся овла­деть умом ко­ро­ля…» «Пер­сид­ские пись­ма» зву­ча­ли как го­лос дво­рян­ской «фрон­ды» про­тив ста­ро­го ре­жи­ма. Они вы­ра­жа­ли разо­ча­ро­ва­ние фран­цуз­ско­го об­ще­ства в ко­ро­лев­ской вла­сти, и толь­ко то об­сто­я­тель­ство, что ре­гент но­во­го ма­ло­лет­не­го ко­ро­ля не лю­бил Лю­до­ви­ка XIV и был го­тов по­сме­ять­ся над по­кой­ным мо­нар­хом, спас­ло бун­тов­щи­ка и ост­ро­сло­ва Мон­те­с­кье от ка­ры вла­стей.

В ПА­РИЖ

Ли­те­ра­тур­ный успех от­крыл пе­ред Мон­те­с­кье две­ри мно­гих са­ло­нов, в том чис­ле и па­риж­ских. Ему не тер­пе­лось вос­поль­зо­вать­ся пло­да­ми сво­ей, пусть фрон­дер­ской, но все же – сла­вы, и в 1726 го­ду Мон­те­с­кье пе­ре­брал­ся в Па­риж. Рас­ста­ва­ние с Бор­до вы­шло бо­лез­нен­ным – ни ака­де­мия, ни мест­ный парламент не хо­те­ли от­пус­кать его. К то­му же, в то вре­мя в Бор­до при­ни­ма­ли ан­глий­ско­го изоб­ре­та­те­ля. То был некто Ген­рих Сел­ли – уче­ный, при­ду­мав­ший ма­ят­ник для бо­лее точ­но­го опре­де­ле­ния дол­гот на мо­ре. Мон­те­с­кье ис­кренне за­ин­те­ре­со­вал­ся ис­пы­та­ни­я­ми его при­бо­ра и от­сро­чил отъ­езд. Спу­стя неко­то­рое вре­мя неза­дач­ли­вый изоб­ре­та­тель ока­зал­ся на ме­ли и в от­ча­я­нии об­ра­тил­ся к Мон­те­с­кье: «Я страст­но

же­лаю по­ве­сить­ся, но, по­ла­гаю, что не по­ве­сил­ся бы, ес­ли бы имел 100 экю». Ад­ре­сат, па­мя­туя о сво­ем вос­хи­ще­нии бор­до­ски­ми опытами, по­слал эту сум­му, хо­тя по на­ту­ре был до­воль­но при­жи­мист и праг­ма­ти­чен. В пар­ла­мен­те то­же про­ти­ви­лись его ухо­ду, но долж­ность пре­зи­ден­та (она бы­ла соб­ствен­но­стью ди­на­стии Мон­те­с­кье) он все же про­дал с усло­ви­ем, что по­сле его смер­ти она вер­нет­ся к сы­ну. Ис­тин­ной же при­чи­ной от­став­ки на­звал же­ла­ние не за­се­дать, а пи­сать о за­ко­но­да­тель­стве. Мон­те­с­кье не лгал: к два­дца­ти­лет­ним тру­дам над «Ду­хом за­ко­нов» он при­сту­пил имен­но в те дни. Ко­гда по­след­ние фор­маль­но­сти раз­ры­ва бы­ли ула­же­ны, Мон­те­с­кье от­пра­вил­ся в Па­риж, и с тех пор за­вел се­бе при­выч­ку по пол­го­да без­вы­езд­но жить в сто­ли­це. Там его че­сто­лю­бие не до­воль­ство­ва­лось преж­ней сла­вой, и он стал пи­сать по­э­мы в псев­до­клас­си­че­ском ду­хе: «Книд­ский храм», «Пу­те­ше­ствие в Па­фос» и диа­лог «Сул­ла и Эв­крат». В выс­шем све­те лест­но от­зы­ва­лись о при­су­щем ему сти­ле и вос­хи­ща­лись его по­зна­ни­я­ми в ис­то­рии древ­не­го ми­ра, но зна­то­ки, увы, счи­та­ли его по­э­ма­ми не бо­лее чем ли­те­ра­тур­ны­ми по­дел­ка­ми. Впро­чем, они со­слу­жи­ли свою служ­бу – Мон­те­с­кье (прав­да, с тру­дом) был при­нят в Па­риж­скую ака­де­мию. Од­на­ко по­се­ще­ния за­се­да­ний Ака­де­мии, кро­ме ску­ки, ни­че­го не су­ли­ли, и наш ге­рой ре­шил от­пра­вить­ся в пу­те­ше­ствие, дабы оце­нить по­ли­ти­че­ское устрой­ство ев­ро­пей­ских дер­жав, – те­перь этот во­прос вол­но­вал его бо­лее все­го.

ЕВ­РО­ПЕЙ­СКИЙ ВО­ЯЖ

«Смот­реть Ев­ро­пу» он на­чал с Гер­ма­нии и Австрии, но уже в Вене ед­ва не осел на­дол­го. Он ви­дел се­бя на ди­пло­ма­ти­че­ской служ­бе, и ре­шил до­бить­ся по­ста в мест­ном Вер­саль­ском по­соль­стве. Од­на­ко его кан­ди­да­ту­ру там не одоб­ри­ли и, ве­ро­ят­но, за­слу­жен­но: Мон- те­с­кье недо­ста­ва­ло энер­гич­но­сти, сло­вес­ной из­во­рот­ли­во­сти и осо­бо­го ро­да «на­ци­о­наль­но­го эго­из­ма», при­су­ще­го ис­тин­ным ди­пло­ма­там. В его иерар­хии цен­но­стей дух об­ще­ствен­ной спра­вед­ли­во­сти сто­ял пре­вы­ше все­го. Мон­те­с­кье пи­сал: «Ес­ли бы я знал что-ли­бо по­лез­ное для мо­е­го Оте­че­ства, но вред­ное

для Ев­ро­пы и че­ло­ве­че­ства, я смот­рел бы на это как на пре­ступ­ле­ние». В до­ро­ге Мон­те­с­кье при­ме­чал мель­чай­шие по­дроб­но­сти жиз­ни по­се­ща­е­мых им стран. А о дес­по­ти­ях Во­сто­ка, вол­но­вав­ших его ум, вы­спра­ши­вал у мис­си­о­не­ров. Он по­ла­гал, что, толь­ко изу­чив чу­же­зем­цев, мож­но по­нять на­ци­о­наль­ный ха­рак­тер фран­цу­зов. Из Австрии он от­был в Вен­грию, а от­ту­да, ми­нуя Тур­цию, в кон­це 1726 го­да на­пра­вил­ся в Ита­лию. Его днев­ни­ко­вые за­пи­си пест­ре­ли за­ри­сов­ка­ми при­род­ных усло­вий, нра­вов и по­ряд­ков. «На­ро­ды пап­ских вла­де­ний, – за­ме­чал он, – весь­ма бед­ны, и еще бо­лее плу­то­ва­ты… Лю­ди выс­ше­го со­сто­я­ния – здесь вре­мен­ные го­сти. Каж­дый жи­вет как в го­сти­ни­це…» Или: «Прус­ский ко­роль, оза­бо­чен­ный толь­ко мыс­лью со­здать се­бе боль­шое вой­ско, не оста­нав­ли­ва­ет­ся ни пред ка­ким на­си­ли­ем. Ед­ва маль­чик до­стиг­нет де­ся­ти­лет­не­го воз­рас­та, как его уже вер­бу­ют в сол­да­ты. В су­дах Прус­сии си­дят ни­что­же­ства, по­лу­ча­ю­щие 200 фло­ри­нов в год и по­став­лен­ные в необ­хо­ди­мость тор­го­вать пра­во­су­ди­ем». Да­же в гол­ланд­ском Ам­стер­да­ме, выс­шее об­ще­ство ко­то­ро­го Мон­те­с­кье в це­лом на­шел вполне ра­зум­ным, он на­блю­дал «про­даж­ность столь ве­ли­кую, что са­нов­ни­ки вхо­дят в сдел­ку с от­куп­щи­ка­ми на­ло­гов и бе­рут с них взят­ки». Кру­из Мон­те­с­кье по Ев­ро­пе вклю­чал Ита­лию, Фло­рен­цию, Гол­лан­дию, Люк­сем­бург и Ган­но­вер. Всю­ду его охот­но при­ни­ма­ли при дво­рах го­су­да­рей, зна­ко­ми­ли с мест­ны­ми до­сто­при­ме­ча­тель­но­стя­ми и по­ряд­ка­ми. Но ни­где на всем про­тя­же­нии пу­ти он не на­шел то­го, что ис­кал, – мо­нар­хии, про­ник­ну­той ду­хом ра­вен­ства и де­мо­кра­тии. 31 ок­тяб­ря 1729 го­да на ях­те лор­да Че­стер­фил­да Мон­те­с­кье от­плыл в Ан­глию: лорд пред­ло­жил ему по­го­стить в его лон­дон­ском до­ме, сколь­ко друг по­же­ла­ет, – и пу­те­ше­ствен­ник за­дер­жал­ся в Ан­глии на пол­то­ра го­да. Он встре­чал­ся со Свифтом, был на ауди­ен­ции у ко­ро­ле­вы, всту­пил в лон­дон­скую ло­жу ма­со­нов. В Ан­глии он впер­вые на­блю­дал от­кры­тый сво­бод­ный об­раз прав­ле­ния; пар­ла­мент­ский по­ря­док, ко­то­рый до­пус­кал со­стя­за­ния пра­ви­тель­ства и оп­по­зи­ции. Ан­глий­ское пра­во, опи­ра­ю­ще­е­ся на кон­сти­ту­цию, ста­ло для Мон­те­с­кье «ме­ри­лом» ев­ро­пей­ской де­мо­кра­тии. И он оши­боч­но пред­по­ло­жил, что и во Фран­ции воз­мо­жен та­кой же за­кон и по­ря­док. Ре­зю­ми­руя свой во­яж по Ев­ро­пе, Мон­те­с­кье шу­тил: «Гер­ма­ния со­зда­на, что­бы по ней пу­те­ше­ство­вать, Ита­лия – что­бы вре­мен­но про­жи­вать в ней, Ан­глия – что­бы там мыс­лить, Фран­ция –

что­бы жить в ней». Он со­ску­чил­ся по ро­дине, и в ап­ре­ле 1731 го­да, по­сле бо­лее чем трех­лет­не­го от­сут­ствия, вер­нул­ся в род­ной Ла-Бред. Превратнос­ти пу­ти бы­ли по­за­ди, а ки­пы на­пи­сан­ных пу­те­вых за­ме­ток и днев­ни­ко­вых журналов да­ли пи­щу для но­вых идей и по­слу­жи­ли ма­те­ри­а­лом для книг.

ДЕ­РЕ­ВЕН­СКИЕ «РАЗМЫШЛЕНИ­Я О РИМЛЯНАХ»

По­тре­пан­ные во­я­жем че­мо­да­ны Мон­те­с­кье те­перь пы­ли­лись без де­ла. А он, слов­но за­но­во, об­жи­вал столь лю­би­мую с дет­ства ро­до­вую кре­пость. Над во­ро­та­ми, ве­ду­щи­ми к зам­ку, при­ка­зал на­пи­сать сло­ва Го­ра­ция: «О, де­рев­ня, ко­гда я вновь уви­жу те­бя?» Над дру­ги­ми во­ро­та­ми на­чер­тать: «Отра­да хо­зя­и­на». Ря­дом со ста­рым фран­цуз­ским пар­ком с клум­ба­ми был раз­бит 150-гек­тар­ный пей­заж­ный парк, идею ко­то­ро­го вла­де­лец по­за­им­ство­вал в Ан­глии. И, вполне до­воль­ный, Мон­те­с­кье оку­нул­ся в осо­вре­ме­нен­ную ат­мо­сфе­ру род­ной Ги­е­ни. Его пи­са­тель­ский труд не при­но­сил при­бы­ли, в то вре­мя как ви­но из ви­но­град­ни­ков по­ме­стья от­лич­но про­да­ва­лось в Ан­глии и Гол­лан­дии и да­ва­ло нема­лый до­ход. Пи­са­тель вел пе­ре­го­во­ры с кре­стья­на­ми-ви­но­гра­да­ря­ми на их мест­ном гас­кон­ском на­ре­чии, и ни­ко­гда не уез­жал в Па­риж, по­ка не бы­ла сре­за­на по­след­няя гроздь. В Па­ри­же он от­та­чи­вал свои идеи в бе­се­дах с бле­стя­щи­ми ума­ми, а воз­вра­ща­ясь в Ла-Бред, са­дил­ся за ру­ко­пи­си. Здесь, в де­ревне, он скла­ды­вал по фраг­мен­там огром­ную мо­за­и­ку сво­е­го по­ли­ти­ко-пра­во­во­го уче­ния. И здесь же на­пи­сал свои «Размышлени­я о при­чи­нах ве­ли­чия и па­де­ния римлян». В 23-х гла­вах кни­ги Мон­те­с­кье из­ло­жил всю ис­то­рию Ри­ма, точ­нее, фи­ло­со­фию те­че­ния вре­ме­ни – и ан­тич­но­го, и но­во­го. Он пи­сал: «Так как лю­ди име­ли во все вре­ме­на од­ни и те же стра­сти, то, хоть по­во­ды для ве­ли­ких пе­ре­во­ро­тов раз­лич­ны, но при­чи­ны все­гда од­ни и те же». За гра­ни­цей «Размышлени­я…» име­ли нема­лый успех: в Гол­лан­дии мгно­вен­но разо­шлись три из­да­ния, в Прус- сии сам ко­роль Фри­дрих Ве­ли­кий ис­пещ­рял тек­сты по­мет­ка­ми и ком­мен­та­ри­я­ми. Идеи Мон­те­с­кье об эко­но­ми­че­ском кри­зи­се как при­чине па­де­ния им­пе­рии, об ис­то­ках за­во­е­ва­тель­ной по­ли­ти­ки римлян бы­ли но­ва­тор­ски­ми и, несо­мнен­но, вер­ны­ми. Од­на­ко в па­риж­ских са­ло­нах у фи­ло­со­фа на­шлось боль­ше недоб­ро­же­ла­те­лей, чем сто­рон­ни­ков: его «Пер­сид­ские пись­ма» на­зы­ва­ли «ве­ли­чи­ем» ав­то­ра, а «Размышлени­я…» –

его «упад­ком». Уязв­лен­ный хо­лод­ным при­е­мом, наш ге­рой умолк, и в те­че­ние по­сле­ду­ю­щих де­ся­ти лет не из­дал ни­че­го сто­я­ще­го.

«О ДУ­ХЕ ЗА­КО­НОВ»

«Ты­ся­чу раз я бро­сал на ве­тер ли­сты, ис­пи­сан­ные мною. Я на­хо­дил ис­ти­ну с тем лишь, что­бы сно­ва по­те­рять ее…» – в от­ча­я­нии пи­сал Мон­те­с­кье. Ему ис­пол­ни­лось со­рок лет, и он ра­бо­тал над глав­ным тру­дом сво­ей жиз­ни. Впро­чем, идея тру­да «О ду­хе за­ко­нов» за­ро­ди­лась у пи­са­те­ля в дни ран­ней юно­сти, ко­гда он за­дал­ся во­про­сом о су­ти на­ка­зов – бо­же­ствен­ных и зем­ных: «В ос­но­ве есте­ствен­ных за­ко­нов ле­жит спра­вед­ли­вость, – рас­суж­дал он, – но, что­бы от- крыть тай­ну за­ко­нов че­ло­ве­че­ско­го об­ще­ства, нуж­но углу­бить­ся в ис­то­рию и ис­кать раз­гад­ки там». В 1743 го­ду Мон­те­с­кье уеди­нил­ся в сво­ем по­ме­стье и в те­че­ние по­сле­ду­ю­щих несколь­ких лет му­чи­тель­но ис­сле­до­вал свой пред­мет, про­дви­га­ясь в ма­те­ри­а­ле ско­рее по на­и­тию, чем по пла­ну. Он замахнулся на вы­со­кую цель – «про­ник­нуть в каж­дое го­су­дар­ство, сде­лать­ся его граж­да­ни­ном, что­бы каж­дой на­ции ука­зать на смысл ее обы­ча­ев и пра­вил; и объ­яс­нить на­ро­дам, как гиб­нут и со­хра­ня­ют­ся го­су­дар­ства». Он об­ра­тил­ся к са­мым пер­вым дням ис­то­рии, и дав во­лю фан­та­зии, об­ри­со­вал за­ко­ны то­го вре­ме­ни: «за­кон ми­ра», ко­то­ро­му сле­ду­ют все лю­ди, по­ка они сла­бы и раз­об­ще­ны, и «за­кон вой­ны», всту­па­ю­щий в си­лу, ко­гда од­ни чле­ны об­ще­ства чув­ству­ют се­бя силь­нее дру­гих. Мон­те­с­кье на­шел, что за­ко­ны раз­ных дер­жав несхо­жи – ведь лю­ди, пи­сав­шие их, об­ла­да­ли от­лич­ны­ми друг от дру­га тем­пе­ра­мен­та­ми, жи­ли в раз­ном климате и сле­до­ва­ли каж­дый сво­им ре­ли­ги­оз­ным и на­ци­о­наль­ным обы­ча­ям. Но где бы ни

бы­ла рас­по­ло­же­на стра­на, ее вла­сти­те­ли из­би­ра­ли од­ну из трех форм прав­ле­ния: де­мо­кра­тию, мо­нар­хию или дес­по­тию. При­чем де­мо­кра­тия ка­за­лась луч­ше про­чих: она сто­я­ла (по мне­нию Мон­те­с­кье) на прин­ци­пах доб­ро­де­те­ли, в то вре­мя как мо­нар­хия ру­ко­вод­ство­ва­лась че­стью, а в дес­по­тии пра­вил страх. «Пор­ча каж­до­го пра­ви­тель­ства, – вер­но под­ме­чал Мон­те­с­кье, – на­чи­на­ет­ся с пор­чи его прин­ци­пов». Он от­крыл ми­ру свою зна­ме­ни­тую тео­рию раз­де­ле­ния вла­стей и до­ка­зал, что для бла­га граж­дан за­ко­но­да­тель­ная, ис­пол­ни­тель­ная и су­деб­ная вла­сти не долж­ны при­над­ле­жать од­но­му ли­цу или пра­вя­ще­му ор­га­ну. «Го­су­да­ри, – пи­сал он, – стре­мив­ши­е­ся к дес­по­тиз­му, на­чи­на­ли с то­го, что объ­еди­ня­ли в сво­ем ли­це все от­дель­ные вла­сти». «Все лю­ди рав­ны в рес­пуб­ли­кан­ских го­су­дар­ствах, они рав­ны и в дес­по­ти­че­ских го­су­дар­ствах, – под­во­дил итог Мон­те­с­кье, – в пер­вом слу­чае они рав­ны, по­то­му что они – все, во вто­ром – по­то­му, что они ни­что. Сво­бо­да граж­да­ни­на есть пра­во де­лать все, что не за­пре­ще­но за­ко­ном. И вся­кий че­ло­век обя­зан под­чи­нять­ся граж­дан­ско­му пра­ву той стра­ны, в ко­то­рой жи­вет». Пер­вые стра­ни­цы тру­да Мон­те­с­кье вы­шли яс­ны­ми, мыс­ли ав­то­ра бы­ли из­ло­же­ны по­сле­до­ва­тель­но, а те­ма раз­ви­ва­лась ло­гич­но. Но чис­ло то­мов рос­ло – и Мон­те­с­кье те­рял стер­жень по­вест­во­ва­ния, ухо­дил в от­ступ­ле­ния, уто­пал в де­та­лях. Это оже­сто­ча­ло его ум, ли­ша­ло сил и вдох­но­ве­нья. Его гла­за уста­ли и ослаб­ли, пи­сать он уже не мог, и дик­то­вал сек­ре­та­рям, те­перь без­вы­езд­но жи­ву­щим в его зам­ке.

«Моя жизнь про­дви­га­ет­ся впе­ред, а ра­бо­та – на­зад, – пи­сал он в 1745 го­ду, – по­след­няя кни­га о фе­о­да­лиз­ме со­вер­шен­но из­ну­ри­ла ме­ня: ее хва­тит на три ча­са чте­ния, но мои во­ло­сы от та­ких тру­дов по­се­де­ли. Эта ра­бо­та ед­ва ме­ня не уби­ла, – за­клю­ча­ет он, по­лу­чив кор­рек­ту­ру, – я хо­чу от­дох­нуть, я боль­ше не бу­ду ра­бо­тать». «О ду­хе за­ко­нов» вы­шла в Же­не­ве в но­яб­ре 1748 го­да. На ти­туль­ном ли­сте не сто­я­ло име­ни Мон­те­с­кье, но тай­ной оно не бы­ло. А са­мо­му ав­то­ру кра­моль­ной кни­ги, как «свет­ско­му че­ло­ве­ку, ко­то­рый нра­вит­ся в об­ще­стве», уда­ва­лось бла­го­по­луч­но из­бе­гать непри­ят­но­стей. Вско­ре в са­ло­нах за­го­во­ри­ли о фи­ло­со­фе-бун­тов­щи­ке, кри­ти­ко­ва­ли идею о вли­я­нии кли­ма­та на че­ло­ве­че­ские нра­вы, и да­же Воль­тер под пред­ло­гом за­щи­ты Мон­те­с­кье об- ру­шил­ся на него за недо­ста­ток си­сте­мы и по­ряд­ка. И, тем не ме­нее, в те­че­ние двух лет «О ду­хе за­ко­нов» пе­ре­из­да­ли два­дцать два ра­за. Кни­гу пе­ре­ве­ли на все ев­ро­пей­ские язы­ки. Вос­тор­жен­ных по­чи­та­те­лей у Мон­те­с­кье со вре­ме­нем при­бы­ло, и они до­ку­ча­ли ему да­же в его де­ре­вен­ском уеди­не­нии. Но он не при­ни­мал по­зы су­ро­во­го и стро­го­го фи­ло­со­фа, а оста­вал­ся пол­ным жиз­ни и лю­без­ным фран­цу­зом. Труд свой он до по­след­них дней счи­тал неокон­чен­ным, и все стре­мил­ся впи­сать в него но­вые стра­ни­цы.

ГИЕНСКИЙ ОТ­ШЕЛЬ­НИК

Утом­лен­ный в рав­ной ме­ре и сво­им успе­хом, и брюз­жа­ни­ем за­вист­ни­ков, Мон­те­с­кье укрыл­ся от на­зой­ли­во­го све­та в род­ную Ги­ень. Ему ис­пол­ни­лось 59 лет, он

был вполне здо­ров и бодр, и толь­ко гас­ну­щее зре­ние (оба гла­за по­ра­зи­ла катаракта) не поз­во­ля­ло вполне от­дать­ся ли­те­ра­тур­ным тру­дам. И все же он на­дик­то­вал на­ча­ло ис­то­рии Те­одо­ри­ха Ост­гот­ско­го, со­чи­нил по­весть в во­сточ­ном ду­хе «Ар­зас и Исме­ния», взял­ся пе­ре­би­рать свои пу­те­вые за­мет­ки и пра­вить «О ду­хе за­ко­нов». Го­то­вил он и «Опыт о вку­се», поз­же во­шед­ший в седь­мой том фран­цуз­ской «Эн­цик­ло­пе­дии». В 1754 го­ду его мир­ный до­суг вне­зап­но по­тре­во­жи­ла дур­ная весть: некий Ла-Бо­мель, про­фес­сор уни­вер­си­те­та в Дан­не­мар­ке, от­кры­то вы­сту­пил в за­щи­ту «О ду­хе за­ко­нов», за что и по­пла­тил­ся за­клю­че­ни­ем в Ба­сти­лию. Мон­те­с­кье не мог оста­вить в бе­де еди­но­мыш­лен­ни­ка, пус­кай и незна­ко­мо­го, и немед­лен­но от­пра­вил­ся в Па­риж. В сто­ли­це он на­шел за­ступ­ни­ков из чис­ла вли­я­тель­ных особ и су­мел до­бить­ся осво­бож­де­ния про­фес­со­ра. Мон­те­с­кье по­то­ро­пил­ся бы­ло до­мой, но на­зой­ли­вый свет не же­лал от­пус­кать пи­са­те­ля. «Я в хо­ду в боль­шом све­те, очень раз­бра­сы­ва­юсь. Пре­бы­ва­ние в сто­ли­це при­ве­дет ме­ня к мо­ги­ле, пус­кай и по пу­ти, усе­ян­но­му цве­та­ми», – жа­ло­вал­ся он в пись­ме сво­е­му при­я­те­лю. К несча­стью, все имен­но так и ста­лось: вско­ре Мон­те­с­кье про­сту­дил­ся и за­бо­лел. При­гла­шен­ный к ба­ро­ну сто­лич­ный док­тор на­шел у него силь­ней­шее вос­па­ле­ние лег­ких. Весть о бо­лез­ни фи­ло­со­фа раз­ле­те­лась по Па­ри­жу, и сам ко­роль Лю­до­вик XV по­сы­лал спра­вить­ся о его здоровье. Од­на­ко да­же уси­лия луч­ших па­риж­ских ле­ка­рей не име­ли успе­ха, и 10 фев­ра­ля 1755 го­да Мон­те­с­кье умер. По­сле Ве­ли­кой фран­цуз­ской бур­жу­аз­ной ре­во­лю­ции его мо­ги­лу так и не смог­ли отыс­кать: мас­сы ре­во­лю­ци­он­ных воль­но­дум­цев, ко­то­рым пи­са­тель слу­жил сво­и­ми тру­да­ми, не по­ща­ди­ли ее. Но над иде­я­ми Мон­те­с­кье тол­па ван­да­лов бы­ла не власт­на: они об­ре­ли си­лу за­ко­на в Кон­сти­ту­ции Фран­цуз­ской рес­пуб­ли­ки.

P.S.

В 1765 го­ду им­пе­ра­три­ца Ека­те­ри­на II пи­са­ла фран­цуз­ско­му про­све­ти­те­лю д’Алам­бе­ру, что го­то­вит некий труд дер­жав­ной важ­но­сти: «В нем вы уви­ди­те, как для поль­зы мо­ей им­пе­рии я обо­бра­ла Мон­те­с­кье. На­де­юсь, ес­ли с то­го све­та он уви­дел бы ме­ня ра­бо­та­ю­щею, то про­стил бы мне этот пла­ги­ат во имя бла­га 20 мил­ли­о­нов че­ло­век...» Им­пе­ра­три­ца не по­ску­пи­лась на ци­таты: из 526 ста­тей сво­е­го ре­фор­ма­тор­ско­го «На­ка­за» 245 спи­са­ла у фи­ло­со­фа... А спу­стя еще 20 лет кни­га «О ду­хе за­ко­нов» на­шла дру­гих при­вер­жен­цев – те­перь за оке­а­ном, где ста­ла ос­но­вой для Кон­сти­ту­ции и «Де­кла­ра­ции неза­ви­си­мо­сти» Со­еди­нен­ных Шта­тов Аме­ри­ки.

МОН­ТЕ­С­КЬЕ За­мок Ла-Бред на ста­рин­ной гра­вю­ре (на стра­ни­це сле­ва) и на со­вре­мен­ной фо­то­гра­фии

Свер­ху вниз: иезу­ит­ский кол­леж в Жю­льи; фрон­тис­пис с порт­ре­том ав­то­ра и титульный лист лон­дон­ско­го из­да­ния «О ду­хе за­ко­нов»

Стра­ни­ца Эн­цик­ло­пе­ди­че­ско­го сло­ва­ря со ста­тьей Мон­те­с­кье «Опыт о вку­се»«ДЛИ­ТЕЛЬ­НОЕ ОД­НО­ОБ­РА­ЗИЕ ДЕ­ЛА­ЕТ ВСЕ НЕВЫ­НО­СИ­МЫМ: ОДИ­НА­КО­ВОЕ ПО­СТРО­Е­НИЕ ПЕ­РИ­О­ДОВ В РЕ­ЧИ ПРО­ИЗ­ВО­ДИТ ГНЕ­ТУ­ЩЕЕ ВПЕ­ЧАТ­ЛЕ­НИЕ, ОД­НО­ОБ­РА­ЗИЕ РАЗ­МЕ­РА И РИФМ ВНО­СИТ СКУ­КУ В ДЛИН­НУЮ ПО­Э­МУ. ЕС­ЛИ ОТ МОСК­ВЫ ДО ПЕ­ТЕР­БУР­ГА ДЕЙ­СТВИ­ТЕЛЬ­НО ПРО­ВЕ­ЛИ ЗНА­МЕ­НИ­ТУЮ ДО­РО­ГУ, ТО ПУ­ТЕ­ШЕ­СТВЕН­НИК, ЕДУ­ЩИЙ МЕЖ­ДУ ДВУ­МЯ РЯ­ДА­МИ ЕЕ ДЕ­РЕ­ВЬЕВ, ДОЛ­ЖЕН ПО­ГИ­БАТЬ ОТ СКУ­КИ; А ТОТ, КТО ДОЛ­ГО ПУ­ТЕ­ШЕ­СТВО­ВАЛ ПО АЛЬПАМ, СПУ­СТИТ­СЯ В ДО­ЛИ­НУ ПРЕСЫЩЕННЫ­Й СА­МЫ­МИ ЖИ­ВО­ПИС­НЫ­МИ ЛАНД­ШАФ­ТА­МИ, СА­МЫ­МИ ОЧА­РО­ВА­ТЕЛЬ­НЫ­МИ ВИ­ДА­МИ…» / «ОПЫТ О ВКУ­СЕ»

Кар­та де­пар­та­мен­та Жи­рон­да. XVIII век

Мес­си Верне. «Порт Бор­до». 1758

Ан­ту­ан Ку­а­пель(?). «Лю­до­вик XIV при­ни­ма­ет пер­сид­ских по­слов». 1715

Свер­ху вниз: Шарль­Луи де Се­кон­да, ба­рон де Ла-Бред и де Мон­те­с­кье; ил­лю­стра­ция к «Пер­сид­ским пись­мам»

«ДЛЯ ГРАЖ­ДА­НИ­НА ПО­ЛИ­ТИ­ЧЕ­СКАЯ СВО­БО­ДА ЕСТЬ ДУ­ШЕВ­НОЕ СПО­КОЙ­СТВИЕ, ОС­НО­ВАН­НОЕ НА УБЕЖ­ДЕ­НИИ В СВО­ЕЙ БЕЗ­ОПАС­НО­СТИ. ЧТО­БЫ ОБ­ЛА­ДАТЬ ЭТОЙ СВО­БО­ДОЙ, НЕОБ­ХО­ДИ­МО ТА­КОЕ ПРАВ­ЛЕ­НИЕ, ПРИ КО­ТО­РОМ ОДИН ГРАЖ­ДА­НИН МО­ЖЕТ НЕ БО­ЯТЬ­СЯ ДРУ­ГО­ГО ГРАЖ­ДА­НИ­НА. (…) ВСЕ ПО­ГИБ­ЛО БЫ, ЕС­ЛИ БЫ В ОД­НОМ И ТОМ ЖЕ ЛИ­ЦЕ ИЛИ УЧРЕ­ЖДЕ­НИИ, СО­СТАВ­ЛЕН­НОМ ИЗ СА­НОВ­НИ­КОВ, ИЗ ДВО­РЯН ИЛИ ПРО­СТЫХ ЛЮ­ДЕЙ, БЫ­ЛИ СО­ЕДИ­НЕ­НЫ ЭТИ ТРИ ВЛА­СТИ: ВЛАСТЬ СО­ЗДА­ВАТЬ ЗА­КО­НЫ, ВЛАСТЬ ПРИ­ВО­ДИТЬ В ИС­ПОЛ­НЕ­НИЕ ПО­СТА­НОВ­ЛЕ­НИЯ ОБ­ЩЕ­ГО­СУ­ДАР­СТВЕН­НО­ГО ХА­РАК­ТЕ­РА И ВЛАСТЬ СУ­ДИТЬ ПРЕ­СТУП­ЛЕ­НИЯ ИЛИ ТЯЖ­БЫ ЧАСТ­НЫХ ЛИЦ» / «О ДУ­ХЕ ЗА­КО­НОВ» Па­но­ра­ма Па­ри­жа. XVIII век

Свер­ху вниз: ра­туш­ная пло­щадь в Ам­стер­да­ме; ком­плекс им­пе­ра­тор­ских ко­ню­шен в Вене. Гравюра. Ок. 1720 МОН­ТЕ­С­КЬЕ

Жан-Ба­тист Грез. «Счастливая се­мья»

Жан-Ба­тист Грез. «Фи­ло­соф»

И В ТОМ СЛУ­ЧАЕ, ЕС­ЛИ СУ­ДЕБ­НАЯ ВЛАСТЬ НЕ ОТ­ДЕ­ЛЕ­НА ОТ ВЛА­СТИ ЗА­КО­НО­ДА­ТЕЛЬ­НОЙ И ИС­ПОЛ­НИ­ТЕЛЬ­НОЙ. ЕС­ЛИ ОНА СО­ЕДИ­НЕ­НА С ЗА­КО­НО­ДА­ТЕЛЬ­НОЙ ВЛА­СТЬЮ, ТО ЖИЗНЬ И СВО­БО­ДА ГРАЖ­ДАН ОКА­ЖУТ­СЯ ВО ВЛА­СТИ ПРО­ИЗ­ВО­ЛА, ИБО СУ­ДЬЯ БУ­ДЕТ ЗА­КО­НО­ДА­ТЕ­ЛЕМ. ЕС­ЛИ СУ­ДЕБ­НАЯ ВЛАСТЬ СО­ЕДИ­НЕ­НА С ИС­ПОЛ­НИ­ТЕЛЬ­НОЙ, ТО СУ­ДЬЯ ПО­ЛУ­ЧА­ЕТ ВОЗ­МОЖ­НОСТЬ СТАТЬ УГНЕТАТЕЛЕ­М» / «О ДУ­ХЕ ЗА­КО­НОВ» Сле­ва на­пра­во: Джо­на­тан Свифт; Воль­тер; лорд Че­стер­филд

«ЕС­ЛИ ВЛАСТЬ ЗА­КО­НО­ДА­ТЕЛЬ­НАЯ И ИС­ПОЛ­НИ­ТЕЛЬ­НАЯ БУ­ДУТ СО­ЕДИ­НЕ­НЫ В ОД­НОМ ЛИ­ЦЕ ИЛИ УЧРЕ­ЖДЕ­НИИ, ТО СВО­БО­ДЫ НЕ БУ­ДЕТ, ТАК КАК МОЖ­НО ОПА­САТЬ­СЯ, ЧТО ЭТОТ МО­НАРХ ИЛИ СЕ­НАТ СТА­НЕТ СО­ЗДА­ВАТЬ ТИРАНИЧЕСК­ИЕ ЗА­КО­НЫ ДЛЯ ТО­ГО, ЧТО­БЫ ТАК ЖЕ ТИРАНИЧЕСК­И ПРИ­МЕ­НЯТЬ ИХ. НЕ БУ­ДЕТ СВО­БО­ДЫ

Пло­щадь Ба­сти­лии и Ба­сти­лия со сто­ро­ны во­рот Сан-Ан­ту­ан

Newspapers in Russian

Newspapers from Ukraine

© PressReader. All rights reserved.